Время ведьм

Ничто еще не потеряно. Тебе надо только повернуть обратно. И мы опять здесь смело и спокойно заживем. Я тебя умоляю. Для тебя же будет лучше. Вернись, тут все твое осталось.

© Жан Батист Баронян «Артюр Рембо»

      Рассвет не принес облегчения.       Солнце взошло багровым шаром сквозь дымку, заливая горизонт каким-то больным светом — так светится изнутри гниющее мясо.       Тишина стояла неестественная — даже петухи молчали, нахохлившись на насестах. Собаки не лаяли. Одна, рыжая, сидела посреди пыльной дороги и смотрела на восток, не мигая. Даже кузнечики притихли, словно боялись привлечь внимание.       Агата еще не выходила, и подношения были на месте. Две корзины: в одной — свежеиспеченный каравай, накрытый чистым полотенцем, в другой — горшок с медом.       Но рядом с корзинами…       На перилах, там, где рука Луны обычно касалась дерева, лежал мертвый дрозд. Его шейка была аккуратно перетянута знакомой серой лентой. Рядом на досках был выведен круг из белого речного песка, и в круге лежал осколок зеркала, ловя первый тусклый луч света.       Невилл почувствовал, как в груди закипает глухая черная ярость. Эбигейл снова метила территорию.       В ту же секунду его прошила первая волна.       Скорбь — тяжелая, вязкая, перемешанная с тихим отчаянием. Луна проснулась и вспомнила, какой сегодня день.       Сегодня должны были казнить пятерых женщин, среди которых была Ребекка Нёрс.       Хотя Луна назвала Марту Сибби «сеятельницей», магистраты (подстрекаемые Патнэмами) постановили: Ребекка Нёрс, будучи взрослой и разумной христианкой, допустила дьявола в свою душу.       Если Марта шептала ей на ухо, почему Ребекка не молилась громче? Почему не распознала искушение? Суд решил, что «ветвь терновника», о которой говорила Луна, не могла привиться к «яблоне» без тайного согласия самого дерева. Ребекку обвинили в духовной лени и пособничестве, что приравнивалось к прямому колдовству.       Главным юридическим зацепом стала фраза Ребекки, сказанная о другой обвиняемой, доставленной в зал: «Она из наших». Ребекка имела в виду «она такая же обвиняемая, как и мы», но судья Стафтон истолковал это как признание, что она из ведьминского ковена. Поскольку Ребекка была туга на ухо, она не смогла вовремя и четко объясниться, и ее молчание сочли подтверждением вины.       Хотя губернатор Фипс подписал помилование для Ребекки, Патнэмы и обезумевшая толпа настояли на том, что призраки Нёрс продолжают мучить детей даже из тюрьмы, и это оформили как «неисправимую испорченность»: если даже после обличения «сеятельницы» Сибби, Ребекка не очистилась, значит, она сама стала источником зла.       Невилл зажмурился, вцепившись пальцами в перила — боль Луны ощущалась как физический ожог под ребрами. Гнев на Эбигейл вспыхнул с новой силой. Мало того, что сегодня его жене предстояло увидеть смерть знакомого человека, которого она любила, так еще и эта девка… эта серая тень смела лезть к ней со своими безумными дарами, превращая дом в ловушку…       Спрыгнув с крыльца в высокую траву, он обошел дом. Под окном спальни в тени жасмина земля была разрыта пальцами — в ямку закопали обрывки сухих кореньев, а сверху лежала пуговица, оторванная от платья Луны — Невилл узнал ее, она потерялась неделю назад.       Эбигейл рылась в их земле. Она собирала частички их жизни.       Вторая волна боли от Луны — еще более сильная — заставила его согнуться пополам.       Невилл сгреб мертвого дрозда вместе с лентой в кулак, и хрупкие косточки птицы хрустнули под его пальцами.       Нужно было убрать это. Убрать песок. Стереть любые следы Эбигейл до того, как Луна выйдет из спальни, потому что если к ее горю по Ребекке добавится осознание, что за ней по пятам ходит Эбби, она может просто не выдержать. Ее дух, и так истонченный связью с Авалоном, сорвется в эфир прежде, чем они дойдут до Холма.       Невилл вошел в дом, стараясь ступать бесшумно. Навстречу ему из кухни вышла Агата, посмотрела на его сжатый кулак, из которого торчало черное перышко, и судорожно перекрестилась.       — Святая наша встала, господин. Сидит у зеркала, но не видит себя. Я подала ей воды, но она не прикоснулась.       Невилл кивнул, прошел мимо в сторону кухни и бросил мертвую птицу в угли очага. Огонь жадно лизнул перья, наполняя комнату тошнотворным запахом паленой плоти.

