Время ведьм

Весь мир сделан из веры, доверия и пыльцы фей.

© Джеймс Барри «Питер Пэн»

      Невилл стоял на холме, поросшем мятой и чабрецом.       Ветер пах медом, морской солью и чем-то горьковатым и терпким — розмарином. Кусты розмарина росли у его ног, и когда он коснулся их, веточки отозвались тихим звоном, словно были стеклянными.       Внизу простиралась долина, и вся она цвела.       Яблони. Тысячи, сотни тысяч яблонь, белых и розовых, уходящих к самому горизонту. Лепестки кружились в медленном танце, подчиняясь неслышной мелодии, белые цветы на солнце казались почти прозрачными, сквозь розовые бутоны просвечивало небо. Роса на траве сверкала ярче бриллиантов, и в каждой капле отражался целый мир — цветущая ветка, клочок неба и крошечная фигурка.       Между стволами деревьев мелькали прозрачные тени — тонкие белые женщины в платьях из лепестков розмарина и лунного света. Они не замечали его, занятые своим вечным танцем.       Невилл смотрел на них, и в его душе поднималась волна такой пронзительной красоты, что хотелось упасть на колени и заплакать. Это была не грусть. Это была красота настолько совершенная, что он просто не выдерживал. Красота Авалона была живой — в каждом лепестке, падающем на водную гладь, в легкой дымке тумана, ползущего от озера, в очертаниях башен, ушедших под воду… в ветре, ласковом, как материнские ладони…       Это был словно дом, о котором он всегда тосковал, но никогда не видел.       Маленькие феи, заметив его слезы, собрались в хоровод вокруг него, и одна — со стрекозиными крыльями — подлетела ближе, касаясь щеки и стирая влажную дорожку.       Яблони цвели, роняя лепестки в вечность, розмарин звенел на ветру…       Невилл резко открыл глаза.       Вместо Авалона — серый потолок спальни. Вместо аромата яблонь и розмарина — запах застоявшегося воздуха и пыли. Вместо сияния — бледные лучи раннего июньского утра сквозь щели в ставнях.       Это было не его чувство. Он, Невилл Лонгботтом, никогда не тосковал по Яблочному Острову…       Луна спала рядом — совершенно спокойная и безмятежная. Впервые за долгое время она не выглядела прозрачной.       Она носила в себе этот невозможный мир, эту звенящую красоту, и каждый день просыпалась в грязи Сейлема…       Тоска в его груди стала невыносимой, и ему захотелось закричать, завыть, чтобы заглушить этот тихий перезвон хрустальных колокольчиков, который все еще звучал в голове.       — Ты проснулся, — сказала Луна, медленно поворачиваясь и утыкаясь носом ему в плечо.       Невилл смотрел в потолок, боясь, что если закроет глаза, яблоневые лепестки снова полетят ему в лицо, ослепляя невозможной белизной.       — Я видел его, — тихо сказал он. — Твой Авалон.       — О-о… — протянула Луна. — И как?       — Там… там так красиво, что хочется вырвать себе глаза, чтобы больше не видеть этот серый чердак. Там пахнет яблоками и чем-то таким… — он запнулся, подбирая слова. — Чем-то вечным. Безгрешным.       — Да, — просто сказала она. — Там красиво.       Он наконец повернул голову к ней. Луна смотрела на него ясно и открыто. На ее щеках играл живой румянец, глаза больше не казались остекленевшими, она выглядела так, будто наконец-то выспалась за целое десятилетие — а он чувствовал себя так, будто его только что вытащили из ледяной воды и бросили на раскаленные камни.       — Как ты это делала? — прошептал Невилл с почти благоговейным отчаянием. — Как ты просыпалась здесь каждый день, видя… все это там? Как ты могла вставать, надевать этот колючий чепец, слушать завывания Пэрриса и чистить эту проклятую репу, когда у тебя в голове пели арфы?       — Я видела это не каждую ночь, — Луна покачала головой. — Далеко не каждую. На самом деле… думаю, это потому, что мой род происходит от тех, кто жил в Ирландии до прихода туда… — она туманно улыбнулась, — людей.       «Они из тех родов, что помнят старые холмы Альбиона еще до того, как их перепахали христианские плуги…»       Она говорила так, будто происходила из рода тех, кто не был людьми. Невилла пробрала дрожь, и он всмотрелся в ее лицо, пытаясь найти в ней черты бесстрастных белых женщин из сна.       — Ты что… Ты… фея? — произнес он почти шепотом, словно боялся, что если скажет громче, она превратится в горсть лепестков розмарина и выскользнет из его рук сквозь щели в полу.       — Нет, конечно. Но мои далекие предки, — Луна на секунду задумалась, — возможно. У меня нет иного объяснения тому, что я вижу такие сны.       Невилл долго смотрел на нее, словно перелистывая в уме всю жизнь рядом с ней, все ее странные фразы, внезапные исчезновения в лесу и ту легкость, с которой она переступала через условности жестокого мира.       — Тогда мне все понятно, — наконец сказал он, приподнимаясь на локте и отводя золотистую прядь волос с ее виска. — Я все гадал: как в одной девушке может умещаться столько всего? Как ты можешь вычислять орбиты планет и при этом замечать то, чего не видят другие? Почему ты такая… отстраненная, будто на тебя не действуют наши законы? И почему ты такая прекрасная? Не той красотой, о которой пишут в стихах, а какой-то… пугающей. Слишком чистой… А теперь я знаю. В тебе просто слишком много их крови. Ты гениальна не потому, что прочитала много книг, а потому, что видишь саму суть вещей, как они видели до того, как люди дали всему имена.       Порозовев от смущения, Луна погладила его по щеке, и вдруг ему показалось, что это касание похоже на прикосновение той маленькой феи, которая во сне стирала его слезы.       — На самом деле… я очень рада, что ты это видел, — сказала она. — Я хотела бы тебе показать, а словами это рассказать невозможно.       Невилл закрыл глаза, на мгновение позволяя себе снова ощутить призрачный аромат яблоневого цвета.       …это был тот самый запах рая до грехопадения.       Раньше он думал, что это просто его любовь превращает все, что связано с Луной, в поэзию. Что это его воображение заставляет ее волосы светиться в сумерках, а голос — звучать подобно ручью. Он верил, что сам наделяет ее этим ароматом, потому что так сильно хочет ее коснуться… но оказывается, он никогда не преувеличивал. Он чувствовал ее природу задолго до того, как она сама решилась в ней признаться.       — Я ведь тогда не врал, — негромко произнес он. — Когда говорил парням, что ты пахнешь раем… я просто не знал, что этот рай называется Авалоном. Я всегда чувствовал его в тебе. Даже когда мы были детьми. Для меня ты всегда была… не отсюда.       — Подожди, — лукаво улыбнулась Луна, тронув кончиком пальца его нос. — Тебе еще приснится Звездное Болото. Оно не менее прекрасно. Это место — воплощение самой магии.       Ему приснится… а ей?..       Она говорила, что он будет видеть ее сны, и не значило ли это, что…       Осознание накатило волной, и Невилл приподнялся на локте, заглядывая ей в глаза. В комнате было уже достаточно светло, чтобы разглядеть каждую ресницу и каждую искру в ее зрачках.       — Ты сказала, что я буду твоим сосудом, — прошептал он. — Но я не думал… это значит, что ты больше их не увидишь? Ни Авалона, ни звездных искр, ни арф? Ты отдала мне свои сны?       — Еще не знаю, — задумчиво сказала Луна. — Мне кажется, только кошмары. Обычные сны… может, на время. Особенно про такие места, как Яблочный Остров и другие, потому что это течет в моей крови. Это не эфир. Эфир просто забрал бы меня именно туда, потому что это вроде как мое место, и то я не уверена, куда бы попала… но только потому, что я истончалась. Когда я окончательно окрепну, думаю, мы просто будем видеть во сне одно и то же.       — Одно и то же, — повторил Невилл эхом, пробуя это словосочетание на вкус. — Мы будем видеть… одно и то же.       Значит, они будут засыпать в этой комнате, под скрип старых половиц, но их души будут одновременно уходить в одни и те же золотые рощи, и теперь он не просто будет слушать ее рассказы о Звездном Болоте — он будет стоять там рядом с ней. Он будет чувствовать тот же холодный свет и слышать те же арфы.       Это не было просто супружеством или магической связью. Это было нечто такое, для чего у пуритан не нашлось бы слов, кроме обвинений в ереси.       — Значит, — Невилл провел ладонью по ее плечу, — я больше никогда не оставлю тебя одну. Даже во сне.       — Получается, да, — Луна легко поцеловала его в губы. — Пойдем завтракать?       Какой завтрак, когда от нее все еще веяло тем самым невозможным яблоневым цветом, а в его жилах железо и свинец плавились от осознания, что она — живая и наконец-то полностью принадлежит ему?       — Никуда мы не пойдем, — прошептал Невилл ей в волосы. — Пусть весь Сейлем хоть провалится в преисподнюю.       Луна засмеялась как-то очень похоже на смех женщин из сна, только живо и по-настоящему, и сама потянула его на себя, запуская пальцы в волосы.       К завтраку они вышли только через час, когда Агата уже вся извелась от ожидания.

***

      Над Сейлемом раскинулось бледно-васильковое небо без без единого облака — огромный раскаленный колокол, под которым плавились островерхие крыши и серые заборы.       Голый и каменистый Холм Виселиц возвышался на окраине города. Трава на склонах уже успела пожелтеть от ранней жары. Кусты чертополоха цеплялись за скудную почву колючими стеблями. На вершине стояла старая сухая сосна с обрубленными ветвями, к которой приладили грубо отесанную перекладину, и свежее дерево виселицы блестело на солнце янтарной смолой.       Вокруг холма, сколько хватало глаз, колыхалось море серых и коричневых кафтанов, белых чепцов и темных шляп. Люди стояли плечом к плечу, занимая каждый выступ и каждый камень, и от толпы исходил гул, похожий на жужжание растревоженного улья.       Августа смотрела на эшафот с таким достоинством, будто это была не казнь, а ее личная коронация. Рядом с ней Фрэнк железной хваткой держал за руку Алису. Алиса, низко склонив голову, прижимала к губам платок, как подобало молящейся праведнице. но ее глаза горели от ярости.       Чуть позади стояли Лавгуды. Ксенофилиус, обычно витающий в облаках, сейчас выглядел собранным, и не смотрел на виселицу — его взгляд был прикован к дочери. Пандора судорожно перебирала складки платья.       Луна возвышалась над толпой на специально отведенном помосте для свидетелей, и смотрела прямо перед собой — ясная, чистая и совершенно недосягаемая для той грязи, что клубилась у подножия холма.       У края помоста, почти у ног Луны, замерла Эбигейл, не сводя глаз со святой и ловя каждое ее движение, словно была готова по первому знаку вцепиться в горло любому, кто посмеет усомниться в величии ее кумира.       Невилл застыл внизу, в кольце оцепления, сжимая тяжелое древко алебарды. Он стоял спиной к Луне, защищая ее от толпы, и теперь, благодаря новой связи, ему не нужно было оборачиваться.       Как ни странно, пока ему не передалось ничего, о чем она говорила. Ничего, от чего хотелось бы выть или что-то жечь. Она была спокойной, и Невилл бы испугался того, что магия не сработала полноценно, но чувствовал это ее спокойствие.       Послышался надрывный скрип несмазанных осей, и из-за поворота дороги медленно показалась телега. Старая кляча с впалыми боками тяжело переставляла копыта по раскаленной пыли. Облепленные засохшей грязью колеса то и дело подпрыгивали на камнях.       