Время ведьм

Два таких проницательных ума как она и я не могут долго обманываться. Поединок между двумя опытными дуэлянтами длится всего несколько минут.

© Оноре де Бальзак «Беатриса»

      Суд над Берроузом проходил перед ратушей Сейлем-Тауна.       Солнце стояло в зените, озаряя безжалостным светом площадь, неровные булыжники мостовой и неструганые доски сколоченного наспех помоста. Рядом с возвышающейся мрачным часовым ратушей зеленели старые вязы. В траве у обочин стрекотали сверчки.       Все пространство площади было заполнено народом — люди стояли плечом к плечу, в толпе мелькали серые и коричневые кафтаны, белые чепцы женщин и черные шляпы мужчин, сливаясь в единый узор. Напор толпы с трудом сдерживало оцепление из констеблей в синих мундирах.       На помосте в тени ратуши за столом восседали судьи.       Луна стояла на краю площадки, отведенной для свидетелей. Безупречно белый чепец скрывал волосы, взгляд был устремлен куда-то поверх голов, она не шевелилась — само благочестие, снизошедшее в грязь. Со стороны могло показаться, что она не замечает ничего вокруг, но на самом деле она видела все, просчитывая площадь, как шахматную доску.       Справа от нее, извиваясь и поскуливая, теснились одержимые девочки во главе с Эбигейл. Луна кивнула всем сразу, каждая приняла это на свой счет и осталась довольна.       Невилл застыл в нескольких ярдах от помоста, сжимая древко алебарды — если Луна следила за всей площадью, он следил за ней самой, ловя каждое движение.       В первом ряду почетных горожан расположились семьи. Августа сидела, как королева на троне, несмотря на простую скамью. Алиса то и дело поправляла складки фартука дрожащими пальцами и слишком часто кивала судьям — злилась. Фрэнк положил ладонь на ее руку, успокаивая.       Ксенофилиус наблюдал за процессом с видом естествоиспытателя, обнаружившего редкий вид насекомого. Пандора следила одновременно и за Луной — не грозит ли дочери срыв, и за мужем — не скажет ли он чего лишнего, и за Невиллом — готов ли тот, в случае чего, защищаться, как единственный, у кого здесь было оружие.       В который раз Луне стало смешно — эти люди судили ведьм, пока за ними из зала наблюдали настоящие ведьмы и колдуны.       Толпа содрогнулась. Рев сотен глоток ударил в голубое майское небо.       Из дверей тюрьмы показался конвой.       Черный кафтан Джорджа Берроуза был изорван и превратился в лохмотья. На мертвенно-бледном лице багровели следы от ударов, кандалы стерли запястья и щиколотки до крови, и когда его подвели к помосту, Невилл невольно подался вперед, преграждая путь случайному камню, летящему из толпы.       Алиса вцепилась в руку Фрэнка и быстро забормотала молитву, отводя глаза от измученного узника. Ксенофилиус нахмурился, лихорадочно поправляя манжеты. Губы Пандоры сжались в тонкую линию — она смотрела не на Берроуза, а на Луну.       Луна даже не вздрогнула.       Это просто спектакль. Шахматная партия. Она помнила этого человека, ей было его жаль, но вопрос «жаль ли?» уже давно не стоял. Или тебе жаль и ты умираешь, или тебе не жаль и ты живешь.       Берроуза подняли на помост и заставили встать на колени перед судейским столом. Медленно он поднял голову, окинув взглядом багрового от ярости Дэнфорта, бьющуюся в припадке Эбигейл и остановился на Луне.       Солнце скрылось за облаком, и на площадь набежала тень. Наступила относительная тишина.       Берроуз хрипло произнес:       — Так вот ты какой… свет Сейлема.       Луна посмотрела на него сверху вниз.       Судья Дэнфорт поднялся и развернул свиток.       — Джордж Берроуз! Вы обвиняетесь в тягчайших преступлениях против Бога и верных Его чад в Сейлеме! Вам вменяется некромантия — вызов душ покойных жен ваших, коих вы сжили со свету, осквернение памяти мертвых и использование их праха в делах нечестивых. Вам вменяется созыв черных месс на пастбищах, где вместо молитв звучали богохульства, а вместо вина вы подавали пастве кровь, смешанную с ядом ада! Вы — Черный Епископ, возглавивший воинство теней. Признаете ли вы вину свою перед лицом Господа и этого высокого суда?       Берроуз выпрямился, насколько позволяли кандалы.       — Ваша честь, — голос у него неожиданно оказался чистым, глубоким и спокойным, — вы зачитываете слова, написанные страхом, а не истиной. Если некромантия — это когда тени прошлого не дают покоя живым, то этот город виновен в ней больше, чем я. Если черная месса — это собрание, где жаждут крови и ищут козла отпущения, то посмотрите вокруг: не она ли происходит прямо сейчас под этим ярким солнцем? Моя единственная вина — в том, что я помню Сейлем другим, и если мой голос звучит для вас как голос дьявола, то лишь потому, что вы забыли, как звучит правда, не приправленная криками безумных детей.       Судьи переглянулись.       Невилл сжал алебарду так, что онемела рука.       — Разве на черной мессе ищут козла отпущения? — четко проговорила Луна.       Берроуз замолчал на полуслове, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло изумление — он ожидал истерики, проклятий или псалмов, но не сухого теологического уточнения.       Как Луна и думала.       — Сказано: и приведет Аарон козла, на которого вышел жребий для Господа, и принесет его в жертву за грех, а козла, на которого вышел жребий для отпущения, поставит живого пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения… Вы утверждаете, что на черной мессе может происходить отпущение грехов?       Изумление в глазах Берроуза сменилось чем-то похожим на ледяную ярость проигравшего гроссмейстера.       — Сказано безупречно… Ты хорошо выучила уроки, Луна Лавгуд. Но ты забыла конец стиха: козел уносит грехи в пустыню, в землю необитаемую.       — И да будет сие для вас вечным постановлением: очищать сынов Израилевых от всех грехов их однажды в году. И сделал он так, как повелел Господь Моисею… — проговорила Луна с непроницаемым лицом. — Разве не это конец стиха? Зло застило ваш взор настолько, что вы забыли слова Писания — или же просто не желаете их помнить?       На площади воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется на ветру полотняный навес над судейским столом. Судьи из Бостона переглянулись с искренним изумлением.       Берроуз медленно закрыл рот. Его лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок.       — Однажды в году… — прохрипел он, пытаясь зацепиться за остатки достоинства. — Ты хочешь сказать, что Сейлем будет убивать по одному человеку в год, чтобы чувствовать себя чистым? Ты называешь это милосердием?       — Разве я говорила о человеке? Я лишь напомнила вам истину, — Луна склонила голову набок. — И понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую, и пустит он козла в пустыню… а тельца за грех и козла за грех, которых кровь внесена была для очищения святилища, пусть вынесут вон из стана и сожгут на огне кожи их, и мясо их, и нечистоту их… Не человека, но козла и тельца. Человеческие же жертвоприношения совершаются лишь на черных мессах.       Берроуз открыл рот, но не смог произнести ни звука.       Судьи смотрели на Луну с почти суеверным восхищением.       В глазах Ксенофилиуса блестели слезы.       — Выносите… тельца… — Берроуз криво усмехнулся. — Если вам так угодно. Но помните, Луна Лавгуд: когда огонь догорит, пепел все равно останется на ваших руках.       — Слово Мое не подобно ли огню, говорит Господь, и не подобно ли молоту, разбивающему скалу?.. — Луна прикрыла глаза.       Майское солнце на миг ослепило присутствующих, и ее белое платье вспыхнуло нестерпимым светом.       