Время ведьм

Приходилось жить — и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, — с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают.

© Джордж Оруэлл «1984»

      Невиллу снилось Звездное Болото.       Он стоял по щиколотку в воде, теплой, как парное молоко, пахнущей мятой, тиной и чем-то дождливым. Подняв голову, он понял, что неба здесь нет.       Небо было внизу.       Под его ногами в зеркальной глади бескрайнего болота отражались звезды. Миллиарды звезд, таких ярких и близких, что, казалось, протяни руку — и зачерпнешь пригоршню созвездий. Ирландское небо смотрело на себя из глубины, и граница между верхом и низом стерлась навсегда; Невилл висел между двумя безднами — настоящей и отраженной, и обе были прекрасны.       Луна — небесное светило — здесь была живой, медленно открывая и закрывая свой серебряный глаз. Когда луна смежала веки, мир вокруг становился темнее, и можно было расслышать шепот трав и тихое пение сразу отовсюду.       Аойбхинн Прекрасная стояла на сером утесе, врезающемся в звездную гладь, как нос корабля. Она была выше любого человека, волосы ее струились золотым водопадом до пят, и в этих волосах запутывались первые ночные звезды, срываясь и падая в болото, чтобы остаться там навсегда. В руках она держала серебряный кубок, и металл казался живым и текучим, как ртуть. Она поднесла его к губам, сделала глоток, и там, где падали капли, прямо из камней проросли подснежники.       Посреди зимы. Посреди вечности.       Она улыбнулась Невиллу, он моргнул, и картина сменилась.       Из тумана, ползущего над болотом, вышел Зеленый Человек. Его лицо было сплетено из тысячи дубовых листьев и плюща, мягко обнимающего щеки. Глаза его были двумя глубокими лесными озерами, он ступал босыми ногами по сухой листве, которой здесь быть не могло, и из его следов в черной болотной жиже мгновенно прорастали первоцветы, синие и белые, дрожащие на тонких стеблях.       Кивнув Невиллу, как старому знакомому, Зеленый Человек растворился в инее, оставив после себя только горьковатый запах коры и мокрой земли.       По Звездному Болоту скользили лодки, разрезая отражения галактик, — крошечные ладьи, вырезанные из скорлупы огромных орехов. В них сидели феи ростом с его ладонь, гребли веслами из чистого хрусталя, и от каждого взмаха по воде расходились волны чистого света — серебряного, голубого, золотого, и болото звенело, как тысяча колокольчиков под водой.       Одна из лодок подплыла совсем близко. Фея подняла на Невилла глаза и протянула ему весло, зовя с собой — плыть по звездам, стать частью этого мира, свободного, просторного, полного запахов диких трав — чабреца, вереска, полыни и мяты.       Луна открыла глаза — такие же, как у его жены, и улыбнулась ему с неба, которое было одновременно и водой. Феи запели громче — мелодию такую древнюю, что камни помнили ее рождение. Звезды сыпались с волос королевы в болото и обратно на небо, совершая вечный круговорот. В звездной дымке угадывались очертания иных миров, иных времен, иных снов…       Невилл заплакал, слезы падали в воду, становясь новыми звездами…       …и распахнул глаза.       Звездное Болото сменил серый потолок спальни. В комнате царил полумрак июльского предрассветья.       Он лежал неподвижно, чувствуя, как по спине стекает капля пота. Рядом спала Луна, и Невиллу захотелось уткнуться носом в ее волосы и заснуть снова, но тут он понял, что в тишине дома что-то изменилось.       На него кто-то смотрел.       Медленно, стараясь не потревожить жену, Невилл повернул голову к окну. Шторы были раздвинуты — в такую жару они ловили каждое дуновение ночного воздуха.       У края сада, там, где кусты жасмина сплетались в стену, стояла тень. Маленькая фигура в сером платье, почти сливающаяся с туманом, ползущим от реки. Чепец был затянут так туго, что лицо казалось белым пятном, лишенным черт. Она неподвижно стояла и просто смотрела на них… волосы на затылке у Невилла встали дыбом.       Эбигейл.       Сквозь остатки сна ему показалось, что он слышит шелест, похожий на стрекот цикад, складывающийся в одно-единственное слово, которое он уже слышал наяву:       «Наша…»       Ощущение было таким, будто по коже провели лезвием.       