На фоне выцветшего неба и серой толпы алое платье Бриджет Бишоп казалось каплей свежей крови на пыльном пергаменте. Она сидела прямо, вызывающе высоко подняв подбородок. Солнце безжалостно подсвечивало каждую морщинку на ее лице и седину в волосах, выбившихся из-под чепца.       Луна смотрела на нее и не отводила глаз.       Невиллу было жаль Бишоп — он считал ее вздорной, но смелой женщиной, не заслуживающей петли, но то, что вдруг окатило его с ног до головы, не было его чувством.       Тоска — огромная, серая, бескрайняя, как океан, отделяющий этот грешный берег от Острова Яблок. Внутри него словно что-то надломилось, его потянуло к самой земле, и одновременно возникло дикое желание бросить алебарду, растолкать плечом Карвера и Бейли и бежать, бежать прочь от этого холма, от этих лиц, от алого платья, похожего на незаживающую рану… но бессилие навалилось на его плечи тяжелее железной кирасы.       Она не хотела этого.       Она не хотела смотреть.       Она не хотела видеть.       Она не знала Бишоп, она не была причастна к ее смерти, Бишоп и так была обречена, потому что хранила много чужих тайн… но как ей было противно, что это вообще происходит. Что она должна стоять здесь и смотреть на это, и быть святой, и не шевелиться, когда хочет убежать. Когда хочет закрыть глаза руками и не смотреть, но должна смотреть, потому что… потому что просто должна…       Невилл вцепился в древко алебарды так, что по дереву поползла трещина. Мысли в голове метались, обжигая не хуже июньского солнца.       Если Луна так чувствует смерть практически чужой ей женщины… Если ее так ломает от вида этой несчастной Бриджет Бишоп, которую она едва знала… то что же творилось с ней раньше?       Он представил себе Луну, стоящую на этом же помосте через месяц, когда придет черед остальных, тех, кого она знала, кого жалела, как Берроуза, и чуть не пошатнулся. Если бы не эта связь, она бы просто сгорела. Она бы стояла здесь — такая же фарфоровая, тихая и прекрасная — а внутри нее плавились бы кости от этой серой тоски. Она смотрела бы на Берроуза, зная, что это ее слова затянули на его шее петлю, и ее разум просто разорвало бы в клочья.       «Ты чувствуешь мир кожей. Ты чувствуешь боль каждого жука. Как ты собираешься стоять там, когда жизнь будет уходить из человека по твоей вине?»       Он корил себя за это все прошедшие дни, но только сейчас, принимая на себя этот свинцовый океан тоски, он осознал, насколько чудовищно несправедлив был в тот момент. Господи, он ведь тогда почти обвинил ее в бесчувственности, глядя на ее фарфоровое лицо…       Вдруг Невилл почувствовал острую потребность упасть перед Луной на колени и просить прощения. Не за слова — за то, что не понимал, за то, что считал ее выдержку отсутствием боли, тогда как это было высшим проявлением мужества, на которое только способен человек. Если бы не этот ритуал, если бы он не забрал это сейчас… она бы стояла здесь, и этот вопль толпы разрывал бы ее изнутри, а его слова о вине звенели бы у нее в ушах как окончательный приговор.       Она жила в эпицентре взрыва, не позволяя ни единому мускулу на лице дрогнуть…       Палач выбил опору.       Тело Бриджет Бишоп дернулось в алой вспышке платья.       Серая тоска превратилась в острую черную иглу и прошила его насквозь, заставив на секунду ослепнуть.       Толпа взревела тысячью глоток.       Противно.       Мерзко.       Гадко.       Несправедливо.       Она хотела убежать. Она хотела отвернуться. Она хотела исчезнуть.       