Время ведьм

Лучший способ пройти по заминированному полю — это думать только о фиалках.

© Бертран Блие «Вальсирующие, или Похождения чудаков»

      — Поздравляю, — Ксенофилиус медленно обернулся от зашторенного окна. — Теперь мы — святое семейство.       Алиса нервно хихикнула.       В гостиной пахло ландышами и крепким черным чаем — Августа сама заварила его и разливала по чашкам, не доверяя это даже невестке.       Луна сидела на диване, прижимаясь к Пандоре и пряча лицо у нее на груди. Пандора обнимала дочь, мерно покачиваясь и перебирая ее светлые пряди.       Невилл замер у каминной полки, чувствуя себя неуклюжим и совершенно лишним. Ему отчаянно хотелось подойти к Луне, забрать ее у матери, спрятать в своих руках, но он видел, как крепко она держится за Пандору, и не решался нарушить этот кокон. Ладони все еще зудели от остаточного магического разряда, и он боялся, что если прикоснется к чему-то сейчас, из ковра снова полезут цветы.       Фрэнк тем временем методично обследовал нижние полки буфета.       — Где он… Я же сам видел, как плотник делал здесь двойное дно…       — Фрэнк! — Алиса возникла за его плечом так внезапно, что он едва не опрокинул тяжелый подсвечник. — Сядь на место.       — Алиса, ради всего святого, — взмолился он, выпрямляясь и потирая затылок. — Мне нужно успокоить нервы. У меня до сих пор перед глазами белые пятна.       — Святым не положено пахнуть спиртным, — зашипела на него Алиса, хватая за обшлаг куртки и заставляя повернуться к столу. — Если от отца констебля будет нести перегонным кубом, завтра нас объявят не святыми, а одержимыми винным бесом. Пей чай. Матушка заварила его так, что он мертвого поднимет.       Фрэнк обреченно поплелся к столу под тяжелым взглядом Августы.       — На самом деле, — Ксенофилиус подошел к столу, потирая длинные пальцы, — это был выдающийся эксперимент. С точки зрения биологии — феноменально. Знаешь ли ты, Невилл, что нарушил ритмы самой природы? Дикая земляника зацветет лишь через пару недель, а ягод придется ждать до солнцестояния. Фиалки… ну, фиалки еще могли бы задержаться в тени оврагов, если бы весна была холодной. Но ландыши?       Невилл смущенно опустил глаза. В памяти всплыли слова Луны о Статуте, о карателях Совета, о тех, кто хранит Секретность огнем и забвением… Если они поймут, что здесь произошел бесконтрольный Прорыв… что тогда?       — А если… — его голос предательски дрогнул. — Если придут Инквизиторы? Из Совета? Мы ведь… мы нарушили все, что можно.       — Инквизиторы Совета, — саркастически хмыкнула Августа, — приходят тогда, когда на площади громоздятся горы трупов. Если бы ты вывернул этот молитвенный дом наизнанку и превратил всех прихожан в соляные столпы, они были бы здесь к ужину, но цветы их не интересуют. Да, внимание ты привлек, спору нет, но, поверь мне, Инквизиторы и без тебя наблюдают за Сейлемом и всей этой нелепой охотой на ведьм.       — Наблюдают? — похолодел Невилл.       — О, скорее всего, просто смеются, — презрительно фыркнула бабушка. — Для Совета Сейлем — это цирк уродов, где магглы с упоением уничтожают друг друга за то, чего у них нет и никогда не было, и пока мы не начнем открытую войну, им все равно, цветут у тебя под ногами фиалки или чертополох.       — Магглы? — переспросил он, чувствуя себя глупо.       — Так в Британии называли тех, кто лишен искры, — объяснила Алиса. — Это люди без магии.       — О, и эти самые люди без магии тащат нам еду, — заметил Ксенофилиус, снова приподняв край занавески. — В огромных количествах, надо сказать. Поразительно; они боятся того, чего не понимают, но как только это непонятное надевает маску святости, они начинают стремиться к нему, как мотыльки к свече, и несут подношения, чтобы откупиться от собственного ужаса. Там столько, что нам хватило бы на осаду. Кажется, кто-то даже принес оленью ногу.       