Время ведьм

Мы любим трагедию. Мы обожаем конфликты. Нам нужен Дьявол, а если Дьявола нет, мы создаем его сами. Это не хорошо и не плохо. Это просто способ существования человеков. Они так устроены, люди. Рыбки плавают. Птички летают.

© Чак Паланик «Призраки»

      Из-за болот постепенно наползала ночь — сначала исчезли тени, потом поблекли краски, потом деревья начали сливаться со стеной леса. Где-то в низинах уже начинал подниматься туман, заглядывая в щели заборов. Птицы замолкали; еще минуту назад сад звенел от их голосов — но вот последняя трель оборвалась, и наступила та особенная тишина, которая бывает только в сумерках, когда каждый шорох становится отчетливым: шелест листьев под легким ветерком, скрип старой ветки, далекий лай собаки на другом конце города, шаги запоздалого прохожего — торопливые, почти бегущие.       Ветер доносил в открытые окна аромат цветущей черемухи. В траве стрекотали сверчки. Где-то вдалеке ухнула сова, и ей ответила другая — ближе, почти над крышей.       На ужин Агата приготовила тушеную капусту с яблоками и тмином, подав к ней также кусок запеченного окорока, принесенный кем-то из фермеров еще пару дней назад. Двигаясь с благоговейной осторожностью, служанка расставила миски с мочеными ягодами и положила рядом с тарелкой Луны самый мягкий кусок белого хлеба.       Невилл сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за суетой Агаты из-под полуприкрытых век. Перед ним стояла кружка с крепким темным элем, но он почти не притрагивался ни к питью, ни к еде.       Луне было даже немного неудобно за то, что ее аппетит ничуть не испортился, и пару секунд она размышляла, не притвориться ли, что тоже не голодна, но сразу же отказалась от этой мысли, решив, что никому не станет легче от того, что она не поужинает, и решительно взяла кусочек мяса.       Это было странно — они вроде бы помирились, но почему-то не разговаривали. Луна задумалась, не начать ли первой, но глянула на мрачное лицо Невилла и передумала, вместо этого не спеша прожевав мясо и ощущая на языке пряный привкус тмина и сладость томленых яблок.       Это было… неуютно. Он просто сидел и смотрел на нее, и… все. Будто чего-то ждал. Или изучал ее поведение. Или просто наблюдал. Или молча осуждал за ее спокойствие и хороший аппетит… но с чего нервничать, если все разрешилось? Они и так оба постоянно переживали, и, может, поэтому поругались. Напряжение копилось внутри, висело в воздухе и взорвалось от малейшей искры — невозможно же постоянно сдерживаться. Прилюдно это необходимо, но потом плотину легко прорывает.       Не хочет с ней разговаривать — и не надо.       Луна потянулась за еще одним кусочком окорока, не прося Невилла передать, хотя он был ближе, и вдруг краем глаза заметила в окне что-то странное. Сквозь узкий просвет между шторами зияла пустота. Черная майская ночь смотрела внутрь дома сотней невидимых глаз… и будто что-то видела.       Невилл медленно, стараясь не скрипеть стулом, подался вперед.       — Ты тоже это слышишь? — одними губами спросил он.       Луна качнула головой.       — Не слышу. Чувствую.       Снаружи что-то изменилось. Сверчки, только что заливавшиеся в траве, внезапно смолкли прямо под окном столовой.       Там кто-то был.       Кто-то, кто стоял достаточно близко к фундаменту, чтобы слышать их, но достаточно тихо, чтобы слиться с сырым туманом.       Невилл начал подниматься, не отрывая взгляда от окна.       Луна принялась анализировать. Очередной паломник, которому срочно понадобилось исцеление или благословение? Тогда он стучал бы в дверь. Разве что он хотел просто посмотреть на нее — в окна типографии Лавгудов соседи заглядывали беззастенчиво. Но… те не прятались.       Тогда… точно не папа. Ксенофилиус любил сюрпризы, но вряд ли собирался устраивать дочке и зятю смерть от удара в раннем возрасте.       