Она хотела домой — куда угодно домой, к Невиллу, в типографию к родителям, на Авалон, подальше отсюда, просто домой, пожалуйста…       Почему это вообще происходит, раньше они только судили, а теперь начали убивать…       Луна смотрела на красное платье, и все зарождающиеся внутри чувства тут же гасли, словно тонули в чистой воде. Эта вода смывала все с ее души и несла к Невиллу, и она боялась глянуть в его сторону — он стоял спиной к ней, это уже было хорошо, она не смогла бы увидеть его глаза. Тогда он был рад, был почти счастлив, принимая эту связь, но он не осознавал до конца, на что подписался.       Он хотел ее защищать и защищал, но надолго ли его хватит?..       Одно дело — закрыть собой от удара, от толпы, принять на себя камень или стрелу, и совсем другое — вот так терпеть все потоки ее боли. Каждый день. Она терпела, но это была ее личная проблема, и то, она не справлялась. Если бы справлялась, не устанавливала бы эту связь, но, прикинув риски, осознала, что иначе просто умрет, а она хотела жить… и все было только поэтому.       И ведь даже если Невилл не выдержит этого и решит от нее уйти… бесполезно. Это необратимо. Это не изменит никакое расстояние. Только смерть одного из них. В теории… разорвать это можно было, если бы он уехал. Тогда ее бы практически сразу убили… и все.       Луна не верила, что Невилл мог бы так с ней поступить, это была лишь одна из тысячи вероятностей, но что, если он просто… выгорит, и эта безумная жертвенная любовь погаснет?       Хотя…       Любовь — это переменная. Она зависит от уровня жизненных соков, от усталости, от того, насколько сильно бьют камни толпы. В ее расчетах обычная любовь Невилла была величиной x, которая при экстремальном давлении Сейлема могла стремиться к нулю, но с учетом того, что ее предки были фейри…       Осознание прошило ее ледяной стрелой.       Кровь фейри — это жидкий эфир, обладающий памятью. Когда она смешала ее с кровью Невилла, то совершила акт Adunatio. Если человек вкусил пищу или кровь фейри, его духовный состав меняется навсегда. Обычное человеческое выгорание — это исчерпание ресурса, но ее кровь — это бесконечный источник, и не дает его чувствам достичь точки распада.       Кроме того, то, что единожды было частью целого, остается им навсегда. Она взяла его железо, но отдала ему свою ртуть, значит, разлюбить ее для него теперь — все равно что разлюбить собственную правую руку или способность видеть свет.       Даже если он возненавидит ее, эта ненависть будет такой же пылкой и неразрывной, как любовь. Ее кровь гарантировала, что он никогда не станет к ней равнодушен.       Другими словами, он может мучиться, страдать, даже желать ей смерти, но при этом все равно будет по-своему извращенно любить и защищать любой ценой, потому что она стала его частью на уровне души.       Это было нечестно, но…       Во-первых, она не осознавала этого, совершая тот ритуал. Во-вторых, выхода не было. В-третьих, Луна только боялась того, что он не выдержит. Среди прочих вероятностей была и та, где он действительно будет искренне желать быть ее щитом даже спустя годы.       Но… если он спустя месяц просто… устанет? Если уже через месяц или два захочет отмотать все обратно, а дороги назад не будет?       Тогда он будет жить с ней и ненавидеть ее.       Как минимум до февраля. Потом они оба уедут из Сейлема и уже не будет никакой привязки к Месту Силы. Потом они могут даже забыть про брак — они волшебники, они не обязаны быть скованы условностями пуритан. Они могут просто разойтись в разные стороны… только он все равно будет видеть ее сны и перенимать ее чувства.       Луне стало еще тоскливее, и эта тоска, конечно же, тут же, подчиняясь закону диффузии, устремилась к Невиллу.       Внутри него все перевернулось.       Гул толпы, восторженные крики Эбигейл, запах пота и пыли — все отступило на задний план и стало неважным. Вместо скорби по нему ударило совсем иное — страх, но страх не перед виселицей, перед Пэррисом или перед дьяволом.       