Фрэнк тяжело поднялся, поправляя пояс. Вид у него был решительный — если виски в этом доме не найти, то хотя бы оленья нога поможет вернуть ощущение реальности.       — Хватит их рассматривать. Если мы не покажемся, они начнут петь псалмы под окнами, а у меня и так голова раскалывается. Невилл, вставай и постарайся не выглядеть так, будто ты ждешь нападения. Ты теперь опора святой заступницы.       Стараясь унять дрожь в коленях, Невилл расправил плечи и шагнул вслед за отцом. Прохладный вечерний воздух Сейлема ударил в лицо, принося с собой запах соли, сырой земли и все тех же ландышей, аромат которых, казалось, теперь навечно въелся в древесину порога.       Десятки людей за низкой калиткой и на улице застыли, словно по команде. Мужчины медленно стянули шляпы. Женщины прижали руки к груди.       — Как она? — прозвучал чей-то надтреснутый голос из глубины. — Жива ли заступница?       — Господь сохранил ее? — подхватил женский голос, полный слез.       Ксенофилиус выступил вперед, прислонился к косяку, и его плечи бессильно опустились.       — Она спит…       Невилл поразился перемене — он знал, что старший Лавгуд гениальный ученый, но не подозревал, что тот еще и гениальный актер. Впрочем, он не совсем играл, Луне все еще было плохо, и там, в зале, тоже. Умереть от испуга она не могла — Невилл на это надеялся — но она до сих пор не пришла в себя от потрясения.       — Моя бедная девочка… она истощена, — Ксено прикрыл глаза ладонью. — Чудо — это тяжелая ноша для смертного тела. Она отдала все, что у нее было, чтобы весна пробилась сквозь тьму того зала… Ей нужен покой, — он чуть слышно всхлипнул. — Только молитвы и тишина. Она просила передать, что видит вашу любовь, но силы покинули ее.       Толпа отозвалась горестным стоном. Женщины начали истово креститься. Кто-то зашептал молитву о здравии.       — Помоги вам Бог, мистер Лавгуд! — крикнул старый плотник из конца улицы. — Мы будем стоять здесь тихо, как мыши! Пусть отдыхает, голубушка!       Фрэнк сосредоточенно кивнул сыну.       — Помоги мне, Невилл.       Они начали быстро заносить подношения — оленью ногу, завернутую в чистую мешковину, корзины с теплым еще хлебом, тяжелые круги сыра. Невилл подхватил сразу два плетеных короба. Когда последняя корзина с яйцами оказалась в прихожей, Фрэнк коротко поклонился людям и решительно закрыл дверь.       В доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Ксенофилиус тут же выпрямился и вытер воображаемую слезу.       — Отличная оленина, — заметил он, заглядывая в мешок. — И, кажется, в той корзине есть домашнее масло. Невилл, у тебя очень убедительно дрожал подбородок. Это добавило нашей легенде необходимых красок.       Невилл стоял в прихожей, глядя на гору еды, и чувствовал, как внутри него растет странное холодное одиночество. Они спаслись, Луну не забрали, но что теперь?       Их дом окружали безумные пуритане, уверовавшие в чудо. Луна все еще тряслась в руках у матери и даже не поднимала голову, и не сказала ни слова, и, хотя Ксенофилиус не был бы так спокоен, если бы с его дочерью происходило что-то плохое… все равно Невилл за нее боялся. Луна казалась ему призраком, ускользающим сквозь пальцы.       Фрэнк подошел к сыну и несильно толкнул его плечом в плечо, вырывая из оцепенения.       — Не стой столбом. Заноси остальное на кухню. Мать и Августа уже начали разбирать корзины.       — Отец, — тихо позвал Невилл, перехватывая тяжелый ящик с яблоками. — Она даже не посмотрела на меня с того момента, как мы вышли из суда.       Взгляд Фрэнка смягчился.       — Ей просто нужно время. Дай ей осознать, что виселица исчезла. С ней все хорошо — посмотри на Ксено.       Невилл перевел взгляд на тестя. Ксенофилиус сидел у стола, задумчиво рассматривая узор на фарфоровой чашке — не дергался, не суетился и даже не пытался подойти к дочери.       — Иди, помоги матери с ужином, — добавил Фрэнк, подталкивая сына в сторону кухни. — Нам всем нужно почувствовать вкус обычной еды, чтобы не сойти с ума.       На кухне кипела жизнь. Алиса с решительным видом потрошила принесенную оленину, Августа методично нарезала хлеб.       — Невилл, начисти картофель, — бросила бабушка, даже не глядя на него. — И не смей его исцелять или заставлять цвести. Просто чисти ножом, как обычный человек.       Он взял нож, сел в углу и начал методично счищать кожуру, слушая, как за окном постепенно затихает шепот толпы.       Все это было как какой-то странный сон — крики в церкви, сияние, цветы… его магия… он так хотел, чтобы эта магия проснулась, он делал все, что мог, он думал, что будет сложно, а оказалось, что это даже проще, чем моргнуть. Подумать, пожелать — и все. Этого оказалось достаточно. Никаких Черных Книг, дьяволов и росписей собственной кровью… просто потому, что это было в его крови с самого рождения.       За стеной слышались голоса — Ксенофилиус и Пандора говорили о чем-то с Луной. Или друг с другом. Или друг с другом, но чтобы она слышала. Голоса звучали нарочито спокойно и четко.       — …я совершенно уверен, что твой синий флакон с лавандой мы поставили на полку у окна. Я еще тогда подумал, что если солнце будет припекать, комната наполнится запахом летнего луга. Невилл так старался все подготовить к твоему переезду, что, кажется, даже натер воском каждую ступеньку.       — Не каждую, — мягко поправила Пандора, и Невилл услышал шуршание ткани — должно быть, она поправляла на дочери шаль. — На третьей сверху все еще осталась та крошечная зазубрина. Луна, ты же видела ее сегодня утром? Когда выбирала, какие туфли надеть в… — она на секунду запнулась, обходя слово «суд», — надеть для выхода в город.       Наступила тишина. Невилл замер.       — Видела, — голос Луны прозвучал все еще тихо, но уже не так отрешенно. — Я едва не зацепилась подолом. Невилл сказал, что завтра же ее зашкурит.       — Вот видишь, — подхватил Ксено. — Тебе завтра придется за ним присматривать, иначе он от усердия сточит всю лестницу. А еще я видел в кладовой семена, которые мы привезли из нашего сада. Невилл выделил под них целый стеллаж. Он ждет, когда ты решишь, где в этом доме будет твой личный сад.       — Завтра, — повторила Луна. — Завтра я посмотрю, где больше солнца.       Невилл опустил голову, чувствуя, как лед внутри тает. Они возвращали ее, они напоминали, что она здесь хозяйка, что у нее есть флаконы с маслом, зазубрины на лестнице, муж, который готов шкурить ступени до бесконечности, и семена, которые ждут своей земли… и она отвечала. Впервые за часы он услышал ее голос.       Конечно, он хотел бы сам выманить ее из этой темноты — ворваться в гостиную, опуститься перед ней на колени, взять ее ледяные ладони в свои и говорить, говорить, пока ее взгляд не станет ясным… но, слушая мерное бормотание Ксенофилиуса, Невилл понимал: он бы все испортил. Он источал тревогу, он сам был слишком напуганным, он бы начал спрашивать, как она, не болит ли чего, не страшно ли ей… и она бы снова вспомнила тот зал.       Отец Луны же действовал как опытный садовник с нежным ростком — не тянул вверх силой, но создавал условия, чтобы цветок сам захотел раскрыться.       — …и ты только посмотри на это изобилие, — снова донеслось из гостиной. — Твои новые соседи, оказывается, на редкость запасливые люди. Я насчитал три головки сыра, и одна из них — острая, с южных пастбищ, которую ты любишь к завтраку. И оленья нога. Ты представляешь, какая она сочная? Если запечь ее с травами, аромат дойдет до самого Бостона. Там даже черничное варенье есть.       — Черничное? — голос Луны прозвучал уже совсем близко к дверям кухни.       — Именно, — мягко подтвердила Пандора, приобняв дочь за плечи и направляя ее к свету кухонных свечей. — И прямо сейчас Алиса с Августой готовят ужин из всего этого богатства. Фрэнк разводит огонь, а Невилл…       Дверь медленно распахнулась, открывая Луне вид на ее мужа.       — Невилл чистит столько картошки, — продолжила Пандора с легкой улыбкой, — что нам определенно понадобится помощь, чтобы все это съесть. Мы сейчас все вместе сядем за стол. Вся семья. Будет горячее мясо, хлеб и то самое варенье.       Луна замерла в дверном проеме. Посмотрела на гору очищенных овощей, потом на сосредоточенное лицо Невилла, потом на его руки и снова на лицо.       — У тебя нос в муке, — тихо сказала она. — Или в крахмале.       Невилл порывисто вытер лицо рукавом, окончательно размазав пятно.       Августа с грохотом поставила блюдо в центр стола, окончательно разбивая остатки торжественной тишины.       — Хватит разговоров, — распорядилась она, окинув всех взглядом. — Ксено, прекрати размахивать руками, ты не на кафедре. Садитесь.       Семья начала рассаживаться. Ксенофилиус тут же принялся с интересом разглядывать корзинку с хлебом, словно искал в ней скрытые смыслы, Пандора усадила Луну рядом с Невиллом. Алиса начала разливать густую похлебку. Фрэнк отодвинул стул для жены, тоскливо глядя в сторону буфета.       Августа опустилась во главе стола с грацией королевы.       Невилл украдкой наблюдал за Луной, ожидая, что она будет лишь ковыряться в еде, но, к его глубочайшему изумлению и облегчению, она начала есть. Сначала осторожно отломила край теплого и еще хрустящего хлеба, а затем, словно убедившись, что еда настоящая и не превратится в лепестки ландышей, принялась за похлебку. В в том, как она подносила ложку к губам и как зажмурилась, пробуя острую головку сыра, было столько жизни, что Невилл сам не заметил, как начал улыбаться.       — Это… очень вкусно, — проговорила Луна между двумя кусочками хлеба. — У сыра вкус солнечного полудня.       Ксенофилиус просиял так, будто это он сам только что изобрел сыроварение.       — Я же говорил! Биологическая потребность в калориях — лучший способ победить экзистенциальный кризис! Пандора, дорогая, передай мне соус, кажется, оленина требует финального штриха.       Фрэнк в очередной раз бросил почти молящий взгляд в сторону буфета, где, по его расчетам, за двойной стенкой томилась бутылка старого доброго лекарства от стресса, но, встретившись взглядом с Алисой, покорно потянулся за кувшином с холодным чаем.       — Раз наша заступница вернулась в мир смертных и даже оценила подношения, — начала Августа, — нам пора обсудить, как вести себя с теми, кто дежурит за калиткой. С этого момента любая случайность в этом доме должна выглядеть как воля Провидения. Сейлемские магглы одержимы, и теперь придут к нам за каждым чихом.       — Бабушка, мы не можем просто… — начал было Невилл.       — Можем и будем, — отрезала она. — Луна — просто будь собой. Твоя… манера изъясняться — это именно то, что нужно этим фанатикам. Чем меньше они тебя понимают, тем больше верят, что с твоих губ слетает глагол Божий.       Луна подняла на нее ясные глаза и легко улыбнулась, не переставая жевать.       — А теперь — остальные, — Августа резко повернулась к Невиллу и Фрэнку.       Лавгудов она оставила в покое — те были существами другого порядка, способными выкрутиться из любой петли с помощью логики, понятной только им самим.       — Слушайте меня внимательно, — отчеканила бабушка. — Невилл, в их глазах ты должен оставаться добродетельным мужем святой, который сам до смерти напуган случившимся. Стой за ее плечом. Молчи. Если кто-то спросит, как это произошло — указывай на небо и делай вид, что у тебя не хватает слов от благоговения. Но запомни: если ты почувствуешь, что толпа переменилась, если учуешь хоть каплю сомнения, или если кто-то решит проверить ее святость на прочность… ты должен защитить ее немедленно. Если запахнет жареным — действуй. Рви зубами, стреляй, используй свою силу или просто круши кости, но Луна не должна пострадать. Сначала убери угрозу, а как мы это объясним толпе — гневом Господним или вмешательством ангелов — это уже будет моя забота. Твое дело — быть щитом, который не даст ее коснуться. Ты меня понял?       — Понял, бабушка, — глухо ответил он.       — Теперь ты, — она указала сухим пальцем на Фрэнка. — Ты отец семейства, в чей дом вошло благословение. С завтрашнего дня ты должен источать такую уверенность, чтобы ни у одного судебного пристава не возникло желания заглянуть к нам в погреб без молитвы. Ты первый встречаешь просителей у калитки. Осаживай самых ретивых, проверяй руки тех, кто лезет обнимать косяки дверей, и ради всего святого, смени этот поношенный жилет. Ты должен выглядеть как человек, который лично подковывал коней всадникам Апокалипсиса.       Фрэнк горько усмехнулся и выпрямился, расправляя широкие плечи.       — Сделаю, мама. Буду мрачен, набожен и предельно бдителен.       — Алиса, — голос бабушки смягчился, но лишь на долю тона. — На тебе самое сложное. Сплетни. Женщины Сейлема страшнее любого инквизитора. Они придут к тебе поплакать и поделиться радостью, будут заглядывать в кастрюли и щупать простыни, пытаясь найти доказательства… чего угодно. Твоя роль — кротость и смиренное милосердие. Охай вместе с ними, цитируй псалмы, угощай их чаем. Сделай так, чтобы каждая прачка в Сейлеме считала за честь защищать репутацию Луны. Если кто-то из них начнет задавать слишком много вопросов — переводи тему на грехи их мужей. Это всегда работает.       Алиса кивнула.       — Вот и славно, — подвела итог бабушка, вставая из-за стола. — А Лавгуды — гении импровизации, они справятся сами.       Настало время расходиться, и это превратилось в первую репетицию спектакля.       Августа выпрямилась так, словно на ее плечи легла невидимая горностаевая мантия, и первой с царственным видом направилась к выходу из кухни.       Стоило им выйти на крыльцо, как из тени деревьев тут же вынырнули самые стойкие из фанатиков.       — Мистер Лонгботтом! Позвольте лишь коснуться порога! — взмолился какой-то старик, пытаясь просунуть руку сквозь перила.       Фрэнк тут же вырос перед ним.       — Тише, добрый человек. В этом доме почиет благодать, и ей не нужен ваш шум. Ступайте домой и молитесь. И вы, миссис Хаббард, уберите руки от забора. Моя жена и мать устали от трудов праведных. Имейте совесть.       Алиса шла следом, прижимая руки к груди и кротко склоняя голову. Она выглядела как само воплощение милосердия, мягко улыбаясь тем, кто шептал ей слова благодарности, но при этом ни на секунду не замедляя шага.       Замыкал процессию Ксенофилиус, и это было истинное искусство. Он вел Пандору под руку с такой филигранной легкостью, что казалось, они не идут по грязной земле, а парят.       — О, благодарю вас, сударь, — ворковал Ксено, принимая из рук какой-то женщины корзинку с печеными яблоками прямо на ходу. — Луна непременно оценит ваше рвение. Да, да, и этот мед тоже будет очень кстати… Благословение? Разумеется, разумеется, оно уже на вас, разве вы не чувствуете этот легкий аромат свежести?       Он умудрялся кивать, улыбаться и собирать дань так ловко, что к моменту, когда они достигли края дороги, его руки были полны свертков, при этом он ни разу не нарушил дистанцию и не позволил никому коснуться ни себя, ни жены.       Невилл стоял у окна, наблюдая, как огни факелов на улице медленно рассеиваются.       Луна остановилась в дверях, покусывая губу.       Перед глазами у нее все еще стоял тот зал суда — она даже не поняла толком, что тогда произошло. Ее и так выбивали из равновесия вопли девчонок, а когда Мэри начала кричать обвинения — мир вокруг будто исчез. Все исчезло, кроме крика судьи «взять для дознания», она помнила, как к ней шагнули констебли, и… потом вспыхнуло сияние. Потом были цветы. Все кричали, кто-то подхватил ее на руки — она даже не была уверена, кто, Невилл или папа — и дальше она почти ничего не помнила, похоже, потеряв сознание. Или просто все забыла от шока, а пришла в себя уже дома, когда ее обнимала мать.       