Время ведьм

В этом Левиафане [государстве] верховная власть, дающая жизнь и движение всему телу, есть искусственная душа; должностные лица и другие представители судебной и исполнительной власти — искусственные суставы… наконец, договоры и соглашения, при помощи которых были первоначально созданы, сложены вместе и объединены части политического тела, похожи на «сотворим человека», которое было произнесено Богом при акте творения.

© Томас Гоббс «Левиафан»

      Раскаленный воздух дрожал над камнями, вытягивая из земли горький пыльный запах перечной мяты и чертополоха.       Бриджет Бишоп больше не боролась — просто качалась, подчиняясь горячему ветру со стороны океана.       В тишине был слышен только стрекот цикад и далекий скрип сосновой перекладины.       Затем Холм содрогнулся многоголосым воем из молитв и проклятий. Люди качались, вскидывали руки к белесому небу; женщины срывали чепцы, вытирая пот и слезы, мужчины стискивали кулаки, выкрикивая имя Господа так, словно требовали платы за свое присутствие здесь.       Эбигейл сорвалась с места первой, прорываясь сквозь оцепление и не замечая, как рвет края рукавов о пряжки чужих кафтанов.       — Святая! Луна! Посмотри! Посмотри, как она затихла!       Луна смотрела сверху вниз, как Эбби падает на колени у края помоста, как ее бьет крупная дрожь и как она, запрокинув голову, жадно ловит каждое движение святой, готовая лизать пыль у ее ног, лишь бы та признала ее своей, единственной, кто понимает истинный смысл этой алой смерти.       Ей было ее жаль, искренне жаль, Эбби просто было одиноко и потому она искала что-то, что заполнит одиночество и пустоту, она стала чудовищем, потому что ее такой сделали, она верила в то, что творит, она верила и потому была хищником, она была опасна, но Луне было ее так жаль…       Через невидимую нить связи Невилла ударил новый поток — жалость, чистая, прозрачная и невыносимо горькая. Через Луну он ощутил пустоту в груди Эбигейл — черную дыру, которую девушка лихорадочно пыталась заткнуть кровью ведьм и поклонением святой. Его прошибла ярость, смешанная с недоумением. Луна жалела волка, видела в Эбби жертву, внутренне тянулась к этой перепуганной злой девочке…       Невилл больше не мог этого выносить. Резко повернувшись, он шагнул на помост — сапоги тяжело грохнули по доскам.       Тут же вместо жалости его накрыло другое — снова страх. Снова перед ним.       Луна не смотрела ни на него, ни на Эбигейл, куда-то в пустоту, но как только он оказался рядом — все ее мысли снова сконцентрировались на нем.       Сейчас она посмотрит ему в глаза, и…       Невилл подошел вплотную и накрыл своей ладонью ее пальцы, вцепившиеся в перила.       — Пойдем, — негромко сказал он.       Луна вздрогнула, словно ее внезапно разбудили.       Вот сейчас она на него посмотрит, и… и что увидит? Она не знала, как это действует, но знала, что это больно. Не физически, иначе, но неприятно; хотя она не знала Бишоп и не считала себя виноватой, и, соответственно, мучилась лишь от самого факта чудовищной несправедливости и того, что впервые видела чужую смерть… но именно это первое видение смерти и могло стать самым болезненным. Первое соприкосновение со смертью — это рубеж, после которого человек никогда не возвращается прежним, а Невилл прошел его дважды: один раз сам, и второй раз — через нее.       Ее чувства лились в него, но его собственные никуда не девались, значит, он еще и переживал все вдвойне. Он видел арест этой женщины, сам в этом аресте участвовал, он был к этому причастен больше, чем Луна… и все это должно было смешаться в нем. И заодно — может, что-то еще. Луна пока точно не знала, какие именно переживания передаются по связи.       Невилл накрыл ее пальцы ладонью и сделал шаг ближе.       — Посмотри на меня, — властно потребовал он.       Луна невольно вскинула голову, и их взгляды столкнулись.       