Время ведьм

Я трепещу от мысли, что вы очень скоро станете моей тенью. Увидимся по разные стороны летящей пули.

© Бернар Кирини «Кровожадные сказки»

      Таверна «Корабль» встречала незваных гостей едкими запахами пролитого дешевого эля, пригоревшего свиного жира и застоявшегося табачного дыма. На улице царил предрассветный полумрак; обыск в такие часы был излюбленным приемом судей — время, когда грех еще не успел смыться, а свидетели слишком сонные, чтобы лгать складно.       Низкие потолочные балки потемнели от копоти масляных ламп. Длинные общие столы были липкими от недавнего пиршества; на дубовых досках остались влажные кольца от кружек и серые пятна рассыпанной соли. Под ногами хрустел песок, смешанный с опилками и объедками. За стойкой выстроились в ряд пузатые оловянные кувшины и глиняные бутыли, от которых исходил резкий дух хлебного вина и забродивших яблок. В углу возле остывшего очага сиротливо валялась обглоданная кость.       На полках среди посуды стояли странные для такого места вещи: треснувшее зеркало в потускневшей раме, пара дешевых стеклянных бус и флакон с остатками розовой воды. На одной из стен висела выцветшая карта побережья. Повсюду в щелях и зазорах между плохо подогнанными досками стен прятались огарки свечей, оплывшие желтым воском.       Когда старший констебль с грохотом перевернул скамью, из-под нее выкатилось обгрызенное яблоко.       Невиллу было противно. После чистого и пахнущего сухими травами и свежестью дома, «Корабль» казался сточной канавой, в которой Сейлем полоскал свое грязное белье — но это была работа. Скучная, грязная и лишенная всякого благородства повинность, которую нужно было просто перетерпеть, как плохую погоду. Кроме того, он прекрасно понимал свое место в этой иерархии: младший констебль, чья задача — не задавать вопросов и не мешать старшим.       Медленно он двинулся вдоль стены, создавая убедительную видимость усердия. Отодвинул пустую бочку, заглянул в пыльный угол, где лишь пауки плели свои сети, и нарочито долго изучал карту, будто под выцветшим пергаментом мог скрываться вход в преисподнюю.       — Ищи тщательнее, Лонгботтом! — гаркнул старший констебль Бакли, сдирая со стены старую овчинную шкуру. — Эти ведьмы прячут тряпичных кукол в самых неожиданных щелях!       Невилл послушно кивнул, не вступая в спор, и подошел к буфету у дальней стены. Пока его коллеги с азартом вспарывали перины в жилых комнатах наверху, наполняя воздух летящим пухом и руганью, он занялся нижней полкой, заставленной щербатыми тарелками, методично переставляя их с места на место.       Совершенно случайно он коснулся одной из досок в глубине шкафа, и осознал — доска не прибита. Дерево под рукой отозвалось странной пустотой.       Тайник?       Невилл замер, прислушиваясь к грохоту наверху и визгливому смеху одной из девиц Бриджет, которую выволакивали из постели. Убедившись, что на него никто не смотрит, он потянул за край доски.       В узкой нише между задней стенкой буфета и стеной дома лежало нечто, завернутое в кусок красного бархата. Не кукла. Небольшая тетрадь в кожаном переплете, пахнущая дорогими чернилами и приторным ароматом розовой воды.       Осторожно развернув ткань, Невилл открыл первую страницу и его брови непроизвольно поползли вверх.       Аккуратные колонки цифр, дат и имен… Имен, которые никогда не должны были появиться в списке посетителей притона.       Захлопнув тетрадь, Невилл быстро спрятал ее за пазуху.       По крутой деревянной лестнице четко прозвучал стук каблуков. На Бриджет Бишоп было то самое платье, о котором с содроганием шептались на каждом углу: кроваво-красное, с тугим лифом и кружевами.       — О, господа! — зал наполнил ее низкий и хриплый голос. — Вы пришли так рано, а у меня еще не готов завтрак. Неужели в Сейлеме перевелись воры, раз столько статных мужчин решили заняться моими пыльными углами?       