Время ведьм

Когда жертва приносится должным образом, жертвующий поступает, как искусный скульптор, отсекая все лишнее от каменной глыбы. Ваяет себя. Достойное занятие — вне зависимости от конечного результата.

© Макс Фрай «Неуловимый Хабба Хэн»

      Май доживал свои последние дни.       Сейлем утонул в буйстве зелени. После бесконечных месяцев мороза земля источала пар под лучами не по-весеннему жаркого солнца. Ясное голубое небо напоминало гладкий свод огромного перевернутого кубка. Повсюду цвела сирень — гроздья цветов свисали через каждый забор, замирая в неподвижном полуденном зное. В садах между грядками лениво гудели шмели.       Филиппа Инглиша увели под конвоем вслед за его женой Мэри. В тюрьму бросили Марту Карриер; по городу ползли слухи, что она — сама Королева Ада, и прибыла из Андовера, чтобы возглавить легионы тьмы. Вместе с ней арестовали и ее детей, пытками заставляя свидетельствовать против матери.       За ней последовал капитан Джон Элден — сын героя легендарного судна «Мейфлауэр», морской капитан и ветеран войн с индейцами. Во время допроса он открыто высмеял девочек и судей, и, конечно, это сделало только хуже.       Мэри Исти отпустили домой с миром, но ненадолго — призрачные муки обвинительниц возобновились с новой силой, и ее, закованную в двойные цепи, вернули в сырые казематы.       Сейлемская тюрьма, рассчитанная на десяток бродяг, теперь стонала под тяжестью восьмидесяти душ.       Луна медленно гасла в своем созерцании, уходя в глубины разума. Она по-прежнему безупречно играла роль святой на людях, но едва за ней закрывалась дверь их дома — будто гасла. Сначала Невилл боялся, что она зачахнет, но это было другое — она ела, читала, когда он пытался заговорить — отвечала, но отвечала коротко, как случайному прохожему: «Да», «Нет», «Положи это там». Спала без кошмаров — ложилась рано, оставляя его один на один с догорающей свечой и невысказанными словами извинений. Прикасаться к ней в постели он не решался, опасаясь, что пальцы наткнутся на пустоту.       В зарослях малинника затаилась еще одна угроза. Неважно, как часто Невилл обходил периметр, как крепко запирал засовы и как яростно сжимал эфес меча — он кожей чувствовал на себе взгляд Эбигейл. Она была там всегда. Ее тень мелькала среди яблонь, ее присутствие ощущалось в колыхании занавесок и внезапном умолкании птиц. Она следила за их домом с терпением хищника, ожидающего, когда защитник окончательно выгорит изнутри.       Это стало похоже на один бесконечный день или один бесконечный кошмар — тюрьма, аресты, слежка и молчание Луны.       Проходя мимо типографии Лавгудов, Невилл замедлял шаг, глядя на теплый свет в их окнах, но так и не решался свернуть к калитке.       Как он мог войти туда? Что он скажет Пандоре? «Ваша дочь ест запеченную утку и читает о строении насекомых, пока за ее окном вешают людей, а со мной говорит так, будто я — плохо выструганная табуретка»?       И если бы Пандора еще попыталась понять и все наладить, то Ксенофилиус… Если бы отец Луны услышал хотя бы десятую часть правды, если бы увидел этот остекленелый взгляд и пустую тарелку из-под утки, он не стал бы слушать оправдания о высшем долге или партии против Берроуза. Он бы просто ворвался в дом, завернул дочь в теплый плед и унес в типографию, подальше от судебных протоколов и виселиц.       И потом… Невилл понимал, что их брак в этом Богом забытом Сейлеме держится на тонкой ниточке общественного договора и его способности быть защитником. Если сейчас он признал бы перед Ксено, что Луна уходит в себя, окружена безумием и он не может ее вытащить, Ксено не будет разбираться в тонкостях пуританского права, и сразу же, как только наступит тринадцатое февраля, увезет ее на край света, в Бостон, в Лондон, спрячет за океаном, и Невилл никогда больше ее не увидит.       