Судья Дэнфорт выглядел так, будто сам только что прошел через очищение огнем.       — Суд услышал достаточно, — произнес он, глядя на Берроуза сверху вниз. — Дух Господень говорил сегодня устами девы, и тень была изгнана светом.       Августа коротко кивнула.       — Да будет так, — прошептал Берроуз. — Огонь и молот. Посмотрим, Луна… что останется от этого города, когда твой огонь догорит до конца.       Лязг кандалов по булыжникам площади прозвучал, как погребальный звон.       Эбигейл мгновенно материализовалась рядом с Луной и упала на колени у ее ног. В который раз Луна чуть не вздрогнула и в который раз сдержалась, чтобы не отступить назад.       — Ты разбила его… — зашептала Эбби дрожащим от обожания голосом. — Ты слышала, Луна? Слышала, как треснула его скала? Молот… Твой голос был как молот Господень!       Ее голос убил человека, устало подумала Луна. Она этого не хотела, но должна была, она просто отводила вероятные подозрения от себя и своей семьи, она не ненавидела Берроуза, он ей даже нравился… он был лучше Пэрриса… у него были не такие бездарные проповеди… но либо так — либо…       Эбигейл прижалась лбом к ее колену, крупно дрожа.       — Птицы… они улетели, — всхлипнула она, поднимая глаза. — Как только ты заговорила про тельца и огонь, у меня исчезло жжение в подреберье… Ты выжгла их, Луна! Ты очистила нас всех! Теперь он не сможет нам врать… никто не сможет!       Снова… «нас», «нам» — это немного настораживало.       — Посмотри на меня, Луна, — умоляюще прошептала Эбби, дергая ее за ткань юбки. — Скажи, что я была права… Скажи, что мы вместе принесли эту жертву очищения. Мы — твой меч, а ты — наш огонь.       «Мы»… «наш»…       Луна медленно положила руку на чепец Эбигейл.       — Жребий пал так, как должно, — негромко произнесла она. — Очищение началось… ибо в сей день очищают вас, чтобы сделать вас чистыми от всех грехов ваших, чтобы вы были чисты пред лицем Господним.       Эбигейл прижалась лицом к ее ладони, словно к алтарному камню.       — Чисты… Мы будем чисты… Но когда… когда тельца вынесут вон из стана… ты будешь там? Ты должна быть там, Луна. Без тебя огонь не будет святым.       Луна перевела взгляд на Невилла. В его глазах отражалась немая просьба: «Заканчивай это и уйдем отсюда».       — Я буду там, — произнесла она, опустив ресницы. — Ибо вот, придет Господь в огне, и колесницы Его — как вихрь…       Эбигейл издала всхлип экстаза и отшатнулась, словно ослепленная вспышкой. Толпа вокруг помоста подалась назад, освобождая путь.       — Довольно, — прозвучал над ухом Луны голос Невилла.       На талию легла тяжелая рука, и он притянул ее к себе, заставляя сделать шаг прочь от Эбби и от края помоста. Луне пришлось приложить все усилия воли, чтобы не прижаться к нему — хотелось просто расплакаться: она не желала никому смерти, она хотела выжить сама, ради этого она была готова приговаривать других, и она это сделала… и, хотя это сделали бы и без нее — все равно прямо сейчас именно она прекратила все споры… парой слов… потому что она умная и помнит Писание… потому что ей не надо было даже заучивать наизусть, она читала и запоминала… и сразу поняла, какие именно слова Берроуза использовать против него… потому что она гений… потому что она хотела жить…       — Невилл… — обиженно прошептала Эбби. — Мы еще не закончили… Она обещала! Она обещала мне огонь!       — Она обещала Господу, а не тебе, — отрезал Невилл, разворачивая Луну к лестнице. — Теперь ей нужен покой. Прочь с дороги.       Толпа расступилась перед ними в благоговейном страхе. Люди тянули руки, пытаясь коснуться хотя бы тени святой, но он шел быстро, закрывая ее своим широким плечом.       Луна не поднимала глаз, глядя себе под ноги.       