Она остановилась на нижней ступени, лениво опершись рукой о перила. Невольно Невилл отметил, что хоть Бриджет была немолода, в ней сохранилась та хищная зрелая красота, которая заставляла мужчин чувствовать себя неуютно в собственных тесных камзолах.       Старший констебль поперхнулся словами приказа, скользнув взглядом по ее глубокому вырезу.       — Гуди Бишоп, — выговорил он с усилием. — Мы ищем… улики вашего союза с Врагом. Свидетельства…       Она дерзко рассмеялась.       — Посмотрите на этих бедных девочек, которых вы выгнали на холод в одних сорочках! Вот свидетельства того, что мужчины в этом городе любят эль и ласку чуть больше, чем скучные проповеди Пэрриса! Но это не грех, господа, это природа.       Невилл стоял у буфета, неподвижный, как изваяние. Тетрадь за пазухой жгла его ребра сквозь рубашку.       Бриджет кокетливо поправила локон и направилась к Бакли, покачивая бедрами и подходя почти вплотную.       — Может быть, мы поищем улики в более… уютной обстановке? — прошептала она, коснувшись пальцами его обшлага. — У меня в кладовой припрятана бутыль вина, которую не пробовал даже судья Хаторн. Зачем нам этот шум?       Бакли замялся, метаясь между жадностью, похотью и страхом перед законом. Невилл смотрел на красное платье Бриджет и думал о том, что Эбигейл была права в одном: этот цвет действительно резал глаза, но не из-за нечистоты, а из-за того, насколько живой и настоящей была эта женщина в сером, Сейлеме. Ему было почти жаль ее.       Почти.       Если Эбигейл Уильямс решила добыть ее голову, Бриджет была уже мертва, неважно, что смеялась и кокетничала. Было лишь вопросом времени, когда она захлебнется этим смехом. И все же…       — Ничего нет, — громко произнес Невилл, отходя от буфета.       Старший констебль, вздрогнув, отстранился от Бриджет, возвращая себе суровый вид.       — Что ты сказал, Лонгботтом?       — Я осмотрел весь нижний ряд, — Невилл равнодушно пожал плечами, глядя прямо в глаза Бишоп. — Там пусто. Только битая посуда и пыль.       Бриджет одарила его почти торжествующей улыбкой, но ее триумф длился не более секунды.       — Пусто, говоришь?       Второй старший констебль Илайджа Киттредж спустился с антресолей, вытирая об лосины испачканные в побелке руки, и с грохотом швырнул на липкий стол перед Бриджет жестяную коробку.       — А это что, гуди Бишоп? Твои молитвенники?       Внутри коробки лежали спутанные пучки волос, обрывки тряпиц и несколько восковых огарков, скрученных вместе странным узлом.       — Это… это просто мусор! — голос Бриджет сорвался на высокую ноту. — Девочки забавлялись, плели косы из конского волоса…       — Забавлялись с Князем Тьмы? — перебил ее Киттредж. — Взять ее. И девок тоже. Судья Хаторн решит, чьи это косы.       Вдруг Бишоп рванулась так сильно, что другой констебль едва удержал ее за локоть.       — Глупцы! Посмотрите на себя! Вы ищете дьявола в пучках волос, пока настоящие черти сидят в судейских креслах! Илайджа, ты, старый боров, вспомни, чьи сорочки я латала в прошлом месяце? Чьи деньги пахнут моим элем?       Невилл чудом не вздрогнул, сдержавшись и продолжая изображать изваяние.       Бриджет плюнула под ноги второму констеблю и обернулась.       — А ты, Лонгботтом! Ты, святоша со своей блаженной женой! Думаешь, вы чище других? Если я заговорю, Сейлем захлебнется в собственной желчи! Киттредж, спроси своего младшего, что он нашел в буфете! Спроси, почему у него глаза бегают, как у вора на ярмарке!       — Заткнись, ведьма!       Киттредж наотмашь ударил ее по лицу.       Голова Бриджет мотнулась, прядь волос выбилась из прически, закрыв окровавленную губу, и она надрывно расхохоталась.       Невиллу безумно хотелось домой. Дома была Луна… дома не визжали женщины и не было вони… Агата должна была уже начать готовить завтрак…       — Вешайте! — крикнула Бишоп уже с порога. — Вешайте меня скорее, пока я не успела вспомнить имена всех ваших праведников!       Красный шелк в последний раз мелькнул в дверном проеме, как кровавое пятно на фоне серого неба.