Невилл сел на кровати, потянувшись к спинке стула, где висел пояс с жезлом и ключом от тюрьмы. Металл отозвался холодом, мгновенно вытравляя из памяти тепло Звездного Болота.       Луна вздрогнула во сне.       Он снова глянул в окно. Тень качнулась и начала медленно растворяться в сизом тумане, не делая ни единого лишнего движения.       Чертова девка! Невиллу захотелось просто выпрыгнуть в окно, догнать эту серую тень в кустах жасмина и просто… прекратить это. Силой, властью констебля, голыми руками — неважно. Он чувствовал себя зверем в клетке из прутьев пуританского закона.       Луна спала, разметав светлые волосы по подушке, и ее лицо в слабом свете зари казалось почти прозрачным. На губах витала тень улыбки — может, ей снова снились хорошие сны про ее Авалон, она же говорила, что лишена снов только временно.       После казни Бриджет Бишоп в Сейлеме наступило странное затишье. Еще в мае новый губернатор Массачусетса Уильям Фипс учредил суд Ойер и Терминер — специально для того, чтобы раз и навсегда разобраться с эпидемией колдовства в Сейлеме. До этого создания обвиняемые просто копились в тюрьмах, так как у местных властей не было полномочий выносить смертные приговоры по таким делам.       Этот суд временно приостановил заседания, так как один из восьми судей, Натаниэль Солтонстолл, ушел в отставку, потрясенный увиденным на Холме. Он был одним из немногих, кто задался вопросом — что, если дьявол может принимать облик невиновного человека без его согласия? Если это так, то видения девочек ничего не доказывали, и Сейлем казнил праведников. Казнь Бриджет Бишоп 10 июня стала для него последней каплей.       Теперь Солтонстоллу искали замену, и пока восьмого судьи не было, не было и массовых арестов, но тюрьма продолжала пополняться. Город застыл в ожидании. В юридических кабинетах решался вопрос о спектральных уликах.       За окном Сейлем начал медленно наливаться мутным светом.       Луна пробормотала что-то во сне, повернулась так, что ткнулась носом Невиллу в плечо, и на него обрушилась волна ее сонного тепла. Будто она прошептала ему прямо в душу: «Мой. Моя опора. Мое спасение». Ее любовь ощущалась как запах мяты и солнца — спокойная, всеобъемлющая и бесконечно нежная, и она тянулась к нему, как к единственному безопасному месту во всей Вселенной.       Гнев на Эбигейл и ярость от бессилия мгновенно отступили, вытесненные этой золотистой волной.       Светлые ресницы Луны дрогнули и она открыла глаза, фокусируя на Невилле взгляд.       — Что было сегодня?       Теперь она спрашивала это каждое утро, искренне интересуясь, что он видел во сне. Иногда это снова был Авалон, иногда просто кошмары или какая-то муть, но Звездное Болото до сих пор не являлось, и Луна будто расстраивалась, все время обещая, что оно обязательно ему приснится.       — То самое место. С зеркальной водой и небом, которое упало вниз.       В глазах Луны вспыхнул в них радостный интерес.       — И там была Королева, и Зеленый Человек, и лодки из ореховой скорлупы… И цветы… И я чувствовал запах мяты и полыни, такой настоящий, будто они здесь, — продолжил Невилл.       — Я знала, — восторженно прошептала она, прижимаясь лбом к его подбородку. — Это самый подходящий сон для середины июля. Тебе понравилось? Ты же не смотрел в глаза Зеленому Человеку?       — Понравилось? — усмехнулся он. — Это было лучшее из всего, что я когда-либо видел. И, конечно, не смотрел, ты же предупреждала.       Луна провела ладонью по его небритой щеке.       — Я рада… теперь у тебя есть и это. Целый огромный мир яблочных садов, неба и падающих звезд.       Невилл перехватил ее руку и прижал к губам прохладные пальцы.       — Она была похожа на тебя, — негромко признался он. — Аойбхинн Прекрасная. Когда она улыбалась и когда смотрела на кубок с ртутью… У нее были твои глаза. И волосы отливали тем же серебром.       — А мне казалось — она похожа на маму, — рассеянно улыбнулась Луна.       — Наверное, в том мире вы одно целое, — тихо ответил Невилл, неохотно отстраняясь.       Мутный желтый свет уже озарил край подоконника, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе.       — Пора вставать, — произнес он. — Солнце уже высоко. Я пойду вниз, скажу Агате насчет завтрака.       Луна кивнула, потянувшись к спинке стула, где висело ее строгое серое платье.

