Время ведьм

Думаю о первой рыбе, которая выжила, выйдя из воды, корчась и перерождаясь. Думаю о том, что все тянется к морю. О море, которое все принимает — все, что так и не сумело родиться, все, что навсегда умерло.

© Джанфранко Каллигарич «Последнее лето в городе»

      Сначала Невиллу снилась темнота, похожая на смолу, текущую сквозь пальцы. Он плыл в этой темноте, не чувствуя тела, и только где-то далеко-далеко, на самой границе восприятия, звучала арфа, и этот звук превращался в дрожь костей и гул крови.       Потом тьма расступилась.       Невилл стоял на берегу, который никогда не знал солнца. Серый песок уходил в бесконечность, и над ним не было неба — только свод, выточенный из дымчатого кварца, сквозь который сочился свет, не имеющий источника. Здесь не было дня и ночи. Здесь не было времени. Было только бесконечное Сейчас.       У его ног плескалось море цвета старого серебра. Волны накатывали на песок медленно и тяжело, словно каждая несла на себе груз всех умерших и еще не рожденных, и в их плеске слышались голоса: шепот, обрывки молитв, смех, который оборвался слишком рано, плач, которому нет конца.       Из моря поднимались скалы, покрытые мхом, и мох светился в полумраке призрачным зеленым светом. На вершинах скал сидели птицы. Невилл не мог разглядеть их — только силуэты и глаза, горящие золотом в сумерках. Они смотрели на него, не мигая.       Он обернулся.       Позади на сером песке росли деревья. Белые стволы переплетались в арку, ветви тянулись к небу-своду, и на них не было листьев — только янтарные капли смолы, и в этих каплях спали древесные духи, свернувшись, как нерожденные младенцы.       Между стволами стоял Олень.       Невилл узнал его сразу — хотя откуда мог знать? Олень был огромен, как дом, как холм, как целая гора. Ветви его рогов уходили в кварцевый свод, терялись в дымке, и на каждом отростке висели звезды, которые уже погасли в мире людей. Его шкура была белой, как первый снег, как молоко, как смерть, и светилась тем же внутренним светом, что и мох на скалах. Из ноздрей Оленя вырывался холодный пар, стелился по земле, и там, где касался песка, прорастали синие цветы. Они распускались и увядали в одно мгновение, проживая целую жизнь за секунду.       — Ты пришел, — в глазах оленя горели два холодных солнца. — Все приходят. Вопрос только — когда.       Невилл хотел ответить, но не мог — рот наполнился тишиной.       Олень шагнул к нему. Копыта не оставляли следов на песке — только легкое сияние, которое тут же гасло. Звезды на его рогах зазвенели, как колокольчики.       — Здесь нет страха, — произнес Олень. — Здесь только память. И ожидание. Мы помним всех, кто ушел. Мы ждем всех, кто придет. Ты видишь море?       Невилл кивнул, хотя не был уверен, двигаются ли его губы.       — В каждой волне — судьба. Твоя тоже здесь. Когда-нибудь ты войдешь в это море, и волны сомкнутся над тобой. Но не сейчас. Сейчас ты только смотришь.       Его морда оказалась в дюйме от лица Невилла. Глаза — два озера ледяной воды — смотрели в глубину, туда, куда он сам боялся заглядывать.       — Запомни этот свет, — прошептал Олень. — Запомни этот холод. Здесь нет зла. Нет добра. Здесь только Истина. И однажды ты примешь ее, как принимают ночь, как принимают смерть и как принимают рождение.       Он отступил.       Невилл увидел тех, кто стоял за Оленем. Силуэты во мгле — прозрачные, почти невидимые, но живые. Древние духи не подходили, не приветствовали — они просто были. Свидетели. Хранители. Те, кто видел рождение этого мира и увидит его смерть. Их глаза горели в темноте, как звезды.       