Значит…       — Эбби, — как и Невилл, одними губами выразительно проговорила Луна, сделав мужу страшные глаза — она сидела к окну почти спиной, и ее лица тот, кто заглядывал в дом, видеть не мог. Только то, как золотятся волосы в свете лампы.       Пальцы Невилла мгновенно сомкнулись на рукояти ножа, и на лице отразилась такая ярость, что Луне показалось — дерево рамы может вспыхнуть. Она расширила глаза, пытаясь передать одним взглядом: нельзя. Злить Эбигейл сейчас было сродни самоубийству. Свергнуть Луну с пьедестала святой она не сможет, но кто запретит ей просто поджечь их дом?       Невилл будто ее услышал — рука соскользнула с рукояти ножа и бессильно упала на колено.       — Опять, — как и Луна, он снова говорил только губами, без звука.       Снаружи послышался мягкий хлопок — чья-то ладонь прижалась к стеклу и медленно соскользнула вниз. Сверчки в той стороне сада так и не запели.       — Благословлю Господа во всякое время; хвала Ему непрестанно в устах моих… — напевно зашептала Луна. — Господом будет хвалиться душа моя; услышат кроткие и возвеселятся…       За окном воцарилась мертвая тишина. Припавшая к стеклу тень замерла.       Луна сложила ладони, касаясь кончиками пальцев подбородка.       — Величайте Господа со мною, и превознесем имя Его вместе…       Невилл сглотнул, медленно опустил голову и тоже сложил руки, имитируя смирение, хотя его пальцы все еще дрожали от желания сжать чье-то горло.       За окном раздался всхлип, полный обожания и боли. Тень качнулась и исчезла. Послышался шорох мокрой травы — быстрый, удаляющийся в сторону забора.       Сверчки под окном неуверенно снова завели свою скрипку.       — Я взыскал Господа, и Он услышал меня, и от всех опасностей моих избавил меня… — пропела Луна, прислушиваясь к окружению.       Наконец стрекот сверчков стал ровным и уверенным.       — Она ушла, — Невилл с силой провел ладонью по лицу, стирая остатки притворной молитвы. — Можешь перестать. Мы одни.       — Она очень настойчивая, — заметила Луна, отправляя в рот порцию капусты. Несмотря ни на что, даже появление Эбигейл не помешало ей наслаждаться мягкостью листьев и острым ароматом тмина.       Невилл оттолкнул от себя тарелку с недоеденным мясом, встал, подошел к окну и одним резким движением задернул шторы так, чтобы не осталось ни единой щели.       — Она стояла там и слушала, как ты поешь псалмы, — он обернулся к жене, опершись руками о подоконник. — Она плакала от восторга. Ты дала ей то, за чем она пришла, и теперь она вернется завтра. И послезавтра. Она будет приходить за этой дозой благодати, как собака к миске.       — Она и так приходила бы, — Луна покачала головой. — Пусть лучше слушает псалмы, чем что-то… другое.       — Я констебль, — почти прорычал он, ударив ладонью по краю стола. — Я должен защищать этот город от преступников, и я боюсь спугнуть девчонку, которая возомнила себя тенью Господа. Это унизительно.       — Унизительно, — согласилась Луна. — А что делать?       — В Сейлеме каждый день происходят несчастья, — Невилл понизил голос, покосившись на окно. — Люди тонут в болотах, на них падают деревья в лесу, они… оступаются на скользких тропах в темноте. Может, устроить ей несчастный случай?       Луна быстро просчитала вероятности и покачала головой.       — Нет. Она племянница Пэрриса. Ее будут искать и найдут. А потом найдут нас. При всем моем уважении, ты не профессиональный убийца. В том смысле, что я не сомневаюсь в твоей решимости, но этого мало, нужно прятать следы. Хотя, с другой стороны… нельзя быть уверенными, что она не думает то же самое.       — Ты думаешь, она может попытаться тебя… — побледнел он, не сумев договорить слово «убить».       Луна снова покачала головой.       — Что ты. Я же святая. Ты видел, как она вокруг меня вьется. А вот ты… она же ревнует. Она сначала расписывала мне твои подвиги при аресте Бишоп так, будто ты там был кем-то вроде архангела Михаила, а потом вдруг начала спрашивать, с чего вдруг я к тебе так добра. Она принимает мою любовь к Господу — по крайней мере, пока — но Господь вроде как любит всех. Это не настолько личное.       — А, — Невилл хищно оскалился. — Тогда отлично. Пусть попробует. Если она придет за моей головой… это будет не убийство, а самооборона.       Луна решительно пододвинула к себе его тарелку и забрала оттуда кусочки мяса.       — На самом деле мне жаль Эбби, — сказала она. — Но если все пойдет правда… плохо, то выхода не остается. И все же надеюсь, что я ошибаюсь и что она просто ревнует.       Невилл привалился плечом к косяку, скрестив руки на груди и сокрушенно качая головой.       — Знаешь, я был готов к тому, что какой-нибудь наглый фермер решит заглядеться на твой чепец, и мне придется начистить ему физиономию, но это просто насмешка судьбы. У меня пытается увести жену девушка, которая плачет от того, как ты поешь псалмы. Что мне делать? Вызвать ее на дуэль на четках? Или мы будем соревноваться, кто из нас более святой, пока ты доедаешь мою порцию мяса?       — Ты все равно не ел, — Луна пожала плечами, — а мне нужно топливо для ума.       — На самом деле это не смешно, — посерьезнел Невилл. — Эбби верит, что ты святая, но вспомни Писание. Святые там не живут долго и счастливо. Они заканчивают на столбах, на кострах или на дыбах. Ты ищешь логику в поведении людей, но у безумия нет логики.       — Отсутствие логики — тоже логика, — отозвалась Луна. — Это сложно, но одновременно… предсказуемо. Именно потому, что непредсказуемо. Как бы объяснить… я знаю, что почти любое мое слово может вызвать ярость или обожание. Но в то же время, пока я веду себя нейтрально — это срабатывает. Пока я ссылаюсь на Писание, читаю молитвы и веду себя так, будто я Пречистая Дева… Кстати, у Пречистой Девы был муж. Это не мешало Ее святости.       Невилл криво усмехнулся.       — У Иосифа не было пробудившегося магического дара и желания свернуть шею каждому, кто заглядывает в его окна. Ты слишком полагаешься на то, что люди будут следовать букве Писания, но Сейлем сейчас пишет свое собственное Писание, и пишет кровью. Эбби не видит в тебе Марию. Она видит в тебе свою собственность.       — Ладно, и у тебя есть план получше? — не выдержала Луна.       — Мой план — не давать ей повода, — глухо отозвался он. — Если она ищет икону, мы дадим ей икону. Но не здесь. В церкви, на площади, на суде — будь кем угодно, но этот дом… Я закрою этот дом. Я усилю патрули у наших границ — я имею на это право. Я поставлю здесь Агату и еще пару верных людей из тех, кто мне обязан.       — Отлично, — с сарказмом кивнула Луна. — Она решит, что ты меня от нее прячешь, и что я позволяю тебе это. Значит, либо я в плену, либо люблю тебя так, что не возмущаюсь. Любой из вариантов приведет к тому, что…       — …что она нападет на меня, — отрезал Невилл. — И, как я уже говорил, это будет самооборона. Чистая, законная и понятная любому судье в Массачусетсе.       Луна моргнула, в который раз все продумывая.       Невилл положил ладонь на спинку ее стула. От его руки исходил сухой жар пробуждающейся магии.       — Ты боишься, что она сожжет дом? Пусть попробует. Теперь я смогу потушить этот огонь раньше, чем загорится первая щепка, — наклонившись, он заговорил Луне на ухо. — Ты боишься ее ревности? Пусть ревнует. Я стану для нее единственной целью. Если она будет смотреть только на меня — как на врага, как на дьявола, как на преграду — ее взгляд наконец-то соскользнет с тебя.       — Ладно, — пришлось согласиться Луне. — Только не ставь никуда Агату. Она только перепугается и все испортит, а если Эбби ее прирежет, некому будет готовить такой вкусный ужин.

