Время ведьм

— Да, я говорю банальности. Правда чаще всего выглядит именно как банальность. Никто никого не знает, Кофа. Некоторые очень старые и мудрые люди неплохо знают самих себя, и даже это, на мой взгляд, грандиозное достижение, все бы так.

© Макс Фрай «Горе господина Гро»

      Утро выдалось ослепительно-белым, словно сама природа решила подыграть рождающейся легенде о святой. Ночью прошел короткий дождь, омыв крыши до зеркального блеска, и теперь над городом вставало яркое солнце. Холодный ветер с океана выметал из переулков остатки ночного тумана, принося взамен пронзительную свежесть. На обочинах дорог буйно зеленели сорняки — жирная сныть и жесткие стрелы подорожника.       Невилл стоял у окна спальни, отодвинув край шторы. Их было немного — человек десять, не больше. Сверху он видел несколько темных мужских шляп и белых чепцов, застывших у изгороди — люди обступили дом, но при этом хранили почтительное расстояние от крыльца, словно боясь коснуться невидимой границы.       — Сколько их? — деловито спросила Луна, тщательно заправляя под чепец золотистые пряди.       — Десять, — отозвался он, не сводя глаз с улицы. — Старик Аббот… видимо, его колено снова подводит. Семья Хоббс… И Луна, ради всего святого, не вздумай подходить к парню у калитки. Это младший помощник мельника. У него лицо в красных пятнах и глаза слезятся так, что он их почти не открывает. Кажется, это та самая лихорадка, от которой в прошлом месяце слегла половина Бостона.       Закончив с чепцом, Луна подошла к мужу и выглянула из-за его плеча, глянув на пятнистого парня с таким видом, будто изучала новый вид лишайника на стволе дерева.       — Это не бостонская лихорадка. У лихорадки пятна имеют четкие края, словно карта островов. У него святой огонь. Посмотри, как его пальцы подергиваются, будто он пытается поймать невидимых мух. Это от испорченного зерна.       Невилл вздрогнул и непроизвольно отступил от окна, словно даже стекло не было надежной защитой. О святом огне в Сейлеме ходили легенды — говорили, что это дьявольское пламя, сжигающее человека изнутри и заставляющее плоть чернеть и отваливаться.       — Тем более не подходи к нему! — почти приказал он, хватая ее за локоть.       — О, это совсем не заразно в обычном смысле, — Луна перевела на него безмятежный взгляд. — Если я не буду есть его завтрак, со мной ничего не случится, а я, как ты помнишь, уже завтракала.       Привычно быстро она принялась анализировать.       Десять человек. У каждого, возможно, какая-то болезнь, и они просят исцеления — Луна не была уверена, но почти не сомневалась. Зачем еще ждать у порога святой, если не ради того, чтобы выздороветь? Вылечить их на самом деле она не могла — один раз, максимум два, массовые применения целительной магии привлекли бы внимание Инквизиторов. За это ее бы не казнили, ибо магглы верили во что угодно, кроме магии, но очень вежливо попросили бы уехать и отметили бы ее имя, а это было нежелательно.       Значит, просто улыбаться, благословлять и спихивать все на волю Божью, заодно подсовывая дельные медицинские советы. Кто-то мог на самом деле выздороветь. Кто-то… что ж, пути Господни неисповедимы.       Чего еще они могут у нее просить?       Защиты. Самое очевидное. В городе, где за каждым углом мерещится дьявол, людям нужен был оберег. Они могут просить ее переступить порог их домов, чтобы тьма не вошла, или благословить скот. Это было проще, особенно с тем же видом «на все воля Божья».       Могут просить искупления. Кто-то из этих десяти наверняка чувствовал вину за что-то, и она могла бы отпустить им грехи. Это было проще всего. Куда опаснее было бы, если бы у нее начали просить пророчеств вроде «выживет ли мой муж в море?» или «будет ли урожай?». Здесь нужно было проявлять предельную осторожность. Слишком точные предсказания похожи на колдовство, слишком туманные на шарлатанство… но, опять же — на все воля Божья. Твой муж вернется, если ты будешь усердно молиться. Не вернулся? Значит, плохо молилась, и не морочь святой голову.       