***

      Луна проснулась от того, что солнце коснулось ее ресниц.       Пустая половина кровати рядом еще хранила тепло и пахла так, как пах только Невилл — надежно и терпко, влажной перекопанной землей, растертой между пальцами хвоей и холодным железом. К этому примешивался едва уловимый уютный аромат черствого овсяного хлеба и костра.       Он ушел на рассвете. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, облачился в кожаный камзол, застегнул перевязь и вышел в сырой утренний туман обыскивать таверну Бишоп.       Луна села на постели, обхватив колени руками.       Ей было жаль Бишоп, еще больше ей было жаль Невилла, но что она могла сделать? Только наблюдать. Остановить нельзя, прекратить тоже; даже если бы она решила героически пожертвовать собой, почуявшие кровь хищники не остановились бы. Радикальный вариант — стереть Сейлем с лица земли, но это не спасение.       Значит, оставалось смотреть, улыбаться, ссылаться на Писание и внутренне благодарить Бога за то, что ей повезло быть не обычной ведьмой среди охоты, а гением.       И что ей повезло быть не одинокой — одна она, даже гениальная, не справилась бы. Если бы Невилл тогда не прикрыл ее… если бы не то сияние и цветы… у Луны все еще шел мороз по коже от этой мысли. Если бы не он, она бы сейчас сидела в тюрьме, а не в постели.       Или нет, потому что, окажись она в тюрьме, Сейлем действительно горел бы со всех четырех концов, и поджег бы город не только Невилл. Возможно, он даже не успел бы первым; теряя дочь, Ксенофилиус бы обезумел, а Пандора не стала бы его останавливать. Убивать людей магией было нельзя из-за инквизиторов, но без магии — сколько угодно. Дожидаться ее совершеннолетия они могли бы и на пепелище, скрываясь от внимательных взоров магглов из соседних городов. Все сочли бы грандиозный пожар следствием здешней истерии, возможно, отчасти испытав облегчение.       Люди Сейлема должны были быть благодарны Невиллу за спасение.       Подведя итог, Луна выбросила тревожные мысли из головы, встала, оделась и попыталась начать хозяйничать.       Сегодня паломники у ее дверей не обнаружились — то ли пока не имели к святой вопросов, то ли, что более вероятно, Невилл распугал их еще затемно. Верить в нее точно не перестали — порог был снова завален подношениями. На досках стояла корзинка с еще теплыми накрытыми полотенцем лепешками, лежала связка сушеной рыбы, пара тугих кочанов ранней капусты и небольшой отрез белого домотканого льна.       — Агата! — негромко позвала Луна.       Служанка появилась из глубины холла почти мгновенно, словно все это время стояла за дверью, ожидая знака.       — Снова несут, миссис Луна… — прошептала она, не смея переступить порог. — Глядите-ка, и холст… это, верно, от вдовы Марш, она знатная ткачиха. Все вам, все ради вашего заступничества перед Господом…       — Я помолюсь за их души, — уже почти машинально сказала Луна. — Да воздаст им Господь. Отнеси капусту на кухню, рыбу туда же, холст — в мою комнату, а лепешки будут к завтраку.       — Истинно так, миссис! — засуетилась служанка, подхватывая тяжелую корзину. — Пышные какие, еще горячие…       В этом были свои плюсы — мало того, что люди заглядывали ей в рот, слушая, как будто она правда какая-то богиня, так еще и угощали вкусной едой, и отказываться от этого Луна точно не собиралась. Зачем? Она играла святую, а не великомученицу.       Вкусно позавтракав лепешками, она устроилась в саду, открыв молитвенник — точнее, со стороны казалось, что это молитвенник, но под обложкой прятался переданный папой научный трактат. В ветвях яблони перекликались птицы.       