***

      К рассвету туман превратился в прозрачную молочную дымку, запутавшуюся в цветущих ветвях черемухи и яблонь. Солнце поднялось над лесом, окрашивая небо в цвет холодного розового жемчуга.       Невилл вышел на крыльцо, щурясь от первого яркого луча, и первым делом опустил взгляд на ступени.       У порога снова выросла гора жертвенных подношений — корзина с накрытыми полотенцем лепешками, кринка густых сливок и пучок диких трав, перевязанный чистой лентой.       — Опять, — негромко проворчал он, чувствуя, как в груди шевелится привычное раздражение.       У калитки уже маячили две фигуры в темных чепцах — вдовы из соседнего прихода. Они стояли неподвижно, но как только дверь скрипнула, одна из них сделала шаг вперед, и ее лицо светилось тем самым фанатичным ожиданием, которое Невилл теперь ненавидел.       — Констебль… Мы только хотели… одним глазком… Увидеть святое дитя… — зашептала она, не смея поднять глаз.       В его глазах отразилось нечто такое, от чего просительницы невольно отступили.       — Госпожа Лонгботтом еще почивает после ночных бдений и молитв. Ее дух истощен заступничеством за ваши души. Идите домой и не смейте шуметь под окнами. Если я увижу здесь кого-то через минуту — арестую за нарушение общественного порядка, — отчеканил он.       Женщины охнули, торопливо перекрестились и, подхватив юбки, почти побежали по тропинке, оглядываясь на него с суеверным ужасом.       Невилл проводил их взглядом, а затем внимательно осмотрел сад — кусты сирени, угол дома и тени у забора. Эбигейл нигде не было видно, но на влажной от росы траве под окном столовой, где она стояла ночью, остался заметил примятый след. Она была здесь совсем недавно. Возможно, ушла за минуту до его выхода.       Подхватив подношения, Невилл с силой захлопнул дверь и задвинул тяжелый засов.       — Завтрак подан, — бросил он в сторону лестницы, ставя корзину на стол. — Твои обожатели принесли дань.       Луна уже спускалась, застегивая манжеты, и выглядела так, будто спала безмятежным сном праведника.       — Эбби была там?       — Была, — Невилл шагнул к ней и, не удержавшись, коснулся ее плеча, проверяя, реальная ли она. — Ушла в туман. Но она вернется.       — Конечно, — рассеянно согласилась Луна, заглядывая в корзинку. — Вернется… о, это что, с медом? Вчера были не сладкие.       — Да, с медом. И это только начало, — он отошел к окну, еще раз проверяя засов. — Слушай меня внимательно. Сейчас мы вместе идем в молитвенный дом. Когда служба закончится, я отведу тебя домой и сразу уйду. В тюрьме сегодня допросы, так что я задержусь до темноты. Твой план на день: сиди внутри. Если хочешь погулять — выходи только в закрытый внутренний сад, и только если там будет Агата.       Луна промычала что-то неразборчивое, откусив кусочек лепешки. Невилл только головой покачал — эта ее легкость даже немного пугала; впрочем, он прекрасно знал, что хотя она кажется отсутствующей — она все прекрасно слышит, запоминает, анализирует и заодно продумывает альтернативные варианты.       — Если Эбби придет — а она придет, — не впускай ее в дом, — продолжил он. — Говори с ней через окно, через дверь, через замочную скважину, мне плевать. Скажи, что ты в глубоком молитвенном созерцании и свет Господень слишком ярок, чтобы ты могла открыть дверь. Понимаешь? Не давай ей повода коснуться тебя, — Невилл коснулся пальцами ее подбородка, заставляя чуть приподнять голову. — И ради всего святого, если услышишь, что у калитки собралось больше пяти человек, — зови Агату, пусть бежит за мной в тюрьму. Не пытайся говорить с толпой в одиночку, даже если тебе кажется, что у тебя есть подходящая цитата из Второзакония.       