Она никого не убила. Не она наденет петлю на чужую шею. Подозрения в колдовстве — уже приговор. Берроуза обвиняли в таких грехах, от которых не отмыться умными речами, потому что никто не хотел его слышать. Потому что Патнэм затаил на него обиду — тоже из-за денег… чуть ли не половина арестованных в этой охоте отправилась за решетку из-за жадности и злобы Патнэма… и деваться некуда…       Та Луна, древнеримская, чей храм стоял на Авентинском холме — ей же должны были приносить жертвы. Возможно, человеческие; это древняя богиня, раз о ней так мало сведений, а в древнем мире богам подносили не агнцев и не дым из курильниц, тогда им нужно было нечто более… веское… а луна всегда считалась чем-то загадочным и поэтому темным. Артемис была опасна и жестока… Диана была опасна и жестока…       А Луна просто хочет жить…       Вдруг Невилл резко остановился, и она чуть не споткнулась, но он тут же обхватил ее за плечи, разворачивая к себе. Отстраненно Луна отметила, что они миновали кольцо людей и оказались в относительной тени старых вязов у края площади.       — Луна? — позвал Невилл. — Луна, посмотри на меня. Пожалуйста.       — Невилл… — прошептала она. — Ты знал, что Луне… той… на Авентине… приносили жертвы? Чтобы она позволила им дожить до рассвета…       — Перестань, — почти приказал он, прижимаясь лбом к ее лбу. — Никакого Авентина. Ты — Луна Лонгботтом. Моя жена. Ты здесь, на грешной земле Сейлема, и ты просто защищалась. Ты слышишь меня?       — Я просто защищалась, — эхом отозвалась она. — Потому что… чтобы жить здесь… нужно накормить зверя. Иначе он съест нас.       Она смотрела на него, но Невилл с ужасом понимал, что она не здесь — она там, на этом своем Авентинском холме или в пустыне из Книги Левит, приносит жертвы богам, чьи имена стерлись из памяти людей, но чья жажда крови осталась прежней. В глазах у нее отражалась такая нечеловеческая усталость, что у него все переворачивалось внутри — она же просто была загнана в угол. Она шла по тонкой кладке над пропастью. Без этого ее гения они все, возможно, уже были бы на месте Берроуза.       — Я здесь, — Невилл снова сжал ее руки. — Я не дам тебе уйти туда, где страшно. Идем в карету. Домой.       — Домой… — прошелестела Луна. — Я так хочу домой. Уведи меня отсюда, пожалуйста.       Он практически внес ее в карету и захлопнул дверцу. Внутри пахло старой кожей, воском и лавандой, которой Алиса перекладывала сиденья. Луна сразу же бессильно привалилась к его плечу, зарываясь лицом в сукно мундира. Невилл обхватил ее обеими руками, прижимая к себе так сильно, словно пытался втянуть обратно в жизнь.       — Тс-с… все кончено. На сегодня все кончено, — он зарылся лицом в ее волосы. — Мы едем домой. Там сад, там Агата, там твои книги… Никто тебя не тронет.       — Скоро Бриджет Бишоп повесят, — бесцветно отозвалась Луна, глядя в пространство перед собой. — И я там буду. Я буду смотреть. А потом… потом будет Берроуз. Это ведь только начало… А я еще ни разу не видела, как умирают люди.       — Луна, посмотри на меня, — он отстранился ровно настолько, чтобы взять ее лицо в свои ладони.       Щеки у нее были ледяными, несмотря на майскую жару снаружи.       — Тебе не обязательно там быть. Мы что-нибудь придумаем. Скажем, что ты занемогла, что дух истощил тебя… Бабушка найдет способ оправдать твое отсутствие. Ты не должна на это смотреть. Только не ты.       — Должна, — Луна криво усмехнулась. — И буду. И не отведу глаза. Особенно когда это будет Берроуз. То, что сейчас было… прямо сейчас… я защищалась и он был обречен даже без меня… но это была дуэль. И я победила. Поэтому я должна смотреть… иначе в этом вообще не останется никакой чести.       Невилл смотрел на нее и не узнавал — в ней проснулась та сталь, которую он привык видеть в Августе, но никак не ожидал встретить в Луне.       — Какая честь в том, что человека вздернут на веревке из-за лжи сумасшедших девчонок?       — В том, что его вздернут — никакой, — она наконец подняла взгляд. — Но в том, как я — именно я — выставила его лжецом перед всем городом, была сила, и если я не увижу финала, значит, я просто бросила в него камень из-за угла и убежала… а я его превзошла. Я переиграла его на его же поле. Он это понял. Я видела его глаза.       Она не вернется оттуда.       Невилла как ледяной водой окатило от этой мысли. Он уже видел, как она уходит, как ее взгляд становится прозрачным, будто она уже не здесь, а в каком-то вневременном пространстве… и там она окончательно и навсегда уплывет в эфир, и он уже не сможет ее вытащить…       — Луна, послушай меня, — он снова сжал ее плечи. — Ты чувствуешь мир кожей. Ты чувствуешь боль каждого жука. Как ты собираешься стоять там, когда жизнь будет уходить из человека по твоей вине?       — Не по моей вине. По моей воле, — поправила она.       — Это одно и то же! — он сорвался на крик. — Ты увидишь это, и то, что внутри тебя так ярко светит… это погаснет. Или превратится в холодный пепел. Ты не сможешь больше смеяться над своими фантазиями… Ты не сможешь просто смотреть на небо и видеть там облака… Ты будешь видеть виселицу.       Тут же Невилл ужаснулся сам себе — если с Берроузом у нее был, как она говорила, поединок, то к Бишоп она не имела никакого отношения. Бишоп сожрали без ее помощи, Луна не произнесла против нее ни слова.       — А если во мне ничего не погаснет? — Луна сомкнула губы. — Скажи… ты стрелял в индейцев? Ты попадал в них?       Невилл вздрогнул.       — Да… Попадал. Дважды… кажется. Но это другое! Там был бой. Лес, крики, дым… все происходило быстро. Ты стреляешь, потому что если не ты, то тебя…       — Ты просто защищался, — в ее глазах отразилось что-то непонятное. — Ты их не ненавидел, а они не ненавидели лично тебя. Они просто хотели жить. И мы просто хотели жить. Разница лишь в том, что это был не поединок. А то, что было сейчас… думаю, если бы я была на месте Берроуза, я хотела бы видеть того, кто меня победил… в последний раз. Это было бы признание. Как только я заговорила там… все это перестало быть судом. Это стало партией… и он умрет не потому, что его обвинили безумные девчонки, а потому, что проиграл эту партию. Если он думает так же… ему легче. Это менее унизительно.       Партия… Луна была рождена для садов и старых книг, а вместо этого ей пришлось научиться просчитывать человеческие жизни — и он ничем не мог помочь. Он был готов умереть за нее, мог закрыть ее от пули или ножа, но не мог увести из этой шахматной партии со смертью. Она ведь старалась продумать все: и жадность Патнэма, и фанатизм Эбигейл, и даже возможность того, что он, Невилл, может уехать — не потому, что не верила ему, а потому, что ее разум больше не мог позволить себе роскошь слепой веры, требуя данных, фактов и запасных планов.       Как же должен был работать этот гениальный разум? Невиллу почти казалось, что он слышит сводящий с ума гул работающих шестеренок в ее голове.       — Как ты это делаешь?.. — сорвалось у него с губ стоном ужаса. — Как ты вмещаешь все это в себя и не кричишь?       — А какой смысл кричать? — Луна отстранилась от него и прикрыла глаза, опираясь спиной на сиденье. — Да, это отчасти моя вина, но, как я говорила…       Она думала, он про… вину?       Невилла окатило волной жгучего стыда — он же сам, своими руками, только что подтолкнул ее к той пропасти, от которой пытался защитить.       — Нет! — он перехватил ее ладони. — Луна, нет! Господи, что я несу… Я не про вину. Я про то, как ты это выносишь. Я боюсь, что ты сгоришь изнутри, и когда завтра увидишь его там… ты просто не вернешься. Ты ни в чем не виновата. Это я виноват, что позволил тебе выйти на тот помост. Что подпустил к тебе этих хищников. Что тебе вообще пришлось в это ввязаться… а с Бишоп ты вообще ни при чем, ты и пальцем ее не коснулась!       