Луна почти задремала, но тишину сада нарушил стук калитки. Эбигейл влетела, едва не споткнувшись о низкий бордюр, и подбежав к ней, опустилась на траву у ее ног. Луна усилием воли удержалась, чтобы не вздрогнуть.       — Луна! О, Луна! — воскликнула Эбби. — Свершилось! Господь указал путь в логово зверя!       Вот и голова на блюде, подумала Луна, закрывая молитвенник. Нужно было вести себя с отстраненным достоинством. Никаких резких движений. Не повышать голос. Смотреть в глаза, но не долго и не пристально. Завуалированно одобрять все и в любой непонятной ситуации ссылаться на Писание.       — Ты очень взволнована, — медленно проговорила Луна. — Что-то случилось?       — Город очищается! — Эбби схватила край ее фартука, но тут же испуганно отдернула руки, боясь осквернить святыню. — Бриджет Бишоп… ее взяли! Прямо в ее притоне, в этом «Корабле»! Констебли вывели ее в кандалах, и небо над Сейлемом сразу стало светлее!       Ага. Значит, уже взяли.       Луна изобразила таинственную тень улыбки — это можно было трактовать и как молчаливое благочестие, и как одобрение; впрочем, Эбигейл не всматривалась в ее лицо. Эбигейл была увлечена подробностями.       — Ты бы это видела! Бишоп пыталась напустить туман, хотела скрыться в бесовском дыму, но правда оказалась сильнее. Я стояла на улице и видела… видела, как из трубы ее дома вылетел огромный черный ворон и закричал мужским голосом, проклиная судей! А когда они начали обыскивать стены… о, Луна, там нашли такое!       Что же там могли найти, лениво подумала Луна. Даже интересно. Куклы. Иглы. Веревки. Кости. Трупы младенцев. Зелья. Черепа. Метлы. Черную Книгу. Призрак Пэрриса. Список вариантов мог продолжаться бесконечно.       — Там были куклы!       Конечно же. Классика.       — Слепленные из воска, смешанного с кладбищенской землей и волосами живых людей! — восторженно продолжила Эбби. — И в каждую были воткнуты иглы — прямо в те места, где у наших бедных девочек болит сильнее всего! Бишоп кричала, плевалась ядом, ее платье… оно горело красным, как угли в Аду. Она пыталась заколдовать констеблей! Я видела, как она извивалась змеей перед мужчинами, хотела одурманить их своим бесовским видом…       Она жадно ловила реакцию Луны, и, видя это, Луна кивнула, что должно было означать, что она внимает, благословляя очищение города.       — Но они были тверды, — добавила Эбигейл. — Теперь Бишоп в кандалах. Скоро они с Мэри обе ответят за каждую слезу, которую ты пролила за этот город.       Глаза Эбби горели таким восторгом, что Луне стало не по себе.       И ведь Эбби же правда старалась ее порадовать. Она верила в то, что Луна святая — но кто бы не верил? Магглы понятия не имели о настоящем колдовстве. Эбби видела чудо. Чудо проявило к Эбби сострадание и помогло избавиться от ее обидчика. Теперь она пыталась благодарить это чудо, как умела. Как кошка, которая приносит хозяйке на подушку дохлую мышь, искренне веря, что порадует этим, потому что делится добычей.       Нужно было очень аккуратно ее поблагодарить. Она старалась. Она очищала город. Она верила, что права… как Проктор верил, что прав, заходя в каморку служанок и требуя подчинения.       — Господь не оставляет Своих детей в неведении, — произнесла Луна, аккуратно поглаживая корешок книги. — Пути Истины часто пролегают через боль, но, как сказано, «ищите и обрящете». Если Бишоп виновна, кандалы станут ее искуплением. Если же нет — Господь защитит ее душу. Но ворон… Ворон летел на север или на восток?       