Луна задумчиво жевнула край лепешки, глядя на него ясными глазами.       — То есть, мне нужно играть роль затворницы в башне? — уточнила она. — Это логично. Затворничество добавляет ценности любому откровению. Чем меньше меня видят, тем больше во мне находят…       — Луна, — с нажимом перебил он. — Просто пообещай, что не выйдешь за порог.       — Я обещаю, что не покину этот дом физически, — произнесла она наконец с той самой серьезностью, которая всегда заставляла Невилла гадать: иронизирует она или говорит буквально. — В конце концов, затворничество — это прекрасная форма существования. Это создает необходимый вакуум, который толпа сама заполнит своими фантазиями. Чем меньше они меня видят, тем более величественной я кажусь.       — Ну вот и славно, — кивнул он, но это было не все.       Луна слизнула каплю меда с пальца и перевела взгляд на мужа, слегка прищурившись.       — Твой план с патрулями у границ имеет один существенный изъян. Если окружить дом вооруженными людьми, это будет подозрительно. Люди спросят — почему святую нужно охранять от ее верных овец? Если Эбби решит, что ты — препятствие между ней и ее Божеством, она скажет толпе, что ты — тюремщик, который держит голос Господа в неволе, и тогда они придут не с медом, а с факелами. Твои верные люди просто не успеют выстрелить — они сами упадут на колени перед Эбби, когда она начнет биться в припадке и указывать на тебя пальцем. Так что патрули должны быть… незаметными. Скажи им, что я молюсь о спасении города, и любая тень у окна может прервать разговор с небом.       Невилл почувствовал, как по коже снова пробежал холодок — Луна препарировала его тактику с той же легкостью, с какой разбирала лепешку.       — Хорошо, — глухо отозвался он. — Я скажу им, что ты в созерцании. Идем.

***

      После утренней службы, где Луне пришлось высидеть два часа, не моргая и сохраняя выражение кроткого экстаза под палящим взглядом Эбигейл, возвращение домой ощущалось как декомпрессия. Невилл, убедившись, что засов на калитке надежно заперт, а на углу улицы дежурит верный ему помощник, поцеловал ее в лоб и ушел в сторону тюрьмы — его ждал длинный день среди кандалов и допросов, и, оставшись одна, Луна решила не предаваться ни тоске, ни созерцанию.       — О, госпожа, вы, должно быть, совсем истощены духом, — Агата возникла в дверях столовой, прижимая руки к груди. — Столько часов в молитве… Господин Невилл велел мне заботиться о вас, как о зенице ока.       Луна мягко опустилась в кресло у окна, так, чтобы оставаться в тени штор.       — Созерцание требует сил, — серьезно ответила она. — Дух не может парить, если плоть слишком легка.       Служанка закивала так часто, что чепец едва не съехал ей на глаза, и принялась за дело. Вскоре небольшой столик перед Луной превратился в настоящий натюрморт — Агата тащила все, что принесли утренние паломники и что нашлось в кладовых Лонгботтомов: миску с крупной садовой земляникой, которую кто-то умудрился достать так рано, ломти свежего сыра, горшочек с засахаренными орехами, тонкие пшеничные галеты и кувшин со взбитыми сливками.       Луна потянулась к землянике, задумчиво макая ягоду в сливки.       Агата поставила рядом еще и тарелку с копченой форелью.       — Кушайте, милая госпожа, кушайте, — прошептала она. — Чтобы никакая скверна к вам не подступила.       Луна отправила в рот орех и прислушалась — пока с улицы не доносилось ни звука.       Пока. Невилл расставил людей, но что-то подсказывало ей, что Эбигейл все равно найдет способ пробраться. Эбигейл была очень настойчивой.       Когда Луна заканчивала с форелью, тишину дома нарушил скрежет когтей по дереву за кухонной дверью, ведущей в сад.       