Она ждала увидеть в его глазах муку, но… он не мучился. Он будто стоял под штормовым ветром и получал от этого странное удовольствие. Зрачки расширились, глаза потемнели, на лбу блестели капли пота, во взгляде темнел… азарт?       Серьезно?       Железо не только не согнулось под весом ее ртути, но, кажется, начало… закаляться? Он выглядел опасным — не для нее, а для всего этого города, для Эбигейл, для самой смерти, и это было восхитительно красиво.       Властно взяв Луну за локоть, он заставил ее повернуться спиной и к виселице, и к Эбигейл.       — Святая! — вскрикнула Эбби. — Куда ты? Не оставляй нас!       «Нас», снова зачем-то отметила Луна.       Невилл даже не удостоил Эбигейл взглядом, заслоняя Луну плечом и удобнее перехватив алебарду, так, что острие вонзилось в небо.       — Мы уходим, — бросил он, и повел ее вниз по ступеням.       Солнце палило нещадно. Пыль на дороге поднималась золотистыми столбами, оседая на черном сукне его кафтана. Невилл вел ее прямо к их дому, прочь от любопытных глаз, мимо застывших у плетней соседей, провожающих святую и её молчаливого стража благоговейным шепотом.       В их доме было прохладно и пахло высушенным розмарином. Агата, увидев их лица, молча исчезла в глубине кухни, прикрыв за собой дверь.       Невилл довел Луну до середины гостиной и наконец отпустил ее руку, не спеша снимать перевязь и так и застыв посреди комнаты. Его плечи подрагивали, и Луна ждала, что он сейчас сорвется, закричит или просто осядет в кресло, уничтоженный чужой смертью — но вместо этого он медленно и с достоинством отставил алебарду к стене. Дерево глухо стукнуло о панель.       Луна молчала, замерев у стола, и внимательно наблюдала за ним, фиксируя каждую деталь: в расширенных зрачках все еще плясали отсветы июньского солнца, губы были плотно сжаты, по виску стекала капелька пота.       — Почему ты на меня так смотришь? — совершенно спокойно спросил Невилл.       — Ты в порядке? — все-таки спросила Луна.       — А ты? — вопросом на вопрос ответил он, коснувшись ее щеки обжигающе горячими пальцами.       — В порядке, — автоматически сказала она.       — Врешь, — перебил ее Невилл. — Ты не в порядке. Ты только что видела, как убивают человека. Ты чувствуешь вину за то, что стоишь там и кажешься им святой, пока они выбивают опору из-под ног несчастной женщины. И тебе до тошноты жаль Эбигейл, потому что ты видишь в ней сломанную игрушку, а не убийцу.       Луна моргнула.       — Ты чувствовал и то, что я… насчет Эбигейл?       — Да, — усмехнулся он. — Только я, в отличие от тебя, не собираюсь ее жалеть.       — А еще? — Луна схватила его руку, глядя во все глаза — только что отворачивалась, а теперь жадным взглядом впилась в лицо, изучая каждую черточку. — Что еще? Как это действует? Какая интенсивность? Ты слышишь слова или только образы? Как ты фильтруешь шум толпы от моих импульсов?       — Как ты с этим живешь? — вместо ответа Невилл горько покачал головой. — Как ты это терпела в одиночку и ни разу не пожаловалась? Я чувствую твою перегрузку, я чувствую, как твой разум искрит, пытаясь удержать мир от распада, и…       — И это больно, — продолжила Луна.       — Нет, — он крепче сжал ее руку. — Мне не больно от этого. Мне… хочется забрать еще больше.       Луна моргнула.       — Это… просто только начало.       — Ты же это терпела, — просто сказал Невилл. — Все это время. Сама. Без чьей-либо помощи. Ты несла это в себе и даже умудрялась находить во всем этом смысл, так почему ты решила, что я не смогу? Почему ты думаешь, что я слабее тебя? Если ты, со всей твоей хрупкостью, не сошла с ума под этим водопадом, то почему я должен сломаться, когда нас теперь двое?       — Двое, — уцепилась Луна за аргумент. — Именно. Это теперь у тебя за двоих. Твое и мое заодно. Во мне это вспыхивает и гаснет, и все передается тебе, иначе я упала бы в обморок или рыдала без остановки, или улетела бы в эфир, и…       — Именно так, — он прижал ее руку к своей груди. — В этом и был смысл, разве нет? Ты сама создала эту связь, чтобы не упасть. Так почему теперь ты ставишь мне в вину то, что она работает?       — Я не ставлю в вину, я… не понимаю, — она покачала головой. — Это странно. Это неправильно. Ты не можешь так реагировать.       — О, так ты все-таки чего-то не понимаешь? — Невилл поймал ее взгляд, и в уголках его губ промелькнула тень торжествующей улыбки. — Великая Луна Лавгуд, которая знает все о плавлении металлов, движении светил и устройстве человеческих заблуждений, наконец-то столкнулась с тем, что не вписывается в ее схемы?       — Это правда не вписывается…       — Ты ищешь в этом логику, — ласково сказал он. — Ты измеряешь это как сообщающиеся сосуды, но это не математика. Это просто то, на что способен человек, когда ему есть ради чего стоять на ногах. Твои расчеты не учитывали одного: того, что я хочу это чувствовать.       — Ты не можешь этого не понимать, — прошептала Луна. — Ты должен чувствовать перегрузку. Это закон…       — К черту твои законы, — перебил Невилл. — Я чувствую тебя. Целиком. И если тебе от этого странно, что ж… привыкай.       Луна смотрела на него и пыталась все заново переосмыслить.       В чем же она ошиблась?..       Может… в оценке самой природы своей боли?       Она считала свою чувствительность ядом, который разъедает сосуд изнутри, и полагала, что если передаст часть этого яда Невиллу, это просто начнет убивать его чуть медленнее, чем убивало ее… но энергия не бывает злой. Она разрушительна только тогда, когда ей некуда течь. В ней, запертой в бездействии, эти импульсы искрили и выжигали нервы, а Невилл был человеком действия, и поэтому этот поток превращался в кинетическую силу. Ее ужас становился его бдительностью; ее жалость — его решимостью. Она дала ему… топливо.       А железо…       Железо само по себе мягкое и податливое, оно ржавеет и устает, и чтобы превратить его в сталь, нужен углерод и невыносимый жар. Ее ртуть сработала как катализатор. Она не согнула его, она заполнила микротрещины в его душе, сплавляя его долг, страх и любовь в нечто монолитное. Каждый всплеск ее страха ложился на его волю очередным слоем кованого металла.       Без нее он был бы просто солдатом, ограниченным пятью чувствами и земными заботами. С ней он стал сверхчувствительным. Он чувствовал ложь Эбигейл кожей; он видел структуру толпы через ее восприятие…       — Я поняла! — воскликнула Луна, крепко схватив Невилла за руки. — Я поняла! Это не паразитизм! Это симбиоз! Я думала, что отравляю тебя, но я лишь… я лишь дала тебе те части, которых тебе не хватало для завершения! Понимаешь? Моя перегрузка — это не мусор. Это данные! Это чистая информация из эфира, которую мой мозг не мог переработать, потому что у меня не было заземления, а ты… ты и есть это заземление! Мои страхи в тебе не гниют, они превращаются в энергию! Ты — левиафан, ты стал существом, способным поглотить весь хаос этого Сейлема и даже не поморщиться!       Невилл замер, оглушенный этим внезапным переходом. Только что она была растерянной и почти испуганной его напором, а секунду спустя перед ним снова стояла та самая Луна — вдохновенная, безумная, чьи мысли неслись со скоростью света, выстраивая новую, еще более ошеломляющую теорию.       В его представлении все было проще: он любил ее и потому был готов страдать вместо нее, но Луна лишала его статуса мученика, превращая в нечто куда более могущественное.       — Значит, — он накрыл ладонью ее губы, чтобы она перестала частить, — ты считаешь, что чем хуже будет тебе, тем сильнее буду становиться я? Что это делает меня… совершеннее?       — Не хуже! — Луна замотала головой, делая шаг назад и глядя на него с таким восхищением, будто за его спиной распахнулись крылья. — Слово «хуже» — это человеческая категория, это оценка боли! Забудь о ней. Есть только интенсивность потока!       — Поток… — эхом повторил он, окончательно теряя нить. — Луна, постой. Ты говоришь со мной так, будто я какая-то водяная мельница. Если я перерабатываю это, то что я такое? Твоя личная громоотводная труба?       — Мы соединились, — Луна подпрыгнула на носочках, снова хватая его за руки. — Понимаешь? Мы больше не два отдельных существа! Мы — единый контур. Одна система. У нас общая нервная сеть, общий объем памяти и общая кровь! Мы замкнули петлю. То, что раньше вытекало из меня в пустоту, убивая меня, теперь течет в тебя, наполняя силой! Это делает тебя неуязвимым!       Во взгляде Невилла снова вспыхнул тот самый темный собственнический азарт.       — Значит, — он медленно притянул ее к себе за талию, — ты больше не можешь уйти? Ты не можешь просто раствориться в эфире, не забрав меня с собой? Ты принадлежишь мне так же, как моя собственная кожа, и все, что ты видишь и чувствуешь… это теперь часть моей территории. Да?       — Да! — Луна вцепилась в его воротник. — Мы больше не можем существовать в разных плоскостях. Если я исчезну — ты ослепнешь и оглохнешь. Если ты упадешь — я развеюсь по ветру. Ты хотел, чтобы я принадлежала тебе? Ты получил мою природу!       Невилл смотрел в ее огромные сияющие глаза, и все, что он чувствовал до этого — усталость от зноя, тяжесть алебарды, липкий ужас Сейлема — окончательно переплавлялось в нечто монолитное. Она больше не была святой, стоящей на недосягаемом помосте, и не была гостьей из Авалона, которая в любую секунду могла передумать и исчезнуть, оставив его в пыли.       Она была его частью. Физической, эфирной, окончательной. Она вверила ему саму возможность своего бытия. Это было высшее проявление власти, о котором он даже не смел мечтать: он стал условием ее существования.       — Да, — прошептал Невилл. — Я получил тебя всю. Ты сама назвала меня так. Левиафан…       — Нет! — Луна встряхнула его за воротник в порыве чувств. — Не ты! Не только ты! Мы! Мы левиафан!       Невилл окончательно перестал что-либо понимать. Он-то думал, что он — сосуд, защитник, который поглощает ее тьму, уже почти привык к мысли, что он — огромный зверь, охраняющий свое сокровище… а оказалось — «мы».       — Я же только что сказал… я забираю твою боль, — он попытался вернуть себе инициативу, но Луна тряхнула его снова, с какой-то почти детской радостью.       — Ты мыслишь категориями разделения! Все не так! Мы левиафан! Ты — его плоть, его несокрушимый панцирь, его железная воля и карающая рука, а я — глаза и разум!       — Значит, когда я на Холме заставил тебя уйти… когда я закрыл тебя собой от Эбигейл… — Невилл вгляделся в ее лицо, ища подтверждения. — Это не я? Это сработал инстинкт панциря, защищающего мозг?       — О нет, конечно, это был ты, — Луна весело рассмеялась. — Это был именно ты! Это твое желание, твоя воля, все твое! Но ты чувствовал меня! Мои желания, страхи, мысли, я права? Я же права?       Невилл кивнул, невольно заражаясь ее восторгом.       — Ты сам говорил, сам, помнишь? Я твой разум, ты моя карающая рука! Так вот, теперь это не метафора! Ты все еще принимаешь решения сам, но ты чувствуешь меня, и это дает тебе силу! Силу! — Луна снова его встряхнула. — Это не убивает! Твое железо закаляется и становится сталью! Я остаюсь спокойной благодаря тебе, мой разум в порядке благодаря тебе, я не растворилась в эфире благодаря тебе… а ты становишься сильнее!       — Да… — почти прорычал он, увереннее сжимая ее плечи. — Я говорил. Но я и представить не мог, насколько это будет буквально.       — И ты не уедешь! — Луна уже просто не сдерживала поток слов. — Ты никогда меня не оставишь! Ты не захочешь!       Невилла снова окатила горечь. Она только что доказала, что они — одно целое, и все равно продолжала говорить об этом, как о сделке, которую он мог расторгнуть. Она все еще сомневалась. Она все еще мыслила категориями разделения, хотя сама же их только что разрушила. Луна видела в этом формулу, а он — свою жизнь, и она не понимала слов. Ее мозг был слишком занят расчетами, чтобы услышать то, о чем он кричал все это время.       