На самом деле это было совершенно неважно, ворон просто летел туда, где не кричали, но Луна хотела переключить внимание Эбби и дать ей почувствовать ее значимость.       — Он… он летел к лесу! К Черному лесу! — уверенно воскликнула Эбигейл,. — Он нес туда проклятие, чтобы спрятать!       — Лес — прибежище теней, — кивнула Луна, внутренне усмехаясь тому, как легко Эбби подхватила наживку. — Хорошо, что констебли были тверды. Невилл… мистер Лонгботтом… он не пострадал от ее яда? Ты говорила, она извивалась. Змеи кусают тех, кто теряет бдительность.       Не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять: сейчас Эбигейл начнет творить свой собственный эпос, где Невилл займет место архангела с пламенным мечом.       — О, Луна, если бы ты только видела! — восторженно просияла Эбби. — Когда Бишоп поняла, что ее чары не действуют на Киттреджа, она бросилась к твоему мужу. Она рванула ворот своего бесстыдного платья, выставляя напоказ наготу, и шептала ему такие слова, от которых покраснели бы даже камни мостовой! Она обещала ему золото, спрятанное в подвалах, и… и такие ласки, о которых не подобает знать честной женщине. Она тянула к нему когтистые руки, пытаясь коснуться его лица и оставить на нем метку зверя!       Золото и ласки. Младшему констеблю.       Луна склонила голову набок, сохраняя на лице выражение кроткой задумчивости.       — Но Невилл… мистер Лонгботтом… он даже не моргнул! — продолжила Эбби так гордо, словно сама наделила его этой силой духа. — Он стоял перед ней, как истинный воин Христов! Он смотрел сквозь нее, словно она была лишь зловонным туманом, поднявшимся из болота! Когда она попыталась схватить его за руку, он оттолкнул ее одним лишь словом Писания — я не расслышала каким, но Бишоп отлетела назад, будто ее ударила молния! Он был холоден, как лед! Он сам надел на нее кандалы, и когда железо лязгнуло, Бишоп завыла, потому что его чистота жгла ее сильнее, чем раскаленный металл!       Луна слушала этот поток вдохновенной лжи, и внутри нее шевельнулось нечто похожее на ироничное сочувствие к мужу. Она прекрасно представляла, как все было на самом деле: Невилл, скорее всего, ходил по таверне с лицом человека, мечтающего, чтобы этот позор поскорее закончился, а когда Бишоп арестовали — вежливо стоял в стороне. Не потому, что действительно был таким вежливым, просто зачем ему защелкивать кандалы, если там были двое старших констеблей? Арестовать Мэри Исти его заставили, чтобы посмотреть на реакцию, но Мэри Исти была старухой. Гуди Бишоп, еще не старую и красивую, точно арестовывал лично Бакли.       Но для Эбигейл Невилл должен был быть героем, потому что он был мужем ее кумира.       — Отрадно слышать, что он устоял, — произнесла Луна. — Но яд, не попавший в кровь, часто оседает на одежде и в мыслях. Ему понадобится покой и молитва, когда он вернется.       И что-то, что приготовит Агата. Но не лепешки. Лепешки Луна уже съела; сначала хотела оставить парочку, но в процессе увлеклась и не заметила, как не осталось ни одной.       Вдруг выражение восторженного подобострастия на лице Эбби сменилось чем-то острым.       — Ты так добра к нему, Луна… Ты всегда так добра. Но я видела, как он смотрел на нее! Он смотрел на эту блудницу Бишоп с… с жалостью! Он набросил на ее голые плечи плащ, когда ее выводили на холод! Почему ты так спокойна? — в голосе Эбби послышалось почти обвинение. — Неужели ты любишь его больше, чем дело Господне? Неужели его покой для тебя важнее, чем ярость, с которой он должен был сокрушить эту ведьму?       Луна мысленно хлопнула себя по лбу — неожиданно она встала на тонкий лед. Эбигейл видела в ней святую и очищала ради нее город… и хотела быть ближе всех к своему кумиру. Она могла терпеть конкурентов, но как долго?       