Агата побледнела, застыв с кувшином в руках.       — Господи помилуй… Неужели призраки?       — Призраки не сопят так громко, — спокойно заметила Луна, откладывая салфетку.       В следующую секунду дверь, которую Агата опрометчиво забыла запереть на засов, надеясь на патрули, распахнулась. На пороге стояла Эбигейл. Ее чепец сбился набок, подол серого платья был в колючках и грязи — очевидно, она пролезла через дыру в дальнем конце забора, заросшую малинником. На щеке у нее была царапина, она судорожно комкала ткань передника и выглядела безумной.       Увидев накрытый стол, изобилие еды и безмятежное лицо святой, Эбби замерла, и в ее взгляде мелькнуло нечто вроде облегчения и ядовитой обиды.       — Он прячет тебя, — прошипела она, игнорируя задрожавшую Агату. — Я знала. Он запирает двери, он ставит стражу, он говорит, что ты созерцаешь, пока сам уходит в свою тюрьму… Он хочет, чтобы ты забыла нас, Луна! Чтобы ты стала только его!       «Нас». Не «меня», а «нас», отметила Луна. Возможно, это было важно.       — Эбби, ты выглядишь… растрепанной, — мягко заметила Луна, указывая на стул напротив. — Присядь. Попробуй лепешку, они сегодня с медом…       — Мне не нужен мед! — выкрикнула Эбигейл, ударив ладонью по столу так, что зазвенели тарелки. — Пока ты сидишь здесь, в тепле и сытости, Господь продолжает очищать Сейлем! Твой муж охраняет пустые стены, а в это время констебли из Бостона привезли его.       Луна замерла с ягодой земляники в руках.       Из Бостона?       Если задействованы власти штата, значит, масштаб охоты изменился.       — Кого — его, Эбби? — тихо спросила она.       Эбигейл вдруг осела на стул и подалась вперед, обдавая Луну запахом лесного тумана.       — Джорджа Берроуза. Нашего бывшего преподобного. Его взяли в Мэне, прямо за обедом, и привезли в кандалах. Девочки видели его… он — Черный Человек, Луна! Он возглавляет их шабаши в лесу. Он убил своих жен, он нашептывал нам проклятия…       Берроуза?..       Внутри Луны все похолодело. Это был новый уровень. Если Берроуза везли из Мэна под конвоем, значит, в дело вступили люди уровня Уильяма Стафтона или Самуэля Сьюэлла. Кроме того Берроуз — мужчина. Мужчина, обладавший властью. Если его не защитил статус преподобного, то статус Луны как заступницы теперь висит на волоске…       Хотя были цветы. Ландыши, земляника, фиалки, настоящие, чистые цветы… которые не могли быть от дьявола… но эти цветы видели люди Сейлема. В Бостоне про это чудо не в курсе. У Луны не было никаких гарантий, что Невилл смог бы такое повторить — она сама пока не знала, как управлять своей магией, и не училась, боясь случайно что-то взорвать и привлечь внимание.       Значит, при необходимости просто нужно повторить чудо, и при этом никого не убить.       Эбигейл криво усмехнулась, потянувшись к тарелке Луны и хватая горсть орехов так, словно имела на это полное право.       — Весь город на площади, все кричат от ужаса, а ты… ты заперта здесь этим солдафоном. Он крадет тебя у нас в такой великий день, Луна!       — Ты права, — медленно проговорила Луна. — Это великий день. И то, что ты нашла путь ко мне, несмотря на все преграды… это знак.       Эбигейл просияла и схватила ее за руку, пачкая пальцы крошками орехов.       — Ты ведь выйдешь к нам? Ты скажешь, что Берроуз должен висеть?       Луна медленно кивнула, подбирая самую святую формулировку для фразы «расскажи, в чем его обвинили», но Эбби, как и раньше, была слишком увлечена подробностями, и намек ей не потребовался.       — Девочки… Марси и Энн… они видели его еще до того, как его привезли. Он являлся им в видениях, одетый в черное, и обещал все богатства мира, если они признают его своим пастырем. Он хвастался, Луна! — быстро зашептала Эбби. — Хвастался, что он сильнее самого Господа, потому что он может приказывать мертвым!       