Поэтому Невилл лгал им при каждой случайной встрече на рынке или у молитвенного дома, отделываясь короткими фразами о том, что Луна глубоко погружена в дух и нуждается в тишине. Он чувствовал себя последним подлецом, видя, как в глазах тестя вспыхивает тревога — Ксено был паникером по натуре и всегда чуял неладное — но быстро переводил тему на типографские дела или новые указы губернатора.       Своим родителям и бабушке Невилл тоже не мог ничего сказать — они бы не помогли, они бы только сделали хуже. Августа не признавала слабостей. Фрэнк и Алиса понятия не имели, что с таким делать. Но самое главное — они бы обо всем рассказали Лавгудам. Они бы не приняли в расчет страхи Невилла, они решили бы, что нельзя это умалчивать, так как речь, возможно, касается жизни дочери их друзей… и все возвращалось к тому, что в феврале Ксенофилиус увез бы Луну на край света.       А если ей правда угрожала опасность, а он молчал об этом? Чем он тогда был лучше Эбигейл, если так же пытался присвоить жену только себе? Скоро должны были начаться первые казни, и если уже сейчас Луна едва находит силы сказать «спокойной ночи», то что останется от нее тогда?       Невилл мог ее встряхнуть — но боялся, что она просто рассыплется. Мог закричать — но боялся, что даже громкий голос сломает что-то у нее внутри. Пока она просто молчала, она хотя бы была живой. Она просто с ним не разговаривала. Если бы он разбил эту тишину — кто знает, что было бы?

***

      Дверь захлопнулась.       В доме пахло застоявшейся старой бумагой и все той же сиренью, которая, казалось, проросла сквозь щели в половицах. Невилл замер в прихожей, прислушиваясь к тишине и пытаясь угадать, в какой из комнат сейчас находится его жена.       Луна сидела в кресле у окна, где еще задерживались последние лучи заходящего солнца. Перед ней лежал открытый фолиант, но она не листала страницы, и ее взгляд замер в одной точке, словно она видела тне текст о строении насекомых, а что-то бесконечно далекое. Весь ее вид — опущенные плечи, руки, безвольно лежащие на коленях, — источал такую запредельную усталость, что у Невилла заныло под ребрами.       Он сделал шаг вперед, намеренно громко стукнув каблуком о паркет, чтобы напугать ее, но Луна даже не вздрогнула — лишь медленно повернула голову в его сторону. В ее глазах словно плескалась тихая вода — ни радости от его возвращения, ни раздражения, ни страха.       Невилл остановился в паре шагов, чувствуя себя неуклюжим и бесконечно виноватым. Ему хотелось упасть перед ней на колени, схватить эти холодные руки и умолять закричать, заплакать, ударить его — сделать хоть что-то, что разрушило бы этот кокон оцепенения, но на крик были нужны силы, а у нее их не осталось даже на то, чтобы просто закрыть книгу.       — Я дома, — тихо произнес он.       — Да, — прошелестела Луна. — Ты дома.       Больше ничего говорить просто не хотелось, и она снова уставилась в книгу. В последнее время все так и было — ее просто как будто… не хватало. Будто ее окутывал какой-то барьер, мешающий заговорить с ним. Ей вообще ни с кем не хотелось разговаривать. В молитвенном доме и на улице — приходилось, там она себя заставляла, но там было достаточно сказать что-то из Писания, и этого хватало. Люди искренне верили, что святая молится за их души и страдает от переизбытка скверны в городе.       С Невиллом отделаться Писанием бы не вышло, а говорить что-то еще Луне просто… настолько не хотелось, что она просто не могла, и сама не знала, почему. Она точно ни на что не обиделась. Она не считала, что он ее осуждает. Она не хотела его ранить, но просто открыть рот и сказать «привет, я рада тебя видеть» — казалось чем-то невозможным. При этом Луна не находила в себе признаков истинной меланхолии, ибо она получала удовольствие от еды, хорошо спала и с интересом читала.       — Ксенофилиус спрашивал о тебе сегодня, — сказал Невилл, делая шаг в комнату. — Он хотел зайти.       Папа… Луна подняла глаза от книги. Отчасти она хотела увидеть родителей, отчасти — боялась, что, увидев их, так же откроет рот и осознает, что не хочет ничего говорить. Папа будет в ужасе, а зачем его пугать?       — Мы виделись, — коротко сказала Луна.       Каждый день в том чертовом молитвенном доме, где Пэррис на все лады переливал из пустого в порожнее описания грядущего Апокалипсиса. Родители видели ее, и, возможно, понимали, что она не в порядке, но раз Ксенофилиус пока ни разу не вцепился в нее, требуя сказать, что не так — Луна считала, что ей ничего не угрожало. Если бы она могла дезинтегрироваться, отец почувствовал бы это первым.       Собственная фраза про Ксенофилиуса отозвалась в ушах Невилла паническим эхом.       Что он делает? Зачем он сам подталкивает Ксено к порогу этого дома? Он ведь кожей чувствовал: стоит отцу Луны оказаться в этой библиотеке, стоит ему услышать это «мы виделись», произнесенное с интонацией человека, считающего пылинки в воздухе, и иллюзия глубокого погружения в дух лопнет. Ксенофилиус обладал звериным чутьем на эмоциональную температуру дочери. Он поднимет ее на руки, завернет в плед и унесет в типографию, а Невилл останется стоять среди латунных ручек и пустых тарелок из-под утки.       — На самом деле… — он поспешно отступил на шаг, — он хотел зайти, но я сказал, что завтра у тебя тяжелый день. Я… я подумал, что тебе лучше побыть в тишине.       — Хорошо, — так же тихо отозвалась она.       Она не спорила. Она не рвалась к отцу. Ей действительно было все равно — или у нее просто не было сил хотеть этой встречи.       Невилл медленно отошел к окну, глядя на затухающий закат над Сейлемом. В саду зашелестела листва — возможно, это был вечерний бриз, а возможно, Эбигейл в малиннике поправила платье, наблюдая за окнами, в которых гас свет.       — Я велю Агате принести чай, — бросил он через плечо, не надеясь на ответ. — С мятой. Тебе нужно поспать.       Луна прикрыла глаза.       Если она правда уходила в эфир — что тогда? Если она растворится, как это будет ощущаться?       Это же не смерть. Не настоящая. Это как… переход в другое состояние. Из твердого в газообразное. Она смешается с ветром, улетит куда-то далеко, и, может, ей так будет лучше. Свободнее и легче, и там, куда она улетит, никого не будут преследовать просто за яркие цвета, неосторожные слова или странный вид. Там будет пахнуть чем-то цветочным и будет много света… и будут петь сверчки… и птицы… и по ночам на небе будет неисчислимое количество звезд, и их осколки будут лететь в клевер… там будут лодки из ореховой скорлупы и Звездное Болото, феи и красные пчелы, Зеленый Человек и Аойбхинн Прекрасная…       Картинка, появившаяся перед внутренним взором, была такой красивой и спокойной, что на глаза сами собой набежали слезы. Луна сморгнула капли с ресниц, но набежали новые, стекая дорожками по щекам. Всхлипы с губ не срывались, не хотелось закрыть лицо руками, это не было рыданием — она снова не знала, что это. Ей не было страшно, как от криков корчащихся девчонок и безумной толпы в молитвенном доме. Ей не было кого-то жаль, как Эбигейл на суде. Она не пережила шок, как тогда, когда ее почти приказали арестовать. Она сидела в уютном кресле, читала интересную книгу и думала о приятных вещах… может, она действительно исчезала? Может, ее звало то самое Звездное Болото или даже Авалон, Яблочный Остров, где покоится король Артур?