Волна накрыла песок, и Невилл почувствовал ледяное прикосновение к ногам. Вода была прозрачной, как слеза, и в ней плыли светящиеся искры — души, воспоминания, обрывки песен, которые когда-то пели у костров, а теперь они возвращались в круг перерождения.       Олень поднял голову к своду. Звезды на его рогах вспыхнули ярче, и на одно мгновение мир осветился полностью — до горизонта, до самого края мира.       Невилл увидел равнины, уходящие в бесконечность, на которых паслись призрачные кони. Увидел холмы, в которых горели огни — чертоги предков, открытые для тех, кто помнит. Увидел реку, текущую вспять, от устья к истоку, и в ней купались тени, смывая с себя груз прожитых жизней.       В Авалоне хотелось плакать от нежности, а здесь слезы застывали на глазах, превращаясь в лед.       — Возвращайся, — голос Оленя дрогнул, как струна. — Ты еще нужен там. Но знай: Аннуин всегда здесь. В тумане. В корнях старого дуба. В шорохе листьев. Когда придет время, ты узнаешь дорогу.       Развернувшись, Олень медленно пошел к белым деревьям. Силуэты духов таяли за ним, сливаясь с дымкой. Море шумело все тише и дальше.       Невилл открыл глаза.       Над ним был знакомый потолок. За окном щебетали птицы. Солнце золотило край одеяла.       Луна мирно спала рядом, абсолютно безмятежная, и если бы на щеках не остались следы слез, а на руках — крови, он бы и не подумал, что вчера она чуть не растаяла в эфире и рыдала у него на руках.       Будить ее Невилл не собирался, но она сама медленно приоткрыла веки, когда на лицо упал солнечный луч, и, увидев его, слабо улыбнулась.       — Что было сегодня?       Невилл не сразу нашел в себе силы заговорить — тишина спальни, нарушаемая лишь далеким утренним щебетом птиц, казалась слишком хрупкой после гула серебряного моря.       — Я не знаю, как называется это место, — наконец негромко ответил он. — Но там не было солнца. И не было времени.       Луна слушала его, не перебивая, с таким видом, словно Невилл пересказывал ей главу из книги, которую она когда-то читала, но успела позабыть.       — А… — протянула она, когда он закончил. — Это был Аннуин. Или Тех Дуинн… место, куда уходят после смерти. Неудивительно, что тебе это приснилось. Вокруг очень много смертей. Как ты себя чувствуешь?       — А ты? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.       Луна склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то внутри себя, словно проверяя целостность невидимых струн.       — Очень… четко, — наконец произнесла она. — Словно кто-то протер запыленное стекло. Я помню вчерашнее, помню Ребекку… но это больше не тянет меня вниз. Эта просто… внутри. Ты забрал это. Иначе я бы просто исчезла. Я уже слышала зов… и арфы. И видела корабли…       Это Луна помнила даже четче, чем Ребекку и виселицы — зеркала, отражения в воде, плывущие на запад мачты, яблоки в руках прозрачных женщин. Предчувствие розмарина, окутывающее рубахой без швов, утягивающее на дно… а потом вспышка реальности, живой, болезненной — ей не было больно, она просто… вернулась. Услышала его голос, услышала боль, снова провалилась в туман к тем мачтам и яблокам — и белизна перед глазами озарилась горячей кровью.       «Пожалей живых. Пожалей меня»       Луна протянула руку и коснулась шрама на его предплечье. На манжете ее платья остались багровые пятна.       — Я даже не знаю, как…       — Никак не благодари, — отрезал он. — Это не услуга. Если я позволяю тебе исчезнуть, я исчезаю сам. У меня нет выбора, так что не делай из этого подвига.       — Ты правда читаешь мои мысли? — притворно возмутилась Луна. — Прекрати немедленно.       — Просто иногда ты очень громко думаешь, — усмехнулся Невилл. — Идем. Агата наверняка уже извелась, ожидая, когда святая соизволит явиться к завтраку.