***

      Солнце над Массачусетским заливом походило раскаленный медный грош, выжигая остатки ночной прохлады еще до того, как роса успевала коснуться земли. Воздух пах пересохшей полынью, горячей овечьей шерстью и стоячей водой из пересыхающих ручьев. Трава на лугах из сочно-зеленой превратилась в ломкую солому, листья на старых дубах свернулись в серые лодочки, птицы не пели, спрятавшись в тень — в тишине звучал лишь монотонный стрекот цикад.       У калитки топтались люди — человек шесть или семь, застывших в тени старого вяза.       Выйдя на крыльцо, Невилл привычно скользнул взглядом по ступеням. На широкой доске порога остались лишь светлые круги — следы от корзин и глиняных кувшинов; Агата вышла раньше и забрала подношения.       На перилах, над тем местом, где обычно стояла Луна, висел аккуратный пучок сушеной лаванды, перевязанный тонкой серой лентой. Лента была завязана странным сложным узлом, какой завязывают на погребальных саванах. Рядом с пучком лежал гладкий речной камень, на котором угольком была выведена буква «L».       Это было почти нежно. Это было бы красиво, если бы не было так безумно.       Невилл сгреб лаванду в кулак, спрятал камень в карман и спрыгнул с крыльца в высокую сухую траву у края дома.       Трава под кустами жасмина под окном их спальни, была вытоптана до самой земли небольшим четким кругом. Там стояли долго. Там переминались с каблука на носок. На нижней ветке жасмина, запутавшись в колючках, трепетал еще один обрывок такой же серой ткани, вырванный из подола платья.       Эбигейл не пряталась. Она метила их дом, как хищник метит границы своих владений. Она оставляла свои следы нарочито, чтобы Невилл, знал: засов на двери для нее — лишь формальность, а их уединение — иллюзия.       Он сорвал ленту с ветки, и магия в его пальцах отозвалась злым разрядом молнии — хотелось сжечь эту дрянь прямо сейчас, но перед калиткой стояли люди. Выпрямившись, Невилл спрятал ленту в рукав и тяжелой походкой направился к ним.       — Назад! — рявкнул он толпе. — Отойдите от забора. Святая выйдет, когда я решу, что вы готовы ее слушать.       Толпа послушно качнулась назад, как испуганное стадо. Невилл проводил их тяжелым взглядом — каждое движение челюстей, пережевывающих табак или сухую корку, вызывали у него желание ударить алебардой о землю и разогнать всех к чертям.       Развернувшись, он пошел обратно к дому и открыл дверь. Луна стояла в полумраке прихожей — в строгом сером платье и безупречно белом чепце, из-под которого не выбивалось ни единой пряди.       — Они ждут, — хрипло сказал Невилл, отступая в сторону и стараясь не смотреть ей в глаза, боясь, что если их взгляды встретятся, он сорвется и выложит все: и про тень в тумане, и про ленту на жасмине, и про то, как сильно он хочет забрать ее и бежать из этого проклятого города, пока июльская жара не превратилась в костер.       Луна вышла на залитое солнцем крыльцо и толпа у калитки мгновенно смолкла. Даже цикады на секунду приглушили свой стрекот.       Вперед, прихрамывая, вышел Марк Хатчинсон.       — Моя корова, сестра Луна… — начал он, срываясь на хрип. — Она не дает молока уже три дня. Она стонет, и глаза у нее налились кровью. Соседи говорят… говорят, это Сары Гуд работа, из тюрьмы дотянулась. Скажи, святая, неужто нам погибель пришла?       Невилл встал за ее левым плечом.       Луна медленно склонила голову набок.       