Луна чувствовала страх перед… ним.       Его прошибло холодным потом.       В разуме его жены прямо сейчас выстраивались ледяные стены расчетов. Она боялась его будущего разочарования, его будущей усталости, его неизбежного (как ей казалось) желания сбежать. Он ощутил этот липкий аналитический ужас: Луна лихорадочно доказывала себе, что он не сможет ее бросить, потому что она его связала.       Она не верила ему.       Она доверяла только своей алхимии, своей крови фейри, своей магии фиксации ртути… Она боялась, что его любовь — это просто временный ресурс, который рано или поздно закончится, и тогда она останется одна на этом помосте, и чтобы спастись, мысленно захлопывала за ним замок этой связи, проверяя, достаточно ли крепки цепи.       Невиллу стало больно — так, как не было больно даже от ее тоски. Перед глазами встали осколки тарелки в дереве, разлитый эль и ее голос — тихий, растерянный, называющий сроки.       Месяц. Год. Или два.       Тогда он просто взорвался от ярости, но теперь наконец-то осознал масштаб катастрофы, происходящей в ее голове.       Она его любила, он чувствовал это — ее нежность к нему была такой же настоящей, как летний зной, но она, в своей бесконечной рациональности, просто не верила, что кто-то добровольно подставится под этот поток навсегда. Для нее его чувства были яркой ослепительной вспышкой, и она ждала, когда он протрезвеет. Она уже просчитала тот день, когда он осознает, во что превратилась его жизнь, и пожалеет, что сам заставил ее заключить эту связь. Она уже видела, как он седлает коня и уезжает прочь от Сейлема, оставляя ее — святую, которую бросил муж — на растерзание толпе, жаждущей крови.       И, конечно, она тут же лихорадочно выстраивала в голове логическую защиту.       Фраза «он меня любит» просто не проходила в ее расчетах как надежная опора. Она была слишком хрупкой для такой математики.       Невилл почувствовал, как у него темнеет в глазах. Она боялась его будущего предательства настолько сильно, что уже сейчас оправдывала свое преступление против его свободы.       Ему хотелось обернуться, схватить ее за плечи и трясти, пока этот вычислительный центр в ее голове не рассыплется, хотелось закричать, что никакая кровь фейри не сравнится с тем, что он чувствует сам — но он не мог пошевелиться. Он стоял в оцеплении, защищая женщину, которая любила его до безумия, но не верила ему ни на грош.       Получалось, что его главная битва в Сейлеме будет не с судьями и не с дьяволом, а с этим прекрасным, гениальным и абсолютно перепуганным разумом Луны. Теперь ему нужно было не только забирать ее боль от казней, но и ежедневно и ежечасно доказывать, что он здесь не из-за ртути в жилах, а потому, что сам так решил…       Но вместо ожидаемой горечи или обиды по венам пробежала колючая искра азарта.       Значит, она его взвесила? Значит, она считала его любовь предсказуемой химической реакцией?       Это был вызов. Самый серьезный вызов в его жизни.       Невиллу вдруг стало почти весело от мысли, как сильно она ошибается. Она построила вокруг него магическую клетку, не понимая, что он добровольно врос в этот фундамент задолго до ритуала.       Пусть считает свои вероятности. Пусть проверяет крепость своих цепей. Пусть думает, что он держится за нее из-за крови фейри — он будет каждый день и час разрушать ее математику. Он будет рядом через год, через пять, через десять — и когда Сейлем станет просто строчкой в учебниках истории, он все так же будет утыкаться носом в ее волосы, а она будет смотреть на свои расчеты и не понимать, почему формула не сходится.       Это было даже интересно: доказывать гению, что она — дурочка.