Руки у нее были холодные, и его тряхнуло от ужаса — а если это было то самое, о чем говорил Ксенофилиус? Если она снова уходила?       — Нет, нет, нет, — забормотал Невилл, лихорадочно оглядываясь и шаря по сиденьям. Что-то теплое или шершавое. Гладкий шелк юбки Луны — не то. Кожаная обивка — слишком скользкая и холодная… Его собственные ладони были горячими, но этого было мало.       Наконец он наткнулся на плед, который Алиса всегда оставляла в карете на случай прохладных вечеров. Тяжелая, грубая овечья шерсть, старая, колючая, сохранившая запах дома и сухой травы — это подходило. Схватив плед, Невилл скомкал его и с силой прижал к ладоням Луны, обхватывая поверх ткани своими руками и растирая ее пальцы через ворс.       Луна приоткрыла глаза, слегка удивленно наблюдая за ним.       — Это…       — Это шерсть, — быстро заговорил Невилл, стараясь сделать голос максимально обыденным, как у Ксено, когда тот возвращал дочь. — Старая овечья шерсть. Помнишь, Алиса купила этот плед на ярмарке в прошлом году? Она еще ворчала, что он слишком колючий, но Фрэнк сказал, что в дороге важнее тепло, а не нежность. Почувствуй, как он колется.       Луна приподняла брови.       — Когда мы вернемся, я велю Агате разжечь камин в библиотеке, — продолжил Невилл. — Мы будем поговорим о том, что посадим в южном крыле сада. Ты ведь хотела ландыши, помнишь? Те, что привезли из Бостона. И еще я достал для тебя тетрадь с плотными листами… ты сможешь нарисовать в ней всех своих зверей…       — Колется… — Луна посмотрела на свои руки.       — Да, — подтвердил он, продолжая растирать ее пальцы. — А потом Агата накроет на стол. Она приготовила суп из баранины с кореньями и тимьяном. И хлеб… ты же помнишь, как пахнет ее свежий хлеб? Хрустящий, еще горячий, с соленым маслом… а на десерт будут печеные яблоки с медом и орехами…       — Эбби…       — Никаких Эбби! — резко перебил ее Невилл. — Если она хотя бы на фут приблизится к нашему забору или посмеет показаться под твоим окном — я ее пристрелю!       Луна моргнула.       — Ты действительно выстрелишь?       — Не раздумывая, — отрезал он. — И рука не дрогнет. Сегодня в этом мире существуешь только ты, я и суп Агаты. Эбигейл осталась на площади глотать пыль и свои видения. Я не подпущу к тебе ни одного призрака.       — Для призрака она слишком осязаемая, — хмыкнула Луна.       — Это пока что она осязаемая, — отозвался Невилл. — Пока я позволяю ей такой быть.       Карета остановилась. Отбросив плед, он распахнул дверцу и, не дожидаясь лакея, подхватил Луну на руки, прижимая к себе так, словно боялся, что холодный ночной воздух может снова сделать ее прозрачной, На крыльце в круге света от масляных ламп на секунду обернулся к темноте сада.       Луна молчала, опустив голову ему на плечо.       Это все еще пугало, но… уже немного меньше. Это все еще была частично ее вина — частично, потому что она понимала, что было бы глупо брать на себя все. Это все еще была ее победа, неважно, что она этого не хотела — и в словесной дуэли с Берроузом, и во всей этой охоте, так как из жертвы она лишь благодаря удаче и гению взлетела на вершину пищевой цепочки. Она пойдет туда, будет на все смотреть — на всех — и это не погасит в ней ничего, несмотря на страхи Невилла.       Она останется собой, принеся эту жертву, пусть и не на Авентинском холме.       Луне было пусто, страшно и холодно, но, кроме того… после всего пережитого в ней словно нечто заострилось. Нечто похожее на гордость.       Возможно, так чувствовал бы себя тот, кто сражался на дуэли и вместо того, чтобы погибнуть, попал противнику в голову с далекого расстояния, хотя не был уверен, хорошо ли умеет стрелять.