***

      Луне хотелось плакать.       Она говорила себе сотни раз: Ребекка мертва. Была мертва уже в тот миг, когда на нее надели кандалы. Но… она же попыталась. Она указала на ту сеятельницу. Она придумала идеальную легенду… почти идеальную. Ей поверили! Гуди Нёрс и ее сестер содержали в тюрьме, как почетных больных — и все равно…       Если бы не жадность Патнэмов, этого бы не было. Если бы не та чертова ферма, Ребекку бы отпустили. Дело было не столько в ней самой, сколько в том куске земли. Имущество осужденной ведьмы доставалось соседям, и даже если бы вокруг гуди Нёрс, как вокруг Луны, расцвели цветы — все равно бы нашли повод, чтобы ее казнить. Луна это понимала, но это не помогало.       Остальных приговоренных она почти не знала. Не знала Бишоп — только в лицо, по имени, по слухам, но никогда с той не разговаривала. Сара Гуд вызывала у Луны лишь глухое чувство досады вперемешку с брезгливостью. Она помнила ее как вечно ворчащую тень на задворках Сейлема — неприятную и ожесточенную нищетой женщину, которая просила милостыню так, будто проклинала дающего. Элизабет Хоу и Сара Уайлдс оставались для нее именами из списков констеблей. Она видела их лица в зале суда — испуганные и постаревшие за одну ночь, но они были просто прихожанками, деталями пейзажа. К Сюзанне Мартин Луна относилась с легким оттенком холодного любопытства: до Сейлема о ней ходили слухи из Эймсбери — мол, она прошла по болоту и не замочила подола, и в глубине души Луна чувствовала в Сюзанне некую силу, которая, впрочем, оказалась недостаточно гибкой, чтобы выжить.       Все они, кроме Ребекки, были для Луны лишь фоном трагедии. Актерами второго плана, чьи жизни обрывались просто потому, что Сейлему нужно было больше тел, чтобы утолить свою жажду чистоты. Она не чувствовала к ним ненависти, но и не чувствовала той острой боли, которую испытывала к Нёрс. Это была нейтральная скорбь — тихая, как оседающая пыль на дороге.       А Ребекку она знала, Ребекка напоминала ей бабушку…       Дверь спальни тихо скрипнула. Луна почувствовала присутствие Невилла как внезапный прилив тепла в ледяной воде.       — Я не хочу туда идти, — сказала она, не оборачиваясь. — Я пойду, но я не хочу. Если бы я была настоящей святой, я бы от них отвернулась.       Невилл медленно положил ладони ей на плечи, и Луна невольно вздрогнула от того, какие горячие у него руки.       — Ты идешь туда не для них, — негромко произнес он. — Ты идешь для Ребекки. Чтобы она видела в толпе хоть одно лицо, которое не жаждет ее крови.       — У нее плохое зрение, — прошелестела Луна. — Она меня не увидит.       — Почувствует на расстоянии, — отрезал Невилл. — Она проницательная. Кстати, об этом…       Пальцы на ее плечах сжались крепче.       — Отдай мне, — почти приказал он.       Луна хотела сказать, что ее эмоции и так льются в него, но вдруг черное болото тоски внутри пришло в движение, еще быстрее и до конца перетекая из нее в его ладони.       Невилл вздрогнул, и его лицо в отражении на мгновение исказилось. Костяшки побелели, вены на шее напряглись — а в Луне, наоборот, поселилась легкость.       Значит, отметила она, если чувств слишком много, и они интенсивные, недостаточно простой связи, нужен физический контакт.       — Лучше? — хрипло спросил Невилл, не открывая глаз.       — Да, — шепнула Луна. — Теперь я смогу на нее смотреть.