Определившись с тактикой, Луна кивнула самой себе и подошла к двери. Невилл потянул засов.       Дверь распахнулась.       Яркий солнечный свет ворвался в темный холл, очертив силуэт Луны сияющим контуром. Десять человек, замерших у калитки, вздрогнули как один. Младший помощник мельника невольно заслонил глаза рукой. Старик Аббот снял шляпу, обнажив лысую голову, покрытую старческими пятнами.       Луна остановилась на верхней ступени крыльца. Невилл остановился за ее плечом, почти касаясь спины, и она отчетливо чувствовала исходящее от него живое тепло.       Первой вперед шагнула Марта Хоббс, кутая руки в передник.       — Миссис… святая Луна… Мой младший, Тоби… он не спит третью ночь. Кричит, что в углах сидят черные птицы. Благословите его, умоляю… Или скажите, что нам делать?       Черные птицы. Крики. Обычные ночные кошмары, ребенка запугала истерия взрослых по поводу ведьм, девчонки в своих выдумках часто упоминали птиц, даже Луна их упоминала — это были очевидные и понятные всем образы.       В кошмары никто бы не поверил.       Луна замолчала, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышали остальные, на самом деле перебирая в уме состав детских успокоительных отваров и переводя это на язык святости.       — Благословляю вас, добрая женщина, и сына вашего, — мелодично произнесла она. — Однако, черные птицы не улетят из углов, пока там будут собираться греховные мысли. Ты хочешь прогнать их? Солнце поможет тебе. Солнце — это взгляд Господа. Каждое утро выноси одеяла сына на солнечный свет, чтобы выжечь из складок ткани ночные тени. Пусть в комнате Тоби горит одна свеча, пока он не уснет, ибо тьма не войдет туда, где горит огонь веры. Питай на ужин тело его легкой кашей без мяса, ибо тяжесть в животе порождает тяжесть в мыслях, но не питай яростью: за два часа до заката не произноси ни слова о ведьмах и дьяволе. Души детей восприимчивы к греху и страшатся его. Птицы чуют его страх и питаются этим.       Марта закивала так истово, что чепец едва не сполз на глаза, и попятилась назад, шепча слова благодарности.       Младший помощник мельника сделал шаг вперед, спотыкаясь и мелко дрожа.       — Помоги… Внутри меня… огонь. Он ест мои кости… Святая Луна… избавь…       Невилл непроизвольно подался вперед, закрывая Луну плечом.       — Назад! — негромко приказал он. — Стой там, где стоишь, парень.       — Ты пекарь или мельник, брат мой? — спросила Луна.       — Мельник… — прохрипел он. — У мистера Лоу… на окраине…       — Достойное занятие, — певуче продолжила она. — Хлеб насущный нужен каждой душе. Однако… злой ветер гуляет в Сейлеме, и ненависть эта отравила твою рожь. Тьма коснулась зерна, сделав его черным и кривым, как когти дьявола. Иди к хозяину и скажи, чтобы он сжег все зерно с черными рожками — иное чисто и свято, но черным нельзя кормить ни скот, ни людей, иначе пепел покроет ваши дома. Сам же очисти нутро свое: пей только чистую воду с медом, не прикасайся к хлебу три недели и возноси молитвы на рассвете и закате.       Люди у калитки переглянулись. По рядам пронесся шепот, и теперь они смотрели на бедного помощника мельника с суеверным ужасом, как будто он ел проклятие с общего стола.       Юноша рухнул на колени.       — Сделаю… все сделаю, святая Луна… Скажу хозяину… клянусь…       Из-за спин просителей, словно тень, отделилась Эбигейл, остановившись чуть в стороне и сложив руки на груди. Увидев ее, Невилл заметно напрягся. Луна мельком кивнула Эбби, сразу обратив внимание на следующего прихожанина.       Старик Аббот, приволакивая ногу, тяжело оперся на суковатую палку и поднял на Луну выцветшие слезящиеся глаза.       — Святая госпожа… Колени мои совсем одеревенели, и каждый шаг дается с такой болью, будто в кости вбивают раскаленные гвозди… но не за плоть свою я боюсь больше всего. Скажи нам… этот злой ветер, этот огонь в зерне, эти суды… Неужели пришло время Жатвы? Неужели мы стоим на пороге Конца Света и это утро — последнее перед великой тьмой?       Толпа замерла — этот вопрос терзал каждого.       Луна посмотрела на старика сверху вниз, снова быстро просчитывая. Если она скажет, что Апокалипсиса не будет — разозлит Пэрриса, который вдохновенно этот Апокалипсис проповедует. Если скажет, что будет — посеет панику, а люди и так были нервными.       Сначала суставы.       — Долгий путь ты прошел, и потому шаги даются трудно, но вижу я, как может облегчиться боль твоя. На рассвете омывай ноги ключевой водой. Просыпь соль на чистый лен и оберни свои колени, и молись в доме своем, стоя прямо, ибо из земли в твои кости течет страх. Молодых земля питает, но не тех, кого тронули седины. Лишь в доме Божьем преклоняй колени. Если будет усердна твоя молитва, боль утихнет. Что же до Конца Света…       Толпа замерла.       — О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец, — завершила Луна. — Только Тот, Кто Сам сотворил этот мир. Лишь Богу ведомо, когда это случится, но каждый из нас должен быть готов предстать пред Судом Его.       Старик Аббот медленно надел шляпу и поклонился — на этот раз неглубоко, бережно относясь к своим коленям, как и велела святая.       — Истинно… истинно так, — прошамкал он. — Никто не знает часа… Благослови вас Господь, миссис Лонгботтом.       Из-за спин разошедшихся женщин вперед выступил Джаспер Виллард — констебль, коллега Невилла, мужчина средних лет с лицом настолько бледным, что оно казалось высеченным из сырого теста.       — Миссис Луна… — прошептал он, опасливо косясь на Невилла. — Я был в дозоре у Западного леса. Там, где начинаются топи. Я видел их.       — Кого ты видел? — предостерегающе спросил Невилл. Он не хотел, чтобы паника стражника заразила толпу, но Джаспера уже несло.       — Огни! Танцующие синие огни прямо над трясиной! Они кружились, то вспыхивая, то пропадая, будто звали меня в чащу. Это… это ведь они, верно? Ведьмы празднуют свои нечестивые свадьбы на костях покойников? Пэррис говорит, что Дьявол зажигает свечи там, где готовится новая жатва…       Луна посмотрела в сторону леса, где под весенним солнцем грелись болота, выпуская на волю испарения гнили и метана. Старые деревья, умирая в воде, светились призрачным фосфором, а болотный газ играл с глазами усталых путников, но Вилларду нужна была не лекция по естествознанию — ему нужен был дьявол. В иное объяснение он бы не поверил.       — Ты видел не ведьм, брат Сэмюэль, — произнесла она. — Ты видел испарения Тьмы, которая скопилась в этом городе.       — Испарения? — непонимающе моргнул Виллард.       — Когда в городе множится ложь и злоба, земля начинает источать нечистоту, — объяснила Луна. — Это огни ложного пути. Лукавый зажигает их в топях, чтобы проверить крепость твоего духа. Он хочет, чтобы ты испугался и бросил свой пост, оставив город без защиты.       — Что же мне делать? — с надеждой спросил Джаспер. — Как не поддаться этому мороку?       Луна быстро прикинула: солнце припекает уже второй день, топи подсохнут, а вместе с ними уйдут и испарения метана.       — Тьма отступает там, где человек заявляет о своей принадлежности Господу. Три ночи подряд, как только солнце скроется за горизонтом, зажигай на своем крыльце фонарь и читай над огнем псалмы защиты, пока масло в лампе не выгорит до капли. На исходе третьей ночи, если твоя молитва будет сильна, лукавый увидит, что его огни лишь укрепляют тебя, и заберет свой морок обратно в бездну.       — Благодарю… благослови вас небо, госпожа Луна, — Виллард низко поклонился и зашагал прочь, уже не оглядываясь на лес.       Следом за ним вышла гуди Шелдон, высокая костистая женщина с обветренным лицом. В руках она бережно, как младенца, несла глиняную маслобойку.       — Святая Луна… Посмотри на это. Третий день бью сливки, а они не густеют. Становятся серыми, как придорожная пыль, и пахнут дохлой крысой. Сара Гуд, та ведьма, проходила мимо моего забора, плюнула на дорогу и посмотрела на коровник… С тех пор корова моя дает не молоко, а проклятие!       Она со стуком поставила маслобойку на нижнюю ступень крыльца. Невилл поморщился от резкого запаха.       Луна с интересом взглянула на серую расслоившуюся массу. Это действительно выглядело отталкивающе — и было вполне логично. Необычно жаркий май, застоявшаяся вода в корыте у коровника, которую она заметила, когда проезжала мимо дома Шелдон, и грязная кадка. Мастит у коровы или просто скисшие в жаре немытые сливки. Но если сказать ей помыть посуду, она решит, что святая считает ее грязнулей.       Сара Гуд уже давно находилась в тюрьме, так что обвинит ее Луна или нет, уже было неважно.       — Зло вошло в твое масло, — печально проговорила она. — Злой взгляд поселился в нем, и лишь Слово Божье может изгнать его. Молись усерднее, и это защитит тебя от колдовства. Ошпарь маслобойку крутым кипятком, ибо вода очищает, произнеси молитву, а когда возьмешь новые сливки — пой псалмы радости. Если ты будешь усердна, Господь услышит тебя.       Гуди Шелдон истово закивала, прижимая руку к груди.       — Вода очищает… да, истинно так… Я выжгу этот взгляд кипятком, госпожа. И псалмы… я буду петь так громко, что ни один дьявол не подлетит к моим сливкам!       Подхватив тяжелую кадку она, пятясь, начала уходить, бормоча под нос строки из Писания.       Постепенно люди начали расходиться, обсуждая между собой черные рожки и солнечный свет на одеялах. Площадь перед домом Лонгботтомов пустела. Яркое майское солнце ослепительно сверкало в лужах и отражалось в чистых стеклах окон.       Когда на площади никого не осталось, кроме святой и ее мужа, Эбигейл Уильямс медленно оттолкнулась от заборного столба и сделала шаг на дорожку, ведущую к крыльцу, входя на территорию сада.       Невилл напрягся, сжимая рукоять жезла.       — Ты слишком чиста для этого места, — негромко произнесла Эбби, глядя на Луну, как на ожившую икону. — Ты даришь им свет, ты лечишь их кости… а вчера в суде Мэри посмела открыть свой грязный рот… Эта крыса хотела очернить тебя!       Луне захотелось отступить за спину Невилла — обожание в глазах Эбигейл ее пугало, но она не пошевелилась.       Эбигейл хищно выпрямилась, сжимая кулаки.       — Мэри будет висеть на Холме до заката. Это мой дар тебе. И Бриджет Бишоп тоже, — в ее глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Ее красное платье — просто вызов твоей чистоте. Оно пахнет серой, и я добьюсь, чтобы ее арестовали сегодня же. Сейлем станет чистым, Луна, я вымету из него каждую тень, которая посмеет коснуться твоего света…       Господи, подумала Луна, она же всего лишь посочувствовала Эбигейл и посоветовала ей собирать цветы, а Эбби решила собирать еще и головы… но сказать «не нужно» — опасно. Тогда она насторожится. Она все еще была хищником; если сытый тигр ластится, это не значит, что, будучи голодным, не нападет.       Мэри и так обречена после того, как в ответ на ее клевету вокруг Луны вспыхнуло сияние. Мэри теперь не просто ведьма, но ведьма, посягнувшая на святыню. Если ее не повесят и выпустят — толпа разорвет ее без виселицы.       Бишоп же… как Бишоп угрожала ее чистоте, для Луны оставалось загадкой.       Впрочем, само существование Бишоп уже было вызывающим в Сейлеме. Она владела двумя тавернами, носила ярко-красное платье с кружевным лифом и имела дерзость менять мужей — уже третьего по счету, а еще была слишком живой, слишком громкой и слишком независимой. Даже удивительно, что ее до сих пор не арестовали при такой репутации.       Не значило ли это, что у Бишоп были влиятельные покровители?       