Резко схватив за затылок, он притянул ее к себе.       — Хватит. Посмотри на меня. В меня.       Луна замерла, широко распахнув глаза.       — Откройся, — властно потребовал Невилл. — Хватит вычислять. Просто почувствуй.       Как это делается, он не знал, но интуитивно рванул эту невидимую цепь на себя — и Луну накрыло.       Она увидела себя его глазами — хрупкую фигурку в унылом темном платье. Она почувствовала его боль от того, что она больше не поет «Зеленые рукава». Он видел, как Сейлем скалится, как соседи превращаются в волков, и его единственной мыслью было — успеть. Успеть накрыть ее собой, прижать к груди, спрятать в своем доме. В нем рождалась эта твердая, как гранит, уверенность, что ему все равно. Она вычеркнул Сейлем, его законы и его судей, если они встанут между ними. Он еще не знал про магию, но готов был идти на плаху за ведьму, просто потому что эта ведьма была его Луной.       «Позволь мне защитить тебя».       В его мыслях не было ни капли сомнения, только отчаянная нежность и готовность драться с целым миром за право подарить ей кольцо.       Когда в памяти всплыли ее слова о Тортуге, абенаках и навигации по звездам, Луна ощутила, что в Невилле тогда боролись две силы. Одна — рациональный парень, который боялся снега, волков и позора, а другая… влюбленный мужчина, который в ту секунду почти сорвался. Он был готов схватить ее, бросить все и бежать в лес, просто потому что она этого хотела, и его удерживал не закон, а страх, что он не сможет обеспечить ей тепло и еду. Он боялся не индейцев — он боялся, что она умрет от голода у него на руках.       А когда она сказала про «триста двадцать семь градусов» и «обугливание плоти»… у него внутри все похолодело. В его воображении вспыхнуло ее лицо в кольце огня, и эта картинка была невыносимой.       «Господи, пусть она замолчит, пусть она просто будет обычной, пусть она будет в безопасности…»       Потом Луну обжег его гнев: она увидела себя в сером сукне и тесном чепце. У него до боли сводило челюсти от желания сорвать эту серую маску, чтобы ее волосы снова стали золотым ореолом. Когда говорил о доме у ручья, в его голове это был чертеж форпоста. Когда она говорила о ракушках и извести, он слушал ее как божественное откровение. Для него ее знание о двухлетнем цикле лунника было самым важным делом во вселенной.       «Пусть она говорит о свинце, пусть говорит об абенаках — я буду собирать для нее ракушки, пока не сотру пальцы в кровь, лишь бы она не замолкала»       Потом она увидела лицо Ребекки Нёрс — и почувствовала, как Невилл хладнокровно убивает в себе эту память. На одной стороне — жизнь святой старухи и честь его семьи, на другой — ее, Луны, право на существование… И он выбрал ее мгновенно, с такой яростной решимостью, что у него внутри все превратилось в выжженную землю. Он готов был стать тем самым демоном, которого искали в Сейлеме, если это послужит ее щитом.       «Пусть я сгорю, пусть мое имя смешают с грязью, пусть я стану лжесвидетелем и убийцей — но они не коснутся ее шеи. Ребекка уже прожила жизнь, а Луна… Луна — это и есть сама жизнь»       А в мастерской…       Ее слова о «плане Б» и книжной лавке в Нью-Порте ударили его сильнее, чем если бы она его ударила. Для него это звучало как предательство — не с ее стороны, а предложение предать ему самому. При этом он видел ее как единственный источник света в этой комнате, пахнущей свинцом. Он злился на ее неверие в его преданность, но одновременно хотел упасть перед ней на колени за то, что она вообще существует.       