***

      Пока Агата накрывала на стол, суетясь вокруг Луны, Невилл пошел осматривать двор — этот утренний ритуал стал уже обыденным, как завтрак или умывание. То, что оставили прихожане, служанка уже забрала. Самих прихожан не наблюдалось — к счастью для них же.       Эбигейл тоже не наблюдалось — не явно, но у задней стены дома под окном их спальни трава была вытоптана. Эбби стояла здесь долго, возможно, всю ночь, слушая их сквозь щели в дереве, и Невилл почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод.       В тени малинника он нашел то, что искал. В землю был вбит заостренный с двух сторон дубовый колышек, а сверху надет кожаный доспех — старый наруч Невилла, который он оставил на крыльце два дня назад. Кожа была распорота крест-накрест, а внутрь наруча Эбигейл засунула пук колючего чертополоха, перевязанного волосами. Перед наручем на земле был вырыт небольшой прямоугольный холмик — точная копия могилы, соразмерная человеческой руке. В изголовье стояла обгорелая щепа, на которой углем было выведено:       «ИЗЫДИ, ПРЕГРАДА»       Невилл наклонился и поднял распоротый наруч. Шипы чертополоха больно впились в его пальцы. Раньше он бы разозлился, но сейчас почувствовал лишь ледяное спокойствие.       Все шло именно так, как он предсказал. Эбигейл приняла вызов. Он стал олицетворением всего, что мешало святой окончательно вознестись: преградой, тюремщиком и земной цепью.       Медленно разжав кулак, он посмотрел на обломки обгоревшей щепы.       Если Эбигейл видит в нем дьявола, он станет для нее самым убедительным дьяволом в Сейлеме. Если она хочет войны — он даст ей войну на уничтожение, но только на своей территории и по своим правилам. Ее взгляд действительно соскользнул с Луны, и теперь она смотрела только на него, вымеряя расстояние для удара, выискивая бреши в его броне и проклиная само его присутствие в этом саду.       Еще раз взглянув на могилу, Невилл раздавил сапогом край вырытого холмика и, развернувшись, направился к крыльцу, неся распоротый наруч как трофей.       Августовское солнце сияло сквозь мутные стекла окон, высвечивая в воздухе мириады пылинок, застывших в неподвижном мареве.       Агата суетилась у стола с таким рвением, словно от того, сколько съест Луна, зависело спасение ее собственной души.       — Еще сливок, дитя святое? — причитала она, прижимая руки к груди. — Утренние, свежие, коровка Марты Палмер дала, самая тихая коровка в приходе. А хлеб? Хлеб еще теплый, я укутывала его в три полотна, чтобы корочка не остыла…       Солнечный свет золотил волосы Луны, создавая вокруг головы то самое сияние, в которое так истово верил Сейлем, но она ела с совершенно земным аппетитом.       — Да, Агата, еще сливок. И того меда, что принес вчера старик Хатчинсон. Он вкусно пахнет клевером.       Агата всплеснула руками, едва не уронив кувшин.       — Клевером! Истинно, истинно так! Какое зрение, какая мудрость в малом…       — И еще тех яблок, что ты запекала с корицей, — добавила Луна,. — И лепешек.       — Кушайте, милая, кушайте, — служанка поставила перед ней тарелку с овсянкой, куда щедро плеснула густых сливок и накрошила сушеных яблок. — Силы нужны… ох, как нужны. На вас ведь весь город смотрит, все на вас молятся. Господь через вас говорит, а тело-то — оно прозрачное совсем, девичье…       Дверь скрипнула, на пороге появился Невилл, и Агата тут же втянула голову в плечи.       Это было почти смешно: еще год назад она ворчала на него за испачканные в навозе сапоги и знала его едва ли не мальчишкой, а теперь испуганно затихала, едва он переступал порог. Внутренне Невилл горько усмехнулся: чтобы обожать Луну, Сейлему нужно было бояться его.       Луна, вопреки словам о прозрачности, зачерпнула полную ложку каши. На ее губе осталась капля белых сливок, что делало образ святой мученицы совершенно неправдоподобным.       — Спасибо, Агата. У тебя сегодня очень спокойное масло, — серьезно заметила она, и служанка просияла так, будто получила отпущение всех грехов разом.       Невилл молча прошел к столу и положил распоротый наруч на край — нарочито небрежно, но так, чтобы Луна видела изнанку, проткнутую шипами. Агата охнула и тут же принялась неистово протирать и без того чистый край столешницы.       — Я принесу еще лепешек! Горячих! Только из печи! — пролепетала она и, не дожидаясь ответа, боком, стараясь не поворачиваться к Невиллу спиной, выскользнула в прихожую.       — Она тебя скоро канонизирует прямо на этой кухне, — негромко сказал он, глядя, как Луна тянется к запеченным яблокам. — А меня, судя по всему, сожжет на заднем дворе как демона-охранника, если я решу запретить тебе третью порцию сливок.       — А ты что, собрался запрещать мне третью порцию сливок? — Луна вскинула брови. — Я же папе пожалуюсь.       Невилл не выдержал и коротко рассмеялся, придвигая к себе тарелку с лепешками.       — Ну уж нет. Если Ксено узнает, что я лишил тебя сливок, он напечатает листовку о том, что я — тайный агент инквизиции, подосланный из самого Бостона, чтобы морить голодом святых пророчиц.       Луна хихикнула, разламывая одну лепешку пополам.       — Ты только посмотри на это, — Невилл обвел рукой пространство кухни, указывая на закрытую дверь, за которой скрылась служанка, и кивнул в сторону окна, выходившего в сад. — Очередь на мою голову растет с каждым часом. Агата спит и видит, как я провалюсь в преисподнюю, чтобы не мешать ей поклоняться твоим следам на полу. Твой отец, не ровен час, объявит мне анафему за недостаточную заботу о твоем рационе. Эбигейл вырыла мне персональную могилу прямо под малинником и похоронила в ней мой лучший наруч.       Луна вскинула брови.       Невилл откусил кусок лепешки, прожевал и добавил с мрачным удовольствием:       — Весь Сейлем, от набожных служанок до фанатичных девственниц и любящих тестей, единодушно желает мне скорейшей кончины. Пожалуй, это самая впечатляющая коалиция, которую видел этот город со времен основания колонии.       — Эбигейл была здесь? — нахмурилась Луна.       — Эбигейл всегда здесь, — он криво усмехнулся, указывая на окно кончиком ножа. — Думаю, она теперь часть нашей домашней обстановки наравне с комодом. Просто эта часть мебели очень хочет меня закопать, а из тебя сделать витраж в молитвенном доме.       — Если она начала рыть могилы… — Луна побледнела. — Это не смешно. Она… больная. С ней что-то не так.       — Неужели ты заметила это только сейчас? — хмыкнул Невилл. — С Эбигейл что-то не так с того самого момента, как она впервые зашлась в крике на скамье в молитвенном доме. Просто раньше ее болезнь называли божьим прикосновением, а теперь она переросла в нечто, для чего у пуритан еще нет слова.       — Безумие, — отрезала Луна. — Это безумие. Когда тебе приснилось Звездное Болото… в тот день она приходила. Вечером. Ты был на службе. Она пришла под окно.       Невилл мгновенно напрягся.       — Она приходила сюда? — его голос стал неестественно низким и почти лишенным человеческих интонаций. — Что она делала? Что она говорила тебе? Почему ты молчала об этом до сих пор?       В его голове вспыхнула картина: тихий вечер августа, Луна, погруженная в свои грезы о Звездном болоте, и эта девка — с горячечным блеском в глазах и ножом, спрятанным в складках серой юбки. Мысль о том, что Эбигейл могла коснуться Луны, заставляла все внутри искрить.       — Она говорила… — Луна покачала головой. — Она… это прозвучит очень странно, но мне показалось, что она в меня влюблена. Прямо она так не сказала, но ее тон… а еще она ругала тебя на все лады. По ее словам, ты «стражник с холодными глазами, который оскверняет мой покой», «цепь на моих крыльях», «надсмотрщик, который стережет золото», «прах под моими ногами», «кусок плоти, надевший пояс констебля»… Я же говорила, она вся в своего дядю. Такие же бездарные пассажи.       — Она определенно перечитала Книгу Пророков, прежде чем лезть к нашему окну, — Невилл отодвинул тарелку, подавшись вперед. — Рассказывай дальше. Мне нужны подробности. Как именно она это говорила? Она кричала? Шептала? Пыталась коснуться стекла или просунуть руку в щель?       Луна покачала головой.       — Она стояла внизу. Я была на втором этаже. Она трогала доски дома, но дотянуться до меня не смогла бы. И не кричала. Просто говорила. Сказала, что мои слова пахнут небом и она чувствует их вкус на своих губах. Что ты, как я уже упоминала, вот этот список эпитетов, а еще не видишь моего света и держишь в пыльной клетке. И что боишься ее, потому что она видит мою истинную суть. И вообще — зачем ты мне, если есть она… потому что ты якобы никогда не смотрел на меня так, как она, и только она понимает, что в этом кладбище живая только я. И… — Луна запнулась, — что я должна быть свободна от тебя. Что когда придет время восьмого судьи… мне не нужен будет страж. Мне будет нужна она.       — Восьмой судья, — глухо повторил он. — Значит, Корвин.       Луна кивнула.       — Она не может обвинить меня в колдовстве, — произнес Невилл, глядя на свои руки, испачканные углем. — Она знает: если муж святой — колдун, то и святость жены — от дьявола. Судьи не идиоты, они не станут рубить сук, на котором сидят, и Эбби это понимает. Ей нужна ты — чистая, сияющая и… вдовствующая.       — Если она вчера приходила, что ты ей говорил? — быстро спросила Луна.       — Я выставил ее, — коротко бросил он. — Она пришла, когда ты была на грани… когда ты почти рассыпалась. Я швырнул ее в кусты.       — Радикально, — протянула Луна. — Потому она и роет тебе могилу. На самом деле это может быть опасно. Она не будет обвинять в колдовстве, но может напасть.       Невилл откинулся на спинку стула, обвел взглядом кухню и его губы тронула хищная усмешка.       — Пусть нападает. Давай разберем по пунктам, что она может сделать. Она может попытаться ударить меня ножом в спину в толпе у эшафота, — он загнул палец. — Или подговорить кого-то из своих фанатиков, вроде братьев Патнэм, устроить несчастный случай на ночном дежурстве, — загнул второй. — Она может попытаться поджечь наш дом, надеясь, что я сгорю, а ты, как феникс, выйдешь из пламени в ее объятия, — его взгляд переместился на распоротый наруч. — Она может пойти к Корвину и заявить, что я избиваю святую жену или препятствую божьему промыслу… Это единственный законный путь меня устранить. Но Корвин — законник. Ему нужны доказательства, свидетели, следы. А ты… — Невилл посмотрел на Луну с болезненной нежностью, — ты сейчас выглядишь более живой и сияющей, чем за весь последний месяц. Любой судья увидит в тебе не жертву, а чудо. И у нее ничего не выйдет. Она роет могилу человеку, которого больше нет.       — О-о, если она пойдет к судье… — Луна сузила глаза почти от удовольствия. — Пусть идет. Я скажу такую речь, переплетая Писание с юриспруденцией и видениями, что судьи тут же назовут ее ведьмой, а тебя возведут в ранг святых.       — О да, ты переплетешь их умы так, что они забудут собственные имена. Но я… — Невилл медленно сжал кулак. — Я бы предпочел, чтобы она выбрала нападение. Я хочу, чтобы она сама пришла за своей смертью, думая, что идет за моей.       — Пэррис обвинит тебя в убийстве, — Луна замотала головой. — Нельзя. Сослаться на самооборону можно было бы, только если бы здесь действовали законы. Здесь их нет. Здесь людей всерьез судят за галлюцинации и заставляют присяжных менять решения. Нельзя давать им повод.       Его усмешка превратилась в оскал.       — У Пэрриса не будет тела.       — То есть?.. — замерла Луна. — Ты имеешь в виду…       Невилл наклонился к ее уху.       — Сейлем привык к исчезновениям. Люди уходят в леса, их забирают индейцы, они тонут в болотах или просто не возвращаются с дальней заимки. Если Эбигейл пропадет в тумане, Пэррис может визжать о дьяволе сколько угодно, но у него не будет ни раны, которую можно показать судье, ни свидетеля, который видел бы мой замах.       По спине Луны пробежала дрожь восхищения — настолько это звучало… уверенно. Твердо. Четко. Без колебаний.       — Ее будут искать, — все же возразила она.       — Не найдут, — отрезал он. — Ее будут искать в лесах, в оврагах, в подвалах соседей, перевернут каждый камень в Массачусетсе… но они не знают, где искать то, что забрал Аннуин.       — Аннуин? — вздрогнула Луна.       Невилл обернулся, и его глаза вдруг показались ей двумя озерами ледяной воды, в точности как у Оленя.       — Я позволю этому месту поглотить ее целиком. Она станет частью тумана. Частью того мха на скалах, который светится призрачным светом. Она уйдет в серебряное море, где нет имен и свидетелей, и Пэррис сколько угодно может выть на луну и проклинать тени, но земля не заговорит.       Луне стало почти смешно — они правда сидели на кухне, ели лепешки и обсуждали убийство. И то, как спрятать тело. И Аннуин. Год назад главной ее проблемой в июле был скучный чепец и нытье Ханны, а сейчас — она узнала, что чистокровная ведьма, вышла замуж за такого же чистокровного мага, вместо того, чтобы быть жертвой — стала святой и построила собственный культ, провела ритуал, создав из себя и Невилла левиафана… Год назад ее не интересовала Эбигейл, и она тоже не была той интересна. Год назад она не видела смерть и, тем более, никого на смерть не обрекала… и не исчезала в эфире.       