***

      Пыль, поднятая сотнями ног, висела в неподвижном воздухе серой взвесью.       Невилл завел Луну на отведенное ей место — в стороне от общей толпы, на небольшом возвышении, где она была видна всем, но оставалась недосягаемой, и встал за ее левым плечом, сжимая алебарду.       Судья Стафтон в своем черном одеянии казался стервятником, застывшим в ожидании пира. Хаторн нервно постукивал пальцами по колену.       У подножия эшафота расположились девочки-обвинительницы. Глаза Эбигейл лихорадочно блестели, она не сводила взгляда с Луны, и на ее губах блуждала почти влюбленная улыбка. Марси Льюис кусала губы до крови.       Алиса казалась почти бесцветной, судорожно цепляясь за рукав Фрэнка и делая вид, что истово молится, но Невилл видел, как дрожит ее подбородок — она не молилась, она шептала проклятия.       Ксенофилиус выглядел непривычно грустным; впрочем, ему было не так важно, что происходит на эшафоте — он видел, как гаснет свет в глазах Луны, и эта тихая катастрофа занимала его куда больше, чем смерть пяти женщин. Пандора стояла за его спиной, метаясь взглядом между мужем и дочерью.       Осужденных вывели из повозки.       Сара Гуд плевалась в сторону священника. Элизабет Хоу и Сара Уайлдс казались безвольными куклами, и их поддерживали под руки констебли. Сюзанна Мартин смотрела прямо перед собой и ее губы беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли в проклятии.       Ребекка казалась особенно маленькой и хрупкой. Ее чепец сбился, открывая тонкие пряди седых волос, и она щурилась от яркого света, не понимая, куда ее ведут.       Невилла чуть не тряхнуло от очередной волны боли.       Барабанная дробь оборвалась. Пыль медленно оседала на помост, покрывая сапоги судей и подолы осужденных ровным слоем серого пепла.       Преподобный Николас Нойес подошел к краю эшафота, глядя на Сару Гуд — ее шея уже была в петле.       — Покайся, Сара! Ты знаешь, что ты ведьма. Признай свою вину перед Господом! Не уходи во тьму с ложью на устах!       Вместо скорби в Невилле вспыхнуло другое — Луна злилась. Луна испытывала настоящую холодную ярость на это — этих лощеных судей, этот жаркий полдень, эти уродливые виселицы, это бессилие, она была ведьмой, она умела колдовать, она могла провести алхимический ритуал, скрепляя свою душу и кровь с мужем, она знала так много всего, но прямо сейчас могла только смотреть, а они не только вешают этих женщин, они еще вздумали с ними разговаривать!       Сара Гуд сплюнула на доски помоста прямо к ногам священника.       — Ты — лжец!       Луна напряглась, ловя каждое слово.       — Я не бо́льшая ведьма, чем ты — колдун, — отрезала Сара. — Отбери у меня жизнь — и Господь напоит тебя кровью.       Толпа ахнула. По рядам прихожан прошел суеверный трепет. Кто-то начал исступленно креститься, кто-то закрыл уши руками.       Вместо скорби или страха в Невилле вдруг вспыхнула… гордость. На секунду, но такая острая, что это ощущалось почти как лезвие.       — Исполняйте! — взвизгнул Стафтон, бледнея от ярости.       Палач потянулся к рычагу.       Гордость угасла под волной болотно-черной вязкой тоски. Луна смотрела, не отводя глаз, не шевелилась, но внутри нее кипел целый океан — и этот океан лился в Невилла.       Как дернулись в петлях остальные, она не видела, и не слышала ни хрипов, ни торжествующего вопля толпы. Пространство Холма опустело и осталась только Ребекка.       Старушка стояла на самом краю, маленькая, сутулая, в своем поношенном платье, которое теперь казалось ей велико. Внезапно поднявшийся ветер шевелил выбившиеся из-под чепца седые пряди. Подернутый дымкой взгляд был устремлен куда-то поверх голов, туда, где за заливом дрожало марево горизонта. Она была словно не здесь, а в своем собственном мире — мире, где еще жили яблони, молитвы и тишина.       