***

      На столе горели две восковые свечи. Невилл смотрел на тарелку с такой сосредоточенностью, словно пытался прочесть в узоре на керамике свою судьбу.       Агата подала на ужин жирную запеченную утку с хрустящей коричневой корочкой, пахнущую медом и можжевеловыми ягодами. Жир медленно застывал на блюде тонкими янтарными озерами. Крупные куски вареной репы и пастернака блестели от сливочного масла. В миске переливался темно-золотистый яблочный соус. Хлеб был ржаным, пористым, почти черным. По холодному кувшину эля стекали капли росы.       Луна принялась за ужин, как всегда, с аппетитом — после тех слез ей неожиданно стало совсем легко. Так легко, что казалось, она правда может взлететь.       В тишине было слышно только, как нож скрежещет по олову и как за окном в темноте сада заводит свою песню первый сверчок.       Если Луна исчезнет в эфире… Невилл же будет скучать по ней. И папа с мамой будут скучать. И Фрэнк, и Алиса, и даже Августа. И, может, Агата, Агата к ней привязалась…       — Невилл, — тихо заговорила Луна, съев первую порцию утки. — Ты знаешь легенды об Авалоне? Остров яблок, где полупрозрачные арфы играют сонные мелодии… где тонкие белые женщины в рубахах из розмарина… где спит король Британии и фейри хранят его покой?       Невилл поднял на нее глаза.       — Авалон? Зачем ты сейчас?.. — он сомкнул губы, оборвав сам себя на полуслове. — Ты не говорила со мной неделю, а теперь спрашиваешь о рубахах из розмарина?       — Я не спрашиваю, я рассказываю, — Луна помолчала и наконец решилась, — Думаю, я все-таки исчезну. Туда или в Звездное Болото… там живут феи.       В его зрачках вместе с пламенем свечей отразился первобытный ужас.       — О чем ты… что это значит?       — Это не смерть, — быстро сказала она. — Это… переход. Ты же сам видишь, я… не такая, как раньше. Но я не умираю. Я истончаюсь. Я дезинтегрируюсь. Это не больно, это… почти хорошо. Может, уже на рассвете… с лучами солнца… я бы хотела на рассвете, а не среди ночи. Я просто стану ветром. Все решат, что я вознеслась, вас никто ни в чем не заподозрит, ты заберешь папу и сразу уедешь, ладно? Как можно быстрее. Он может сойти с ума и исчезнуть следом за мной, а мама… она более… цельная, ей будет очень одиноко…       Луна хотела сказать еще что-то про Нью-Порт, про подробности вознесения, про то, как осторожнее всего рассказать Ксенофилиусу о случившемся, но тут Невилл резко встал.       Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену.       — Ей будет одиноко? — повторил он. — Значит, маме будет одиноко? Ксено сойдет с ума? Ты всех расставила по местам. Ты всех взвесила.       — Я…       Луна осеклась, увидев что-то в его лице.       Невилл уперся ладонями в стол, наклоняясь к ней.       — А я?! Где в твоих расчетах я? Ты решила, что я — камень? Что я — этот чертов стол, который останется стоять, даже если дом сгорит?       — Н-нет, конечно, тебе тоже будет одиноко, — растерянно пробормотала она. — Сначала… может, примерно месяц…       — Месяц?!       Невилл смел посуду со стола. Оловянный кувшин с грохотом покатился по полу, обливая доски элем. Тарелка с недоеденной уткой разлетелась вдребезги, вонзаясь осколками в дерево. Луна изумленно ахнула.       Прежде чем она успела моргнуть, он уже сжимал ее плечи.       — Ты оценила мою любовь в тридцать дней?! Ты посчитала, сколько времени мне понадобится, чтобы оттереть твой запах с подушек и поехать в Бостон пить чай?!       — Г-год, — пролепетала Луна. — Или два…       — Два?! Ты действительно думаешь, что через семьсот дней я проснусь, посмотрю на пустую сторону кровати и скажу: «Ну вот, срок вышел, пора заняться делами»? — он встряхнул ее так, что пряди выбились из-под чепца и рассыпались по плечам. — Посмотри на меня! Посмотри на мужчину, который засыпает, только уткнувшись носом в твои волосы!       