Луна заставила себя временно прекратить анализ, возвращая внимание к Эбби. Невилл ощутимо напрягся за ее спиной.       — Твое рвение очистить путь Господу похвально, — мелодично произнесла Луна. — Если в этих женщинах живет Тьма, она сама выйдет на свет под твоим взглядом. Господь не допустит несправедливости. Пусть истина восторжествует.       Просияв, Эбби коротко кивнула и, развернувшись, бросилась прочь, сжимая кулаки.       — Она убьет их, — тихо сказал Невилл.       — Убьет, — согласилась Луна. — Но ты же понимаешь, я не могу…       — Понимаю, — резко перебил он ее. — Я все понимаю. Мэри Уоррен… Если бы Эбби не вызвалась сделать это, я бы сам нашел способ. Я сам запру за Мэри дверь, и сам выбью табуретку из-под ее ног, если потребуется.       Луна смотрела на него, приоткрыв губы.       — А Бишоп? — прошептала она.       — Ее платье станет ей саваном, — отрезал Невилл. — Мы все уже поняли, что в этом городе нет добра и зла, есть только живые и мертвые, и я сделаю все, чтобы мы с тобой остались среди первых.       Вдруг он замер, услышав тяжелый перестук копыт и скрип рессор. Из-за поворота к их дому медленно повернула дорогая карета, запряженная парой вороных. На дверце сверкал герб.       — О… — протянул Невилл, выпрямляясь во весь рост и расправляя широкие плечи. — Кажется, наш высокочтимый судья Дэнфорт приехал извиняться. Уходи в дом. Сядь в кресло, возьми книгу… или просто смотри в окно. Я сам его встречу. Пусть сначала объяснится со мной, прежде чем получит право взглянуть на тебя.       Луна послушно отступила в прохладную тень прихожей, видя сквозь щель в двери, как карета остановилась у калитки. Кучер соскочил с козел и с почтительным поклоном открыл дверцу.       Томас Дэнфорт вышел на дорогу, придерживая полы черного плаща и глядя на дом Лонгботтомов с таким выражением, с каким грешник смотрит на ворота Рая. Невилл все так же стоял на верхней ступени, скрестив руки на груди, и не делая ни шага навстречу.       — Мистер Лонгботтом, — начал судья, остановившись в трех шагах от нижней ступени и то и дело поглядывая на траву у края тропинки — вероятно, подсознательно ожидал, что та снова взорвется ландышами. — Я… я счел своим долгом лично убедиться, что покой вашей супруги не был нарушен сверх меры. Вчерашнее… происшествие в суде…       Невилл медленно спустился на одну ступень.       — Покой в этом доме закончился в ту секунду, когда констебли положили руки на эфесы мечей по вашему приказу.       Дэнфорт вздрогнул и его лицо пошло серыми пятнами.       — Это было… дознание… процедура требует… — забормотал он, но Невилл не дал ему закончить.       — Вы называете процедурой готовность бросить в тюрьму ту, кто еще минуту назад была для вас примером добродетели? Вы позволили девчонке-служанке управлять вашим судом. Вы позволили ей ткнуть пальцем в мою жену — и вы не остановили ее. Вы ждали, судья.       Луна восхищенно прижала ладонь к губам.       — Я признаю… — Дэнфорт сокрушенно склонил голову. — Мое зрение было затуманено кознями Врага. Я старик, мистер Лонгботтом, и бремя, которое я несу, огромно. Сатана хитер, он может принять облик невинности, чтобы сбить нас с пути…       — Сатана не только в Мэри Уоррен, судья, — отрезал Невилл. — Он также и в той легкости, с которой вы готовы пожертвовать праведником ради порядка. Вчера Бог ответил вам ландышами, и если бы Он не ответил… Если бы Луна сейчас была в тюрьме, Сейлем уже полыхал бы с четырех концов, и никакие молитвы не потушили бы этот пожар.       Дэнфорт пошатнулся, словно от удара.       — Я пришел искупить это, — почти прошептал он. — Скажите мне… что я должен сделать, чтобы смыть этот позор? Как мне убедиться, что я более не оскорблю Небеса в лице вашей супруги?       Невилл молчал, наслаждаясь тем, как верховный судья колонии буквально молит о прощении на его садовом участке.       — Для начала вы забудете дорогу к нашему дому с ордерами и стражей. И вы больше никогда не позволите этим… — он поморщился, — девицам… выкрикивать имя моей жены в зале суда. Ни в бреду, ни в припадке, ни под диктовку Дьявола. Если хоть одна из них снова укажет на Луну, я буду считать, что это вы направляете ее руку, и тогда те цветы, что вы видели вчера, покажутся вам последним добрым знаком от Господа. Вы понимаете меня?       Дэнфорт судорожно сглотнул, кивая так часто, что судейский парик чуть сдвинулся набок.       — Да… да, мистер Лонгботтом. Клянусь вам, уста всякого, кто дерзнет помыслить дурное о миссис Лонгботтом, будут запечатаны немедля. Суд стоит на защите праведников! Мы… мы введем особый запрет. Никто не посмеет произносить ее имя всуе. Могу ли я… хотя бы на мгновение… Могу ли я лично выразить почтение госпоже Луне? Я привез дар для церкви от ее имени…       Невилл медленно покачал головой, не сдвигаясь ни на дюйм.       — Моя жена истощена. Сейчас она молится за души жителей Сейлема… за всех вас. Я не позволю земным извинениям прервать этот разговор с Небом.       — Конечно… конечно, — судья начал пятиться по дорожке, так и не решившись повернуться спиной. — Молитва праведницы — наш единственный щит. Я ухожу. Передайте ей… передайте, что суд будет неукоснительно следовать свету истины.       Он споткнулся о камень, неловко выпрямился и почти бегом направился к своей карете. Кучер поспешно распахнул дверцу.       Невилл стоял на крыльце до тех пор, пока карета не скрылась в облаке пыли.       Луна осторожно подошла к нему со спины.       — Уехал, — зачем-то вслух сказала она.       — Он напуган до смерти, — усмехнулся Невилл. — Он будет вешать Мэри с таким рвением, будто каждая затянутая петля на шее добавит ему лет жизни.       — Ты был очень убедителен, — Луна тронула его руку. — Я почти сама поверила, что мои молитвы сейчас удерживают небо над Сейлемом, чтобы оно не упало.       Невилл медленно обернулся к ней и накрыл ее ладонь своей.       — Если небо решит упасть на твою голову… мне не нужны будут молитвы. Я сам его удержу.       Луна смотрела на него, и ей казалось, что он стал еще выше и шире в плечах, чем раньше. В складке между бровей залегла тень, которая не делала его старше, но придавала лицу завершенность. Челюсть казалась высеченной из кремня, губы были сжаты в линию, не допускающую возражений, и в каждом его движении появилась лениво-уверенная грация крупного зверя, который осознал свои когти и больше не боится их использовать.       — Тебе идет… дар, — очень тихо сказала она, коснувшись кончиками пальцев его скулы и не решаясь произнести «магия». — Ты стал похож на лесного короля из ирландских песен. В тебе проснулось что-то древнее, и это очень… красиво.       Он прикрыл глаза, принимая ее ласку, и на мгновение его лицо смягчилось, но только на мгновение. Перехватив ее руку, Невилл бережно прижал ее ладонь к своей груди, где под ребрами все еще перекатывался глухой гул пробужденной силы.       — Земля — очень честная штука, — негромко ответил он. — У нее для каждого припасено свое. Для тех, кого она любит, она растит цветы, согревает корни и дает плоды. Она готова вывернуться наизнанку, лишь бы прорасти нежным ландышем у их ног.       Луна с трепетом почувствовала, как от него исходит почти ощутимая волна тепла.       — Но у той же самой земли, — продолжил Невилл, — есть и другая работа. Она умеет принимать в себя тех, кто не достоин ходить по ней. Она умеет смыкаться над ними тяжело и безмолвно, и если кто-то решит, что может безнаказанно топтать мой сад… земля просто заберет их. В ней хватит места для всех, кто посмеет взглянуть на тебя не так, как подобает.       — Ты… — Луна восхищенно покачала головой. — Тебе действительно… это очень идет.       — Тебе больше нечего бояться, — твердо сказал он, обхватив ее лицо ладонями. — Мы захватываем этот город.