Некромантия, отстраненно отметила Луна. Поднятие мертвых. Осквернение могил. Черное колдовство.       — Она видела его жен, Луна! Обеих! Они пришли к Марси в саванах, бледные, с разорванными горлами, и кричали, что это он их погубил. Он мучил их, он запрещал им молиться, он высасывал их жизнь, чтобы кормить своих фамильяров! А еще… — голос Эбигейл сорвался на благоговейный ужас, — говорят, он обладает силой великана. Он может поднять тяжелую бочку с порохом одним пальцем, просто вставив его в отверстие. Разве может простой человек, если в нем нет бесовской мощи, творить такое?       Луна слушала, не перебивая, и методично каталогизировала бредни. К некромантии добавилось домашнее насилие и сверхчеловеческая сила. Идеальный коктейль. Обвинения в физической мощи были особенно опасны — пуритане верили, что дьявол наделяет своих слуг силой, компенсирующей их ничтожность перед Богом.       — И самое страшное, — Эбби прижалась щекой к руке Луны, глядя на нее снизу вверх, — он устроил шабаш прямо на пастбище у дома преподобного Пэрриса! Он трубил в трубу, и ведьмы слетались на звук. Они пили вино, красное как кровь, и ели хлеб, который превращался в прах. Он — их епископ, Луна. Если мы не уничтожим его, он превратит весь Сейлем в один большой костер для дьявола!       Черный епископ. Почти Антихрист. Восхитительно.       Что теперь делать?       Прикинув в уме вероятности развития событий, Луна пришла к выводу, что лучше всего придерживаться обычной тактики. Святая невинность, отстраненность, в любой непонятной ситуации цитировать Писание, чуять настроение толпы и тянуть за нужные ниточки, и подтверждать, что Берроуз должен быть непременно казнен.       Риски?       Он может указать на нее. Возможно. Пока нет — пока он, скорее всего, вообще не помнит о ее существовании, хотя Лавгуды были и остаются заметными. Ирландцы, семья книгопечатника… после первого же допроса, где появится Луна, он ее вспомнит. Допустим, он на нее укажет. И… что? Кто поверит Отцу Лжи? Люди Бостона не видели цветов, но люди Сейлема видели и могли их даже пожевать. В крайнем случае — попытаться как-то сотворить чудо. Почему-то Луна не сомневалась, что сможет.       Что еще… Невилл? Нет, тут же отмахнулась она от этой мысли. Невилла к такому важному заключенному, возможно, даже не пустят. Он констебль от силы месяц. Его назначили, потому что не хватало рук. Он охраняет старух вроде Ребекки Нёрс и Марты Сибби. С Берроузом он максимум поздоровается, и то на расстоянии.       Если Луна начнет суетиться — это могут интерпретировать как страх. Арестовали Черного Епископа, и тут же в игру вступает святая? А не пытается ли она его защитить?       Может, благодаря этому к сейлемской истерии подключатся более здравомыслящие люди, которым вдобавок не нужно отобрать соседскую землю, и охоту на ведьм закроют?       Тогда к Луне снова могут появиться вопросы… и что? Пусть появятся. Она мигом прикинется мирной сумасшедшей. А цветы — потому что она блаженная.       Эбби крепче сжала ее руку, и Луна вспомнила о ее присутствии.       — Ты здесь, в тишине, молишься за нас… а он? Ты знаешь, что делал твой Невилл, пока Берроуза вели по улице?       Луна чуть приподняла бровь, сохраняя маску отстраненного спокойствия.       — Невилл исполняет свой долг.       Эбигейл зло прищурилась.       — Он стоял в оцеплении, да. Но он смотрел на Берроуза… не так, как смотрят на врага. Он не плевал ему вслед и не кричал проклятий. Он был холодным, Луна. Слишком холодным. Я видела, как он переглянулся со старшим констеблем Уиллардом, и они о чем-то шептались, глядя на повозку… Он прячет тебя здесь не потому что бережет твою святость. Он боится! — почти выплюнула Эбби. — Он боится, что если ты выйдешь к нам, то увидишь правду и про него тоже. Разве не странно, что он — такой молодой, почти мальчишка — так быстро получил власть? Может, Берроуз напоследок успел оставить в Сейлеме не только проклятия, но и своих… слуг?       Слуг?.. Луна напряглась. Обвинение было почти прямым.       — Он не достоин тебя, Луна, — прошипела Эбигейл. — Он — просто цепной пес, который может укусить и хозяйку, если на него цыкнет настоящий хозяин из черной кареты!       Луна быстро просчитала: сказать, что не чувствует в Невилле зла — вызвать у Эбби еще более сильную вспышку ревности. Не сказать — подтвердить обвинение.       Или… можно сохранить баланс.       — Желтый пар не касался его, — медленно проговорила она. — Я видела… ты же помнишь. Иного я не видела. У него нет лишней тени, на его плече не сидит спрут, вокруг него не вьется черная птица. В ином случае он не смог бы приблизиться к свету, верно? Он бережет меня, как берег Иосиф Обручник свою жену, ибо женщина должна иметь покровителем мужа своего. В городе много зла, должно быть, раз тень коснулась твоих глаз.       — Тень… коснулась моих глаз? — Эбигейл растерянно моргнула.       — В Сейлеме сейчас слишком много скверны, — Луна протянула руку и поправила выбившийся локон на ее лбу. — Неудивительно, что образы искажаются. Невилл же — лишь тень, стоящая на страже моего покоя. Не трать на него силы. Тебе нужно беречь зрение для завтрашнего дня.       Эбби порывисто прижала ладонь Луны к своей щеке.       — Ты права, Луна… Ты всегда права. Это он. Это Берроуз пытается поссорить нас, нашептывая мне ложь о тех, кто тебе дорог. Он хочет оставить тебя одну, без защиты, чтобы…       — Чтобы свет угас, — закончила Луна за нее с мягкой улыбкой. — Но он не угаснет. Молись и проси о защите Господа. И… поешь немного. Ты питаешь свою душу, но тело тоже требует пищи. Помнишь, я говорила про черных птиц, которые питаются пустотой?       Эбби непроизвольно прижала ладонь к животу под ребрами, словно пытаясь прощупать, не пробралась ли туда тень.       — Птицы… Да. Я чувствую это жжение, Луна. Почти каждую ночь, когда видения становятся слишком яркими. Я думала, это святой огонь, но если это… прорехи?       Луна придвинула к Эбигейл тарелку с остатками орехового печенья, и та, взяв кусочек дрожащими пальцами, почти жадно отправила его в рот.       — Ты видишь то, чего не видят другие, — продолжала Луна, наблюдая за ней с бесконечным терпением. — Но это делает твою оболочку тоньше, чем у остальных. Если ты позволишь себе истощиться, тени птиц Берроуза найдут путь к твоему подреберью и нашепчут ложь даже о тех, кто стоит на свету.       Эбигейл старательно жевала, и ее взгляд постепенно прояснялся.       — Значит, это он… Это он посылает птиц, чтобы они проклевали мою веру в твоих защитников. Как он хитер, Луна! Он хочет, чтобы я видела врагов в твоем доме, пока он сам готовит свою трубу.       Может, она поест, и ей станет лучше, подумала Луна. Голодные люди всегда злые.       Эбби доела печенье, и на ее щеках появился слабый румянец — то ли от еды, то ли от уверенности в том, что она только что спасла свою душу от невидимых пернатых захватчиков.       — Я не дам им влететь, — решительно произнесла она, вытирая крошки с губ. — Я буду есть, и я буду молиться, и завтра я укажу на него так, что никакие птицы не спасут его от веревки.       Луна удовлетворенно кивнула. Эбигейл была временно обезврежена и перенаправлена.       Магия вкусного орехового печенья всегда работала безотказно.