А когда она испугалась…       Ксенофилиус и Пандора были лишь помехами, смазанными пятнами на периферии. Его внимание было сфокусировано на ней с такой интенсивностью, что Луна ощутила жжение. Он хотел буквально впитать ее в себя, спрятать под кожу, лишь бы она перестала дрожать. Когда она рассказала ему про Энн Патнэм и ее угрозы, у Невилла потемнело в глазах, и это не была просто злость — это была готовность убивать. Он представлял, как ломает шею этой девчонке, как вырывает язык, который посмел коснуться Луны… и парализующее бессилие от того, что не может этого сделать. Когда мимо протащили Сару Клойс, он смотрел на Сару, а видел Луну. Он прикрыл ее собой, готовясь принять на себя первый камень, первый плевок, первую пулю.       «Я не дам ей исчезнуть. Пусть каратели приходят, пусть весь мир провалится в ад — она не пойдет по этой дороге в кандалах. Я сожгу этот город сам, прежде чем они коснутся ее»       Она физически ощутила вес тюремного пояса на его бедрах, его тошноту от самого себя, его желание спрятать руки, запачканные железом засовов. Он стоял перед ней, чувствуя себя предателем человечности, и ждал, что она оттолкнет его… а когда она не оттолкнула, она будто дала ему право продолжать жить. Более того, его любовь к ней в ту секунду смешалась с первобытным желанием быть тем самым стражем, который удержит ее мир в безопасности, чего бы это ни стоило его совести.       «Она не боится моих рук. Она не видит во мне палача. Значит, я вынесу все. Я запру все двери ада, если это сохранит ее сад»       А потом в Луну хлынула его гордость.       Когда она указала на ту третью половицу у его ног, Невилл почувствовал укол чистого восхищения, понимая ее замысел мгновенно. В его памяти этот момент отпечатался как вспышка — Луна, возвышающаяся над толпой, и он, ее верный цепной пес, которого она только что наделила божественной броней.       «Смотрите на нее! Смотрите и дрожите! Вы хотели чуда? Она даст вам такое чудо, что вы побоитесь закрывать глаза по ночам»       Когда она закричала: «Пробуди свою магию и уезжай!» — это отозвалось в Невилле настоящей физической судорогой. Ей передалась эта острая обида: он уже продал душу за ее безопасность, а она все еще указывала ему на дверь… а потом она ощутила его стальную готовность калечить и убивать любого, кто нарушит ее новый порядок.       Он действительно боялся, что она слишком эфирна и слишком чиста для этой грязной земли… Когда он рассказывал парням о ее светящихся волосах и запахе рая, он не подбирал слова — он просто рассказывал о том, что видел каждое утро. Для него прикасаться к ней было все равно что касаться молнии или солнечного луча. Он чувствовал гордость хищника, обладающего сокровищем, которое другим не по зубам.       А потом… невыносимо-сладкий зуд в его венах. Для него ожидание свадьбы было пыткой. Он обливался ледяной водой, чтобы не потерять рассудок от одной мысли о грядущей ночи. Мысль, что она будет принадлежать ему, звучала как благоговейный стон человека, которому подарили целую вселенную.       «Только бы не напугать ее… только бы быть достойным ее… Господи, дай мне сил дожить до темноты»       А когда она строила теории, ставя себя на место Эбигейл… его кровь тогда буквально застыла. В его воображении эта теория мгновенно стала реальностью. Он увидел ее — одинокую, босую, на бесконечном белом поле, и этот образ причинил ему боль. Он тащил ее в дом, запирал засов и приказывал Агате готовить ужин, потому что испугался, и она тогда поняла, что он испугался, но не осознавала, насколько сильно.       Он арестовал Мэри Исти и увидел ее у куста ирги — и в его глазах это выглядело так, будто он убил человека на глазах у Бога. Он шел в собственный дом, как на эшафот, уверенный, что его свет погас навсегда… и вдруг — зайчики. Когда она заговорила про кроликов с Венеры, в Невилле что-то оборвалось.       Тогда это было облегчение, а когда Мэри Уоррен выкрикнула ее имя…       …он почти умер.       Она ощутила его обморочный ужас, вспышку образа виселицы и осознание, что мир кончился… а потом на смену пустоте пришел рев. Он вывернул душу наизнанку, чтобы закрыть ее собой.       