Она видела вечность.       Палач подошел к ней, и заскорузлые пальцы коснулись ее шеи, поправляя веревку. Ребекка вздрогнула, как испуганная птица.       «Не трогайте ее, просто не трогайте, пожалуйста»       Луна смотрела и не знала, как может смотреть. Как может все еще быть здесь.       Взгляд Ребекки заметался по толпе. Она искала что-то. Кого-то.       И нашла Луну.       Их глаза встретились.       «Я не хотела!» — почти закричала Луна мысленно, хотя знала, что Ребекка не слышит — как она могла слышать? Она была почти глухая. В ней не было магии. Луна не умела передавать мысли на расстоянии.       Но ей было без разницы.       «Мне так жаль, так жаль, правда так жаль…»       Неважно, что в казни Ребекки она не была виновата — ей было жаль. Она ничего не сделала. Она не могла, она пыталась, но все равно ничего не получилось…       «Это ты, дитя».       Внутренние крики вдруг прервал тихий голос.       Луна вздрогнула бы, если бы Невилл вовремя не коснулся ее руки.       Невозможно… Ребекка ее слышала? Ребекка ее… узнала?..       «Все хорошо, — старушка смотрела на нее своими кроткими выцветшими глазами. — Просто… наступила зима».       Внутри Луны что-то оборвалось. Болотно-черная тоска превратилась в ледяную корку. Она не могла пошевелиться, она даже не могла моргнуть, боясь упустить последний проблеск жизни в чужих глазах.       В Невилла хлынуло такое ощущение несправедливости, что у него заложило уши. Он чувствовал, как Луна кричит внутри себя, плачет, зовет и проклинает, и каждая вспышка проходила через него. Он стоял, широко расставив ноги, и едва ли не физически удерживал на плечах этот обвал ее чувств.       Эбигейл подалась вперед, жадно впитывая каждое движение жертвы.       Ребекка сложила руки на груди — так, как привыкла складывать во время воскресной службы.       — Господи, прими дух мой… — едва различимо прошелестела она.       Палач выбил опору.       Тело Ребекки Нёрс обмякло.       Луна не вздрогнула, не закричала, даже не ахнула и не пошевелилась, так и стояла, как изваяние, но внутри…       Она уходила. Она уже не видела Холм, не слышала крики, она все еще была материальной, но исчезала. Невилл отчетливо ощутил эту пустоту в ней, тянущую ее в небытие эфира.       — Луна, — позвал Невилл но его голос утонул в реве толпы.       Эбигейл начала проталкиваться сквозь людей, работая локтями и не сводя взгляда с застывшего лица святой.       Нельзя допустить, чтобы эта безумная коснулась ее в этот момент. Нельзя позволить Луне исчезнуть на глазах у судей, которые уже начали бросать на них подозрительные взгляды.       Ему нужно было вернуть ее. Прямо здесь. Немедленно. Но как вызвать вспышку реальности, не привлекая внимания?       Он по-прежнему сжимал древко алебарды левой рукой, а правой придерживал Луну за локоть, и до боли сжал ее предплечье.       Это не помогло.       Тогда он сделал то единственное, что могло сработать — со всей силы, наступил на острый край собственного сапога, подвернув ногу так, что сустав отозвался резкой ослепляющей вспышкой боли.       Луна вздрогнула и судорожно вцепилась в его рукав. В ее прозрачных глазах снова начал проступать цвет — сначала серый, потом отчетливый голубой.       — Невилл…       — Держись за меня, — хрипло приказал он, чувствуя, как пот заливает глаза. — Мы уходим. Сейчас же.       Луна ничего не сказала — застыла, глядя на качающиеся тела.       