Луна ошарашенно распахнула глаза.       — Ты думаешь, я сильный? — Невилл почти прижался губами к ее лбу. — Ты думаешь, я цельный? Да я существую только в твоем отражении! Если зеркало разобьется, что останется от тени? Ничего! Я просто сгорю!       — Но я же не могу не исчезать… — совершенно растерялась она. — Я же это… чувствую. И как тогда…       — Тогда забери меня с собой! — он снова ее встряхнул. — В Авалон, в Звездное Болото, в пустоту — мне плевать!       — Как я могу…       — А как я могу остаться здесь один?! — его голос сорвался на хрип. — Ты хоть на секунду представила, как я должен буду прийти к твоим родителям? Что я им скажу?! «Вот, я привез ваши вещи, Луны больше нет, она стала ветром»? Ты об этом подумала?! Я буду смотреть на Ксенофилиуса — и видеть твои светлые волосы! Я буду смотреть на Пандору — и видеть твой характер! У них обоих твои глаза! Ты предлагаешь мне жить в окружении твоих отражений, зная, что я не смог тебя удержать?       — Просто увезти их…       — Ты сама себя слышишь? — он в который раз встряхнул ее и чепец упал на пол, слетая с головы. — «Просто увезти»? Как скот? Как мешки с зерном? Сдать их в Бостоне на попечение кузенов или оставить в какой-нибудь глуши, чтобы я мог… что? Забыть? Ты думаешь, если я не буду на них смотреть, я перестану помнить, как ты пахнешь? Ты думаешь, если я уеду на другой край земли, я перестану слышать твой голос в каждом порыве ветра?       — Ты думаешь, я просто могу взять и не исчезнуть?! — не выдержала Луна. — Я это чувствую! Меня забирает эфир! Думаешь, я этого хочу?! Думаешь, человек на пороге смерти может просто решить «нет, я передумал» и жить дальше? Это так не работает! Даже когда это не смерть! Да, допустим, ты не переживешь, да, папа сойдет с ума, да, мама останется одна, и… и что? Мне что, от этого должно стать лучше? Или как ты себе это представляешь? Я не могу это отменить! Ты сам видел, какая я стала, только ты один это видел!       — Да! — рявкнул Невилл так, что пламя свечей пригнулось к столу. — Только я видел! И это моя вина!       Луна смотрела на него огромными глазами.       — Знаешь, почему я молчал? — почти выплюнул он ей в лицо. — Почему я не побежал к Пандоре? Почему я врал Ксенофилиусу в глаза?! Потому что я — трус и подлец! Я боялся, что если они увидят, какая ты… прозрачная, они заберут тебя у меня! Я хотел обладать тобой целиком! Даже если это твоя тень! Лишь бы ты принадлежала мне, а не им!       — Ты…       Он рванул ее на себя, лишая равновесия, так что она уткнулась лбом в его грудь.       — Слушай меня, Луна Лонгботтом! — Невилл выделил ее новую фамилию так, будто ставил клеймо. — Ты никуда не уйдешь. Ни Ксено не заберет тебя у меня, ни этот проклятый Сейлем, ни твой чертов эфир! Я привяжу тебя к этой земле своей магией, своими руками, своим проклятым эгоизмом!       Луну затрясло — она правда хотела остаться, но правда ощущала, что исчезает, и не была уверена, что это возможно остановить. И все же… пока он держал ее так крепко, ей казалось, что она более материальна, чем когда плакала от видения красоты Авалона у окна в пустой комнате.       — Борись! — приказал Невилл. — Не смей соглашаться на этот рассвет! Не смей говорить, что не можешь этого отменить. Захоти остаться ради меня! Захоти так сильно, чтобы твои кости снова стали тяжелыми от одной только мысли, что я не выживу без тебя!       — Это так не работает… — пискнула Луна.       — А ты проверь! — зарычал он, рванув ее к себе так сильно, что она почувствовала жар его тела сквозь слои одежды. — Хочешь знать, что будет на самом деле? Я не повезу папу в Бостон. Я не повезу его никуда. Он просто сядет на этот пол, там, где стояли твои ноги, и будет ковырять доски пальцами, пока не сотрет их в кровь. И я не смогу его утешить! Знаешь почему? Потому что я буду занят! Я выйду на улицу Сейлема. Я приду к Пэррису, к Хаторну, к каждой из этих девочек-тварей. Я призову все то, что расцвело ландышами под твоими ногами, и превращу этот город в угли. Я сожгу типографию, я сожгу молитвенный дом, я заставлю их захлебываться черной землей, которую они так любят перекраивать! Я стану тем самым дьяволом, которого они ищут, и когда каратели Статута придут стирать Сейлем с лица земли, я буду стоять посреди огня и смеяться им в лица, потому что мне будет плевать!       — Но как я… — Луна всхлипнула. — Я же не могу… я же правда… это так не работает…       — Ты же гений! — зашептал он ей в губы. — Ты можешь вычислить долготу по спутникам Юпитера, ты можешь обмануть целый город, притворившись святой, ты видишь структуру этого чертова мира насквозь! Так думай! Построй гребаное уравнение, в котором ты остаешься плотной! Если тебе не хватает веса — возьми мой. Возьми мою ярость, возьми мою тяжесть, возьми мою вину, но найди решение!       …она же правда гений.       Луна закрыла глаза, начиная думать.       То, что люди называют «душой», на самом деле было лишь тончайшей вибрацией внутри эфирного океана. Ее вибрация становилась все выше, резонировала с Авалоном, с далекими звездами, с пустотой между мирами, и земной Сейлем просто переставал ее удерживать. Это было физически неизбежно, как испарение воды на солнце… но если Гюйгенс прав, и эфир — это среда, то у этой среды есть законы.       Диффузия. Две субстанции проникают друг в друга, пока их плотность не выровняется. Она исчезала, потому что в ней не было Соли. Она становилась чистой Ртутью, летучим духом, лишенным примесей. Чтобы остаться, ей было нужно…       Луна перевела взгляд на руки Невилла, сжимающие ее плечи. На то, как его пальцы впиваются в ткань платья. Это была грубая, животная, тяжелая энергия. Железо Марса было единственным, что могло связать неуловимую Ртуть.       Если она не могла изменить свою природу… она должна была изменить систему координат. Перестать быть изолированным объектом A и стать частью системы A+B. Если ее векторы направлены в небо, а его — в землю, и если она свяжет их невидимой цепью — суммарный вектор удержит их обоих на краю бездны.       — Говоришь, взять твой вес? — задумчиво повторила Луна.       — Да, — глаза Невилла вспыхнули безумной надеждой, и он прижал ее ладонь к своей груди. — Чувствуешь? Это не эфир! Это жизнь! Она тяжелая, она грязная, она болит — так возьми эту боль! Бери все. Что тебе нужно? Клятву? Кровь? Тело? Скажи мне, что делать.       — Тогда слушай, — отрезала она. — Потому что это не лучший выход. Моя проблема в том, что я — идеальный проводник. Я резонирую с эфиром, потому что во мне не осталось сопротивления. Я стала слишком… чистой для этого мира. Но ты полон тяжелых металлов. В тебе свинец долга, железо ярости и медь страха. Ты — самая плотная точка в этом проклятом городе. Если я останусь собой, рассвет заберет меня. Это закон симпатии: подобное тянется к подобному. Эфир хочет растворить свою часть во мне. Значит, я должна перестать быть подобной. Я должна… — Луна запнулась, подбирая слово, — я должна инфицировать себя тобой.       — Да это же лучший выход! — почти выкрикнул Невилл. — Самый лучший из всех возможных! Ты боишься меня отравить? Или что мой свинец испортит твою чистоту? Да я молю об этом! Заразись мной!       — Я выстрою связь, — продолжила Луна. — Вторую производную от нашей близости. Я не буду искать равновесия, я создам дисбаланс. Я привяжу свой дух к тебе. Каждый раз, когда эфир потянет меня вверх, он наткнется на твой вес, и ты почувствуешь, как мои когти впиваются в твою душу. Я буду использовать твою жизнь как свинцовое грузило для своего бумажного змея. Это будет больно, и это будет паразитизм. Я стану тяжелой, потому что выпью твою легкость. Я буду спать спокойно, потому что ты будешь видеть мои кошмары. Я буду существовать только потому, что медленно пожираю твою земную суть. Понимаешь?       Невилл слушал ее, и на его губах медленно расцветала хищная улыбка, полная такого облегчения, словно она только что предложила ему не вечное мучение, а вход в рай.       — Это не паразитизм, это право собственности! — он обхватил ее лицо ладонями так крепко, что это было почти больно. Его пальцы пахли порохом, кожей и землей.       Луна даже немного удивилась — она думала, он хоть немного заколеблется, а он был… счастлив?       — Пей меня! — прошептал Невилл ей в губы. — Выпивай досуха! Отдавай мне кошмары, я сильный, я пережую их и выплюну пеплом! Я готов быть твоим балластом, твоим грузилом, твоим рабом, лишь бы ты была ощутимой. Я хочу чувствовать, как ты тянешь меня за собой. Я хочу чувствовать твои когти каждый гребаный час моей жизни. Я отдал бы тебе свою душу еще в тот день в лесу, когда мы пропустили проповедь, если бы знал, как это сделать.       Луна взяла со стола осколок разбитой тарелки и схватила его за руку.       — Ртуть фиксируют серой и солью. Моя душа сейчас — чистая ртуть, она убегает сквозь пальцы, и мне нужно то, что привяжет ее к земле. Железо. Понимаешь?       Он протянул ей руку ладонью вверх. В тусклом свете свечей его вены на запястье казались темными, и он сжал кулак, чтобы вены вздулись сильнее, подставляясь под удар.       — Понимаю. Делай.       Она крепко перехватила его запястье. Острый край фаянса с тихим хрустом вспорол кожу. Невилл смотрел, как на его руке расцветает почти черная в свете огарков кровь.       — Coagulatio, — прошептала Луна, прижимая свою порезанную ладонь к его ране.       Сначала пришла боль — резкая, как удар кузнечного молота. Луна всхлипнула — ее кости, до этого казавшиеся полыми и наполненными светом, внезапно обрели свинцовый вес. Тело вдруг заявило о себе каждой клеточкой: холодом сквозняка, жесткостью досок под ногами, запахом пролитого эля. Она пошатнулась, и если бы Невилл не держал ее, она бы просто упала.       — Луна? — в его голосе была не тревога, а триумф.       Она открыла глаза.       Туман рассеялся. Сияние Авалона стало далеким и плоским, зато Невилл… Невилл стал даже слишком настоящим. Она видела каждую пору на его коже и чувствовала жар, исходящий от него волнами.       — Я здесь, — прошептала Луна. — Я… я тяжелая. Теперь, если эфир захочет меня забрать… мне придется тащить за собой тебя, а я не смогу. Я слишком слабая, чтобы поднять тебя в небо.       — Вот и славно, — усмехнулся Невилл, притягивая ее к себе. — Добро пожаловать обратно в ад. Тебе здесь не понравится, но я тебя не отпущу.       Луна уткнулась лбом в его плечо.       — Ты еще не знаешь, что это. Хотя я до конца не уверена, так как ни разу не делала ничего подобного и не была свидетелем, но если авторы трактатов не ошибаются… Джамбаттиста Делла Порта в своей «Естественной магии» намекал на это, а Роберт Фладд описывал подобные симпатические цепи как «узы крови и тени».       — Рассказывай, — приказал Невилл. — Все. Без твоих обычных недомолвок о звездном свете.       — О, никакого звездного света. Почти. Как я уже сказала, — она отстранилась, чтобы видеть его лицо, и коснулась его виска кончиками пальцев. — Ты будешь видеть мои сны. Эфир не уходит просто так, он кормится видениями, и теперь, когда я закрыта железом твоей воли, он будет искать выход. Я буду спать без снов, а ты… возможно, будешь просыпаться в слезах от красоты Авалона.       — Прекрасно, — торжествующе хмыкнул он. — По крайней мере, я наконец увижу, ради чего ты была готова меня бросить. Что еще?       — Мои чувства больше не принадлежат мне одной, — Луна скользнула ногтем по его щеке. — Если тебе будет больно — я почувствую резкую вспышку реальности. Твой голод станет моим аппетитом. Твой холод — моей дрожью. Если я снова начну исчезать, мне будет достаточно, чтобы ты ударил кулаком в стену или обжег руку о свечу — и эта боль ворвется в меня и вернет мой дух обратно.       Невилл хрипло рассмеялся, и Луне стало даже немного не по себе от того, что он действительно рад.       — Значит, если ты начнешь бледнеть, мне достаточно будет просто сжать кулак посильнее? Да я буду избивать стены до крошева и держать руки над огнем! Что еще?       — Последнее. Энтропия никуда не девается, — Луна прижала ладонь к его щеке. — То, что выпивало меня изнутри… теперь у этого есть второй сосуд. Мне будет легко… а ты будешь чувствовать беспричинную ярость, или тоску, или страх. Я буду улыбаться, глядя на рассвет, а ты в это время будешь хотеть выть на луну или сжечь этот дом до основания.       Он только шире оскалился в почти экстатической улыбке, и с силой прижал ее ладонь к своему лицу.       — Да это же лучший подарок, который ты могла мне сделать! Ты не понимаешь? Я мужчина! Я солдат, я констебль, я Лонгботтом! Нас веками учили справляться с яростью и страхом. Я умею быть сосудом для боли! Я хочу этого! Я хочу чувствовать, как меня разрывает твоя тоска, потому что это будет значить, что ты в этот момент свободна. Пусть я буду монстром, пусть я буду безумцем, лишь бы ты при этом просто улыбалась…       — Это ты еще не понял…       — Это ты еще не поняла, — перебил Невилл, наклоняясь к ней так, что их носы соприкоснулись. — Все это время я метался как зверь в клетке. Я говорил, что умру без тебя, что сдохну, защищая тебя, и это не были красивые слова из тех книжек, что ты читаешь. Это была чертова констатация факта. Но я не знал, как! Как мне было тебя защищать? От чего? От твоего собственного ума? От того, что ты видишь мир иначе? От страха, который я не мог потрогать? — он горько усмехнулся. — Я умею останавливать пули, я умею ломать кости, я умею стоять против толпы с мечом в руке… но я был бесполезен против эфира. Я стоял и смотрел, как ты таешь, и чувствовал себя калекой, у которого нет рук, чтобы тебя удержать. А теперь… ты дала мне врага, которого я могу побить. Ты отдала его мне. Теперь, если тебе станет больно — это будет моя боль, и я знаю, что с ней делать. Я умею ее терпеть. Ты дала мне возможность по-настоящему стать твоим щитом.       Луна даже не могла по-настоящему почувствовать вину за это, настолько он был доволен. Будто она ему что-то подарила. Как чувствовать вину за подарок, которому рады?       — Это необратимо, — на всякий случай уточнила она.       Невилл издал короткий резкий смешок.       — Ты и правда считаешь, что можешь меня этим напугать? Ты только что сказала, что я никогда тебя не потеряю.       Луна совершенно его не понимала. Ей казалось, что она вешает на него проклятие, а он принимал это как орден. Ей казалось, что она совершает преступление против его свободы, а он вел себя так, будто ему наконец вернули зрение и смысл…       — Значит, ты — моя, и это не обсуждается ни людьми, ни звездами, — подытожил Невилл, подхватывая ее на руки и направляясь к лестнице, не оглядываясь на бардак в столовой. — Все. Уравнение решено. На сегодня с тебя хватит алхимии.       Ответных аргументов она не нашла, и просто закрыла глаза, опуская голову на его плечо.