А она сказала «ты можешь уехать»… и почувствовала его дрожь, его лихорадку: в его сознании существовать отдельно от нее было так же невозможно, как существовать без кожи. Ему не нужна была свобода. Ему нужно было принадлежать. Для него высшей точкой существования было умереть на пороге ее дома, закрывая ее собой. Это был фундаментальный закон его физики.       Перед глазами вспыхнула его ослепляющая ненависть к самому себе, когда он произнес «по твоей вине». Он почувствовал, как сам столкнул ее в бездну, от которой пытался закрыть. Он увидел, как в ее глазах гаснет свет, и решил, что это он его погасил.       «Что я наделал? Я назвал это ее виной… я, который должен был быть ее щитом, сам ударил ее в спину. Она уходит, она замерзает, Господи, пусть этот плед будет достаточно колючим, чтобы она почувствовала хоть что-то, кроме этой страшной пустоты…»       А потом он сгорал заживо. Каждое ее короткое «да» или «нет» резало его без ножа. Она чувствовала его жгучее желание обнять ее — и ледяной страх наткнуться на пустоту. Он чувствовал себя предателем перед Ксенофилиусом и Пандорой, он глотал слезы стыда, когда врал им, что она погружена в дух… Но он был уверен, что если скажет правду, ее увезут, и он потеряет ее навсегда, и это была отчаянная потребность быть рядом, чтобы поймать ее, если она окончательно начнет рассыпаться.       И она рассыпалась… почти.       И он стоял перед ней, живой, горячий, готовый убивать за нее, а она уже примеряла на него роль вдовца в Бостоне… А в его голове в ту секунду уже были выстроены траектории огня. Если бы она исчезла на рассвете, он бы действительно стал тем самым Апокалипсисом, которого так боялись пуритане. Без Луны в его мире не оставалось морали, законов Статута или жалости. Она увидела его глазами тот Сейлем — костер величиной с город, где он стоит в центре, и ему действительно плевать.       — Боже… — Луна уткнулась лбом в его грудь. — Невилл… ты всегда… ты правда… это было…       Невилл закрыл глаза, прижимаясь щекой к ее макушке.       — Да, — просто сказал он. — Так все и было. И есть. И будет. Да, мне было именно так больно. Да, я действительно умирал каждую секунду, когда видел, что ты становишься прозрачной. И да, я убью любого, кто коснется тебя хоть пальцем. Ты не просчитала того, что я люблю тебя за пределами всякой логики. Ты искала решение уравнения, а я был просто… твоим. Весь, до последней капли крови, и никакая небесная механика не смогла бы объяснить тебе, почему я готов перевернуть небо и землю, лишь бы ты просто улыбнулась.       — А я… я же… — Луна тихо всхлипнула. — Я же… если ты там слышал, что я думала… а ты слышал…       — Да, — неожиданно мягко сказал Невилл. — Я слышал все. Каждую твою мысль.       — Черт, — она болезненно зажмурилась. — Это было ужасно. Я же все время тебя ранила.       Он обхватил ее лицо ладонями, заставляя замереть, и стер большими пальцами дорожки слез.       — Перестань. Ты не ранила меня. Ты просто пыталась выжить в мире, который сошел с ума, и твой разум искал выход из лабиринта, строя одну теорию за другой. Ты думаешь, я не понимаю? Ты боялась, что я сломаюсь, потому что сама была на грани. Ты придумывала наш развод в Бостоне просто для того, чтобы у этой боли был финал, чтобы он был логичным и понятным для твоих формул. Ты пыталась просчитать даже собственное несчастье, чтобы это не застало тебя врасплох. Мне было больно только от того, что ты чувствовала себя такой одинокой, что даже не могла допустить мысли: кто-то может просто стоять рядом и не выгорать. Так что не смей брать на себя вину за работу своего гения. Твои расчеты ошиблись — и это единственная ошибка, за которую я тебе бесконечно благодарен.       Луна растерянно моргнула.       — Я больше никогда… никогда не буду сомневаться. Я уже знаю… это не эмпирический опыт. Это аксиома. Константа. Невероятно…       — Боже, Луна, только ты можешь признаваться в любви, используя слова вроде «аксиома» и «эмпирический опыт», — коротко рассмеялся Невилл, обнимая ее еще крепче.