Невилл развернул ее, закрывая спиной от виселиц и от приближающейся Эбигейл.       Путь вниз с Холма Виселиц напоминал спуск в преисподнюю. Толпа, только что получившая порцию крови, была словно пьяна. Люди толкались, кричали, кто-то плакал, кто-то в экстазе выкрикивал имена Бога и судей.       Луна прижималась к его боку, почти невесомая, все еще балансируя на грани обморока. Подвернутая лодыжка отзывалась при каждом шаге вспышкой отрезвляющей боли, не давая ей снова соскользнуть в эфир.       — Дорогу констеблю! — прорычал Невилл, орудуя локтем и древком алебарды.       Люди расступались неохотно. Искаженные лица мелькали перед глазами чередой гротескных масок — влажный блеск чьих-то глаз, оскаленные в беззубых улыбках рты.       — Луна! — Эбби вцепилась в рукав платья Луны, когда они почти достигли подножия холма. — Постой! Ты слышала ее? Ты слышала, как Ребекка звала? Небо… оно раскололось над ней, ты видела?!       Невилл почувствовал, как Луна вздрогнула под его рукой, и резко остановившись, развернулся к девчонке.       — Убери руки, — проговорил он низким шепотом. — Сейчас же.       — Ты не понимаешь, констебль! — Эбби даже не посмотрела на него. — Она должна знать! Мы видели это вместе! Ребекка была сосудом, но теперь…       — Молчать! — Невилл шагнул вперед, оттесняя Эбигейл плечом так жестко, что та пошатнулась. — Ты высасываешь из нее жизнь! Прочь с дороги!       — Иди домой, — вдруг отчетливо произнесла до того молчавшая Луна.       Эбигейл застыла с приоткрытым ртом.       Не дав ей опомниться, Невилл снова увлек Луну за собой, почти волоча ее в сторону их дома.       Пыль от уходящей толпы медленно оседала на серое платье оставшейся посреди дороги Эбби.

***

      Как только дверь дома захлопнулась, силы окончательно покинули Луну, она пошатнулась, и если бы Невилл не прижимал ее к себе, она бы просто осела на пол, как пустая оболочка.       Он подхватил ее на руки — она была почти невесомой, словно уже начала терять плотность, поддаваясь тяге эфира. Быстро Невилл донес ее до спальни и опустил на кровать.       Луна сидела, ссутулившись и глядя на свои руки, лежащие на коленях — просто в одну точку. Не плакала и вообще не двигалась. В его жилах бурлил принятый от нее яд — черное вязкое отчаяние и крик несправедливости переплавлялись в жилах, и это было мучительно, но, как он и чувствовал раньше, эта боль давала ему хищную устойчивость. Чувства обострились до предела: он слышал, как бьется муха о стекло в соседней комнате и как всхлипывает в своей каморке испуганная Агата. Он был здесь, в этой реальности, крепко прибитый гвоздями своей и чужой муки.       А Луна снова начала меркнуть.       — Луна, — позвал Невилл, опускаясь перед ней на колени и хватая за холодные ладони. — Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри…       Ее черты лица начали смягчаться, размываться, становясь неестественно идеальными, как у мраморной статуи — с ужасом Невилл осознал, что раньше такого не было. Она уходила. Она действительно уходила.       Его подвернутая нога уже не помогала — боль притупилась, превратившись в ноющую силу. Ему нужно было что-то острое. Короткое. Настоящее.       На прикроватном столике лежал нож для писем — тонкое стальное лезвие. Не сводя глаз с лица Луны, Невилл взял нож и, не колеблясь, с силой полоснул себя по предплечью.       Резкая горячая вспышка боли прошила его сознание.       Луна резко дернулась, словно от удара молнии, и схватила его за руку, глядя то на рану, то на него, то на свои окровавленные пальцы — и ее начало трясти.       — Она… там… я…       Невилл притянул ее к себе, заставляя уткнуться лицом в свое плечо.       — Плачь, проклинай их, делай что угодно, только оставайся со мной!       Луна всхлипнула. Сначала тихо, а потом по-настоящему разрыдалась, цепляясь за него так, будто ее мог унести ветер.       Что она вообще делает? Что она здесь делает? В этом городе вешают бабушек. Ее муж должен возвращать ее в реальность через боль. Она ведьма, но все, на что она способна — рассказывать толпе сказки… и это тоже не помогало… и она в этой ловушке еще полгода… и от нее никакого толка…       — Перестань, — прошептал Невилл ей на ухо. — Перестань это делать с собой. Ты дала Ребекке уйти с миром, зная, что ее любят. Ты сделала больше, чем смог бы любой мужчина в этом городе. Если бы не ты, виселиц сегодня было бы вдвое больше. Слышишь меня?       Луна замотала головой, не в силах ничего сказать, но он и так слышал ее мысли.       — Мы выберемся, — Невилл заставил ее поднять голову, перехватив лицо своими ладонями. Испачканные кровью пальцы оставили красные следы на бледных щеках. — Полгода — это всего лишь время. Мы его переживем. Я вынесу тебя отсюда на руках, если потребуется, но ты не смеешь говорить, что от тебя нет толку. Ты — единственное живое, что осталось в этом проклятом месте.       «Разве он понимает, что в этом кладбище из молитв и страха живая только одна ты, Луна?»       Из ее груди вместе с рыданием вырвался нервный смех — Эбигейл даже представить не могла, насколько он… что он для нее делал. Как он ее любил. Она придумала святую, а он любил ее настоящую, с ее гениальной логикой, даже когда она его ранила, даже сейчас…       — Смотри на меня, — Невилл сжал ее ладони так, чтобы растревожить рану. — Смотри на кровь. Она настоящая. Я настоящий. Смерть Ребекки — это их грех, не твой. Ты не можешь вылечить мир, который хочет быть больным.       — Перестань, — всхлипнула Луна. — Перестань, хватит, я… я не хочу так…       — Я сказал: смотри, — отрезал он.       Она пыталась зажмуриться, спрятаться в той милосердной белизне, где нет ни боли, ни запаха гари, ни этой горячей крови, но он не позволял — каждый раз, когда ее взгляд мутился и черты лица начинали разглаживаться в эфирном покое, намеренно шевелил пальцами, и кровь не останавливалась.       — Перестань, — всхлипнула она, и в ее голосе наконец-то послышался страх. — Перестань, хватит… Невилл, тебе больно, я чувствую… прекрати!       — Тогда оставайся здесь, — он склонился так низко, что их лбы соприкоснулись. — Бойся за меня. Злись на меня. Только не уходи. Твоя жалость к мертвым убивает тебя. Пожалей живого. Пожалей меня.       Луна судорожно вцепилась в его запястье, пытаясь зажать рану тонкими пальцами — она была напугана, ее трясло, она была по локоть в его крови, но она больше не была прозрачной.       — Я здесь… — прошептала она, захлебываясь слезами. — Я никуда не уйду, только не делай так больше… Пожалуйста…       Через вязкую черную тину и ледяной холод эфира вдруг хлынуло другое — ударило золотистым светом, ослепляя и согревая. Любовь, первобытная и отчаянная, такая искренняя, что от этого тоже становилось больно — по-хорошему. Луна могла казаться отстраненной, тихой, пропускающей все через разум… но она любила его именно с такой силой.       — Все хорошо, — прошептал Невилл, целуя ее в висок. — Я в порядке. Все хорошо.       — Ты…       Может, она хотела сказать что-то еще, но хватило только на короткое слово, и она обмякла в его руках, засыпая глубоко и беспробудно.       Невилл осторожно уложил ее на подушки, не снимая испачканного платья, чтобы не тревожить. Сам перевязал себе руку куском чистой простыни, действуя зубами и одной рукой, второй сжимая ее пальцы. Даже во сне Луна держалась за его руку так крепко, что на коже оставались следы.       