Постепенно анализируя все снова, Луна приходила к однозначному выводу. Сияние и цветы не могли быть знамением Божьим — Бог, конечно, существовал, но вряд ли стал бы заступаться за всего лишь одну ведьму. Значит, это была магия, и тогда это мог быть кто угодно.       Кто?       Папа?       Если бы Ксенофилиус почувствовал, что ее жизни угрожает опасность, он бы не стал растить цветы. Он бы моментально впал бы в панику, и его стихийный выброс просто прикончил бы всех вокруг нее, превратив зал суда в кровавое месиво.       Мама?       Пандора действовала бы иначе. Если бы это был импульс — она бы превратила судей в крыс раньше, чем они успели бы моргнуть. А если бы она планировала защиту… мама бы просто уронила потолок, филигранно рассчитав удар так, чтобы он размозжил судейские трибуны, но не задел ни волоска на голове Луны.       Бабушка Августа?       Луна едва не усмехнулась. Августа Лонгботтом скорее бы позволила ей пройти через дознание, надеясь, что та выстоит на одной гордости, чем выдала бы магию, и ждала бы до самой петли, просчитывая политические выгоды.       Фрэнк?       Нет. Цветы и сияние совершенно не в его характере. Если бы он сорвался, зал суда заполнился бы дымом, свистом пуль или грохотом камнепада, но никак не жемчужной пыльцой.       Алиса?       Добрая тихая Алиса… она бы предпочла взорвать соседний сарай, чтобы отвлечь внимание.       Значит…       Луна посмотрела на Невилла. Он стоял у окна, судорожно сжимая подоконник.       — Это был ты, — тихо произнесла она.       Он вздрогнул, оборачиваясь.       — В тебе это проснулось, — Луна склонила голову немного набок. — Поздравляю.       — Знаешь, — усмехнулся Невилл, — я ведь пробовал. Весь этот последний месяц… я пытался это из себя высечь. Искру. Разными способами… А сегодня, там… я вообще ни о чем не думал. Просто когда Дэнфорт крикнул «взять ее», во мне что-то лопнуло.       — Да, — согласилась Луна. — Так это и бывает. Я тоже ни о чем не думала… знаешь, даже немного обидно, что мое пробуждение дара было таким банальным и это видела только наша корова.       Невилл сделал шаг вперед и осторожно взял ее за плечи, вглядываясь в лицо.       — Ты такая бледная… Ты не ушиблась? Я старался держать тебя как можно крепче, чтобы никто даже не задел, пока мы пробирались к выходу.       Луна прислушалась к своим ощущениям.       — Если рассматривать человека как совокупность различных материй и соков, то я не нахожу в себе никаких признаков повреждения тканей или костного состава. Мой разум был на некоторое время отторгнут от восприятия внешних раздражителей — полагаю, это естественная реакция жизненной силы на избыточное световое воздействие и звуковой хаос. Однако сейчас все чувства вернулись в свои пределы. Зрение острое, слух не замутнен шумами, а моторные функции конечностей не демонстрируют ни малейшего тремора или слабости. Таким образом, согласно всем правилам натуральной философии, я нахожусь в добром здравии.       — О да, — Невилл с облегчением засмеялся, прижимаясь лбом к ее лбу. — Наконец-то. Раз ты заговорила о моторных функциях и совокупности материй, значит, ты и правда в порядке. Ты даже не представляешь, как я ждал, когда ты скажешь что-нибудь подобное.       — Ландыши были очень хорошей идеей, — прошептала Луна ему в губы. — Мне они всегда нравились.       — Я не выбирал их, — еще тише сказал Невилл. — Они просто выросли там, где была ты.       От нее все еще пахло этими ландышами, она была теплой, живой и настоящей, она не растворилась в эфире и ее не закрыли за решеткой… и, больше не в силах сдерживаться, он накрыл ее губы своими, обнимая крепче.