Колодцы высохли вместе с пастбищем. Ручьи стали грязными и обмелевшими. Трава превратилась в пыль, так что скот начал есть все подряд, вплоть до ядовитых сорняков, которые в обычное время обходил стороной. Скорее всего, бедное животное наелось лютиков или дикой редьки, а застоявшаяся вода в корыте, превратившаяся в теплую жижу, только ускорила распространение заразы.       — В душе твоей много страха, брат, — медленно произнесла Луна. — А в земле этой все еще много зла и скверны. Корова твоя отравлена этим злом. Пои ее чистой водой с солью, омывай этой водой ее глаза, и закрой пастбище на время. Молись, чтобы страх покинул тебя и твою землю. Если молитвы твои будут усердны и искренни, к третьему закату Бог очистит пастбище и корова выздоровеет.       Фермер поклонился чуть ли не в пояс, бормоча слова благодарности, и начал поспешно отступать, словно боялся расплескать драгоценный совет. Толпа зашумела, подаваясь ближе. За спиной Невилла истово перекрестилась Агата.       В задних рядах толпы в тени вяза мелькнул край серого чепца. Эбигейл стояла там, смотрела на губы Луны, и на ее лице блуждала торжествующая улыбка,       К ступеням почти подбежала вдова Мерфи, маленькая высохшая женщина в поношенном чепце. В руках она тискала грязный сверток — судя по всему, одежду своего внука.       — Святая сестра Луна! — запричитала она, захлебываясь словами. — Посмотри, погляди на это! У малютки Томаса на спине высыпали красные пятна, сухие и жаркие. Он плачет всю ночь, говорит — его колет невидимыми иглами. А соседка моя, Марта, вчера видела черную кошку у нашего порога… Неужто на дитя порчу навели? Неужто его спектр чей-то мучит?       Люди вокруг зашептались, боязливо озираясь: упоминание «невидимых игл» в Сейлеме было равносильно смертному приговору для любого, на кого вдова решит указать пальцем.       Луна даже не коснулась ткани.       Июльская потница, усугубленная грубой шерстяной одеждой и отсутствием стирки. Красные пятна — просто раздражение кожи.       — Тьма скрылась в складках одежды, — мягко проговорила она. — Омой свое дитя чистой водой и сшей ему новую рубашку из тонкого льна, и пусть она будет белой, как помыслы праведника, и молись, и если услышит Бог молитвы твои — малютка выздоровеет. Старую же рубашку сожги, пусть огнем очистится скверна. К кошке же детей не подпускай, но прочти молитву и оставь на крыльце чистой воды в миске, без соли, просто чистой — это отпугнет от порога дьявола.       Вдова Мерфи задрожала, прижимая рубашонку к груди.       — Сожечь… сожечь, — пробормотала она. — Да, святая сестра. Белый лен… чистота… Я все сделаю!       — Иди с миром, — кивнула Луна.       Эбигейл стояла теперь ближе, почти у калитки, перебирая в пальцах складки серого подола, и смотрела на Невилла через головы толпы с вызывающей дерзостью.       Вдруг ее губы беззвучно сложились в слово:       «На-ша».       Лента в его рукаве будто ожила, покалывая кожу, и он сделал шаг вперед, становясь чуть ли не вплотную к Луне.       Прихожане подходили один за другим, неся свои мелкие беды, которые в безумной атмосфере Сейлема раздувались до масштабов апокалипсиса. Старый Томас жаловался на прогоркшее масло, и Луна, понимая, что в такую жару оно просто не могло остаться свежим в плохом погребе, советовала очистить разум от горьких мыслей и переставить кадки в самое холодное место. Молодая мать, чей младенец заходился криком от колик, получила наставление о милосердном тепле — прикладывании нагретого на солнце песка, завернутого в холстину, к животу ребенка, и молитве о покое.       