В доме воцарилась зловещая тишина.       Ненадолго.       Сквозь щели закрытых ставней просочилось липкое присутствие, которое всегда сопровождало племянницу пастора.       Эбигейл была здесь.       Невилл почувствовал, как в нем поднимается глухая первобытная ярость. Он ощущал Эбби кожей: она стояла внизу в саду под окном. Он почти видел, как она задирает голову, вглядываясь в темноту стекол, переполненная впечатлениями от того, как хрустнули шейные позвонки и как Сара Гуд плевала в лицо Нойесу.       Луна во сне жалобно всхлипнула и еще крепче вцепилась в его ладонь. Ее пальцы были холодными.       Медленно и осторожно он высвободил свою руку — Луна что-то пробормотала, ее брови страдальчески сошлись на переносице, но она не проснулась.       Невилл бесшумно поднялся, спустился по лестнице, миновал кухню, где Агата, свернувшись клубком на лавке, забылась тревожным сном, и вышел на заднее крыльцо.       Еще почти полная луна в небе заливала сад мертвенным серебристым светом.       Эбигейл стояла у куста жасмина. Ее серое платье в этом свете казалось пепельным. Глаза лихорадочно блестели.       — Луна спит? — прошептала Эбби с таким возбуждением, что Невилла передернуло. — Пусти меня к ней. Она должна знать… Мы должны обсудить, как Господь покарал их. Ты видел, как птицы кружили над Ребеккой? Это были не птицы, это были знамения!       Ребекка.       Внутри Невилла словно провернулось раскаленное лезвие. Ярость вспыхнула ослепительным белым пламенем.       Луна почти исчезла от горя по Ребекке, и эта девчонка собиралась… обсуждать это? Пережевывать? Смаковать подробности?       Эбби двинулась к ступеням, уверенная в своем праве войти, словно Невилл был лишь деталью интерьера.       Он преградил ей путь, сойдя на нижнюю ступень.       — Ты не произнесешь это имя. Никогда. Больше. В этом доме.       Эбигейл вскинула подбородок.       — Ты не можешь мне запретить! — прошипела она, подаваясь навстречу. — Я — голос этого города! Я вижу то, чего не видишь ты, жалкий тюремщик! Луна ждет меня, она жаждет услышать о свете, который я видела в петле…       Невилл молниеносно перехватил ее за плечо, и его пальцы, обмотанные окровавленной тряпкой, впились в ее худую руку с такой силой, что Эбби охнула.       — Послушай меня, дьявольское семя, — прошипел он, склоняясь к ее уху. — Она чуть не умерла сегодня. Ее душа едва не рассыпалась в прах. Пока ты упивалась хрипами старух, я вытаскивал ее из бездны, в которую ты ее столкнула. Если ты еще хоть раз откроешь свой рот и произнесешь при ней «Ребекка», или «виселица», или любое другое слово, которое заставит ее вздрогнуть… — Невилл замолчал на секунду, и его взгляд стал абсолютно черным в лунном свете. — Я сам стану твоим знамением и сделаю так, что ты будешь молить о петле Сары Гуд как о высшем милосердии.       Разжав пальцы, он с такой силой толкнул ее от себя, что Эбби отлетела к кустам жасмина, запутавшись подолом в ветках.       — Ты… ты чудовище, — выплюнула она, поправляя сбившийся чепец. — Ты мучаешь ее! Ты привязываешь святую к земле своей грязью!       — Убирайся, — приказал Невилл. — Убирайся, пока я не вспомнил, что сегодня на Холме осталось еще много свободных веревок.       Эбигейл еще что-то крикнула, захлебываясь злобой, но развернулась и побежала прочь в темноту улиц.       Невилл стоял на дорожке, глядя ей вслед, а потом медленно повернулся и пошел обратно в дом к Луне.       Нужно было смыть кровь и снова взять ее за руку, пока рассвет не принес новые кошмары.