И как Луне теперь себя вести? Если она проявит к Невиллу нежность — Эбби будет ревновать. Если проявит раздражение — Эбби сочтет его врагом.       Но… любые ее слова Эбби может услышать так, как сама захочет.       — Покой его нужен не мне, но Господу, ибо Господь ждет покоя в душах детей своих, — мерно произнесла Луна. — Невилл — муж мой, но так же, как ты верно заметила, он воин, чей меч должен быть мне защитой, как и твой острый глаз и разум. Нет ничего и никого, что я могу любить более Отца Небесного.       Эбигейл медленно кивнула, и в ее взгляде снова засияло то самое фанатичное обожание.       — Истинно так… Прости мою дерзость, Луна. Моя любовь к твоей чистоте делает меня слепой. Я пойду… я прослежу, чтобы Агата подала завтрак вовремя.       Луна царственно наклонила голову. Поднявшись и пятясь, словно выходя из тронного зала, Эбби направилась к дому.       Хищник отступил.       Калитка скрипнула снова и в сад вошел Невилл. Кожаный камзол был покрыт белесой пылью, волосы растрепались, на скуле краснела свежая ссадина.       — Она в тюрьме, — глухо сказал он вместо приветствия.       — Что с тобой? — удивленно спросила Луна.       — В «Корабле» было тесно, — ответил он, касаясь пальцами скулы и тут же морщась. — Когда Бишоп выводили, люди сбежались со всей округи. Меня кто-то задел локтем или древком алебарды. Неважно.       — У нас гости, — быстро произнесла Луна одними губами. — Она на кухне с Агатой. Не делай резких движений.       Невилл замер на полуслове и медленно выпрямил спину.       — Да, — так же тихо ответил он. — Я слышал калитку, — и тут же намеренно повысил голос, придавая ему ту сухую и твердую интонацию, которую ждали от помощника констебля. — Я пришел лишь доложить, что порядок восстановлен. Гнездо порока запечатано. Киттредж остался там составлять опись, а я… мне нужно смыть эту грязь.       — Агата готовит завтрак, — добавила Луна, возвращаясь к своему образу безмятежной хозяйки. — И Эбигейл помогает ей. Она принесла вести о твоем… подвиге. Тебе нужно подкрепиться, прежде чем дух твой снова призовет тебя на службу.       — Благодарю. Я только умоюсь у колодца.       Развернувшись, он пошел к задней части двора, двигаясь нарочито тяжело.       Луна не оборачивалась, но кожей чувствовала на себе чужой взгляд и видела краем глаза тень Эбигейл за кухонным окном. То, как Невилл прошел мимо, не коснувшись ее руки и даже не посмотрев на нее дольше положенного, было идеальным исполнением роли. Для стороннего наблюдателя это выглядело как суровое благочестие: воин, опаленный битвой, не смеет осквернять святыню своей пылью.       В отражении стекла мелькнули блестящие глаза Эбби — она увидела холодную возвышенную святую и верного, но бесконечно далекого от нее слугу.       Спектакль удался.       Пока удался, ибо в холодности Эбигейл может увидеть равнодушие, что также для нее может стать оскорблением — как можно относиться к святой с безразличием? Обвинять в колдовстве Невилла и тем более Луну она не станет… но разве только этим способом можно уничтожить кого-то?       Кто знает, как далеко готов зайти фанатик, утратив равновесие?       По спине Луны пробежали ледяные мурашки, но, кроме страха, она почувствовала жгучий азарт — как в молитвенном доме, когда произносила речи. Это тоже была своего рода игра, сложнейшая шахматная партия, где каждый ход был на грани… и как же это было интересно. Опасно, но интересно именно потому, что опасно — если нет риска, зачем вообще играть?