И не была такой цельной, как сейчас.       — Ты знаешь, что тебе это очень идет? — прошептала Луна. — Как… дар. Ты очень красивый.       Невилл издал смешок и покачал головой, не сводя с нее взгляда.       — Ты единственная женщина во всем Массачусетсе, которая нашла бы красивым мужа, планирующего идеальное исчезновение племянницы преподобного.       — Дело не в ней, — Луна пристально всмотрелась в его лицо. — У тебя глаза меняются. Взгляд… выражение лица. Это красиво.       Невилл хотел было ответить, что его глаза теперь просто видят мир без прикрас, но осекся.       По подоконнику скользнула ломаная тень, перечеркнув светлую полосу на полу кухни — силуэт человеческой головы в чепце, замерший у края оконной рамы.       Эбигейл.       Она стояла снаружи, прижавшись к стене дома, и не могла слышать их слов сквозь толстые дубовые доски и шум кипящего на плите котелка, но ее присутствие ощущалось как-то, что висит в воздухе перед ударом молнии.       Медленно, не делая резких движений, Невилл опустил ладонь на эфес ножа, лежащего на столе.       — Она вернулась, — почти не шевеля губами, произнес он. — Следит. Видимо, ей недостаточно было вырыть могилу, ей нужно увидеть, как мы в нее ложимся.       Тень снаружи качнулась — Эбигейл явно пыталась заглянуть внутрь, высматривая святую, которую, по ее мнению, удерживали в плену.       Невилл потянулся к кружке со сливками и сделал глоток.       — Не смотри на окно, Луна, — тихо предупредил он. — Пусть думает, что мы ее не замечаем. Пусть верит в свою невидимость, пока ее мир окончательно не сузится до размеров той ямы в малиннике.       Луна взяла еще одну лепешку, разломив и отправив кусочек в рот. Это было еще более странно — вот так сидеть, есть, пока она смотрит… влюбленная в нее Эбби, которая хотела убить ее мужа, пока тот строил планы, как бесследно похоронить Эбигейл в Аннуине… это было настолько сюрреалистично, что она чуть не засмеялась.       Внутри Невилла закипело холодное расчетливое озорство. Если Эбби хочет видеть грязную плоть, оскверняющую ее икону, он даст ей это зрелище в избытке. Он заставит ее захлебнуться собственной желчью, не выходя из-за стола.       — Раз уж она так жаждет причаститься к нашей жизни, — вкрадчиво прошептал он, — давай покажем ей то, что окончательно сожжет ее изнутри.       Луна удивленно приподняла бровь, но ничего не сказала.       Нарочито плавно поднявшись, Невилл обошел стол. Тень за окном замерла, впившись в стекло — он чувствовал этот взгляд кожей, как прикосновение насекомого.       Остановившись за спиной Луны, он положил тяжелые, испачканные углем и пахнущие железом ладони ей на плечи, намеренно собственническим жестом скользнув пальцами к шее и заставляя слегка откинуться назад, на его грудь.       — Смотри на меня, Луна, — приказал он и наклонился, зарываясь лицом в ее волосы. Медленно провел губами по виску, и Луна невольно затрепетала под его руками.       Тень за окном дернулась. Силуэт чепца исказился. Пальцы Эбигейл, должно быть, впились в подоконник с такой силой, что затрещали ногти.       Невилл перехватил лицо Луны ладонями, заставляя поднять голову, и поцеловал — долго, откровенно, прямо в полосе солнечного света, так, чтобы каждая деталь этого осквернения была видна наблюдательнице.       Снаружи раздался не то всхлип, не то сдавленное рычание. Тень резко метнулась в сторону и исчезла. Послышался треск кустов жасмина и быстрый топот убегающих ног.       Невилл медленно отстранился. В его глазах плясали искры торжествующего льда.       — Теперь она не просто ненавидит меня, — весело сказал он. — Теперь она горит. И в этом пламени она совершит ту самую ошибку, которую я от нее жду.       Луна облизнула губы кончиком языка.       — Это было очень… убедительно. Мне понравилось. Можно так каждый день?       — Только давай договоримся: в следующий раз — без зрителей, — он выразительно кивнул в сторону двери, за которой слышалось осторожное шарканье Агаты. — И уж точно без нашей доброй служанки в радиусе слышимости, а то она решит, что я одержим бесом не меньше, чем несчастная Эбби. Она верит, что ты соткана из тумана. Давай не будем лишать ее последней опоры в этом безумном мире.