Постепенно толпа начала редеть. Люди уходили, унося с собой призрачную надежду и инструкции, которые фактически были здравым смыслом, возведенным в ранг божественного откровения. Слышались приглушенные голоса, скрип калитки и тяжелые шаги по выжженной земле. Каждый уходящий бросал последний полный благоговения взгляд на серую фигуру на крыльце, и каждый обходил Эбигейл по широкой дуге.       Наконец двор опустел. Остались только звенящие цикады, марево июля и Эбби, которая так и не сдвинулась с места.       Прежде чем Луна успела с ней поздороваться — с нее бы сталось — Невилл медленно и намеренно тяжело спустился с крыльца и остановился в двух шагах от незваной гостьи, перекрывая собой обзор.       — Представление окончено, Эбигейл. Убирайся.       Эбби медленно перевела взгляд на его лицо.       — Ты злишься, констебль, — почти пропела она. — Ты прячешь в рукаве то, что я принесла ей. Но ты не можешь спрятать ее саму. Она — не твоя. Она принадлежит небу и тем, кто видит то же, что и она.       Невилл подался вперед, нависая над ней.       — Если я еще раз увижу тебя у нашего забора… если ты еще раз подойдешь к окнам этой ночью… — его пальцы на рукояти жезла побелели. — Закон Сейлема суров к тем, кто тревожит покой добрых прихожан, и мне будет плевать, кто твой дядя. Вон отсюда. Сейчас же.       Эбигейл склонила голову набок, точь-точь как Луна несколько минут назад, и от этого подражания у Невилла по спине пробежал холод. Не став спорить, она сделала шаг назад, все так же торжествующе улыбаясь.       — Ты не сможешь вечно стоять в дверях, Невилл Лонгботтом, — тихо произнесла она, и, выйдя за калитку направилась в сторону города, сливаясь с серым маревом дороги.       Невилл обернулся к крыльцу.       Луна по-прежнему стояла в дверном проеме. Солнце, теперь стоявшее почти в зените, превращало белую повязку чепца в сияющий нимб.

***

      Вечер не принес долгожданной прохлады. Солнце скрылось за горизонтом, но мутное багрово-серое небо продолжало излучать накопленный за день жар.       Невилл ушел на дежурство в тюрьму час назад. Агата, закончив дела по хозяйству и наскоро прошептав вечернюю молитву, заперлась в своей каморке.       Луна осталась одна в спальне на втором этаже. Она не зажигала свечей — от лишнего огня было бы только жарче, и устроилась у окна в одной нижней сорочке, распустив волосы, серебрящиеся в тусклом свете поднимающегося убывающего полумесяца.       Вдруг тишину нарушил шорох.       Внизу в тенях сада Луна увидела знакомый серый силуэт. Эбигейл стояла у жасмина, задрав голову, и ее бледное лицо казалось светлым пятном в темноте.       — Ты не спишь, — это был не вопрос. — Ты ждешь его, но он охраняет тех, кто уже мертв. А я здесь.       У Луны по спине пробежали мурашки — что бы ни творилось с Эбби, похоже, ей было хуже. Она вела себя слишком странно.       — Я провожу время в молитвах, — напомнила Луна.       Эбигейл издала сухой смешок, больше похожий на кашель, и сделала шаг ближе к стене дома, так что ее лицо окончательно скрылось в тени, только глаза блестели, отражая скудный свет звезд.       — Молитвы… — повторила она почти с наслаждением. — Твои молитвы не похожи на их сухой лай в молитвенном доме. Твои слова пахнут небом, сестра. Я чувствую их вкус на губах, когда стою здесь.       Луну снова пробрала дрожь — Эбигейл говорила так… будто влюбленно. Таким тоном не говорят со святыми. Если бы Эбби была мужчиной, она бы решила, что это очевидный… интерес.       Эбигейл прижалась ладонью к шершавым доскам дома.       — Этот стражник с холодными глазами… он оскверняет твой покой, — ее голос стал резким. — Он — цепь на твоих крыльях. Как ты можешь позволять ему касаться себя? Он — просто надсмотрщик, который стережет золото, не понимая его цены! Он не видит твоего света, Луна. Это кощунство!       Это было грустно, смешно и страшно. Несчастная одинокая девушка, брошенная всеми, убивала людей, искренне веря в очищение грехов, тянулась даже к иллюзорному свету, к малейшей искре тепла, и просто потому, что Луна проявила к ней сочувствие, теперь преклонялась перед ней и истово ненавидела ее мужа.       Эбби громко ударила ладонью по дереву.       — Ты — святая, ты — избранная, а он держит тебя в этой пыльной клетке! Он боится меня, потому что знает: я вижу твою истинную суть. Я знаю, что ты — пламя, которое должно выжечь этот город, а не тлеть в его руках. Зачем он тебе? Он — лишь прах под твоими ногами, кусок плоти, надевший пояс констебля, чтобы казаться важным!       Луна слушала, не шевелясь. Ненависть Эбигейл к Невиллу была такой осязаемой, что ее, казалось, можно было потрогать руками.       — Ты должна быть свободна от него, — снова вкрадчиво заговорила Эбби. — Когда придет время восьмого судьи, когда Сейлем захлебнется в крови очищения, тебе не нужен будет страж. Тебе буду нужна я. Я буду петь твои псалмы, пока мир рушится. Скажи, разве он когда-нибудь смотрел на тебя так, как смотрю я? Разве он понимает, что в этом кладбище из молитв и страха живая только одна ты, Луна?       Это было уже почти открытое заявление. Луна закусила губу, лихорадочно раздумывая: как всегда, нужно было постараться сохранять баланс. Оттолкнуть Эбигейл явно — разъярить хищника. Сказать что-то, что она расценит как поощрение… привлечь хищника. Эбби захочет либо убить, либо поглотить.       — То будет ведомо, как настанет время восьмого судьи, — ровным голосом произнесла Луна. — Твое рвение похвально и Господь видит тебя, и воздастся тебе, однако ты слишком истощаешь свой дух. На это больно смотреть. Ты должна спать и есть. Сказано: спокойно ложусь я и сплю, ибо Ты, Господи, един даешь мне жить в безопасности.       — Твое рвение похвально, — повторила Эбби шепотом, словно пробуя слова на вкус. — Господь видит… воздастся…       Луна смотрела сверху вниз, как она снова прижалась лбом к стене дома, закрыв глаза, и на мгновение ей показалось, что Эбигейл сейчас заплачет.       — Ты печешься о моем сне… Даже когда я полна скверны и гнева на твоего стража, ты видишь мою муку. Ты — истинная милость.       Значит, отметила Луна, она все-таки чувствует усталость. Она осознает, что хочет спать. Она еще не до конца выключила в себе обычные потребности.       Медленно отстранившись от стены, Эбигейл сделала несколько шагов назад, не сводя взгляда с окна. Туман от реки начал сгущаться, окутывая ее ноги, так что казалось, будто она парит над землей.       — Я уйду, сестра. Я буду спать, как ты велишь. Я усмирю свой дух… до времени. Пока восьмой судья не займет свое кресло и небо не расколется. Но помни: я всегда слышу тебя… Сквозь туман, сквозь молитвы, сквозь стены…       Звучало это жутко, особенно в тумане — Эбигейл была похожа на призрака.       Она отвесила Луне почти придворный поклон — странный и неуместный в этом захолустном саду — и начала растворяться в сизом мареве июля. Через несколько мгновений под окном не осталось ничего, кроме примятой травы и запаха жасмина.       Луна отстранилась от стекла и решительно пошла к Агате, чтобы попросить у служанки еще черничного пирога — после таких разговоров у нее обычно разыгрывался аппетит.