Время ведьм

Мы проживаем эту жизнь, убивая тех, к кому приближаемся, и сами, в свою очередь, от них погибаем. Ловкость в том, чтобы преодолеть все смерти и сохранить при этом разум, веселье и доброту. Ловкость — в том, чтобы, даже будучи мертвым, оставаться живым, как сгоревший лес, в котором поет птица пересмешник.

© Кристиан Бобен «Легкий аллюр»

      Огромное багровое солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая Сейлем в цвета запекшейся крови и меди. В неподвижном зное четко слышался сухой стрекот цикад. На вершине холма возвышались три виселицы, и их длинные тени тянулись по склону, касаясь первых рядов горожан, словно черные пальцы, пересчитывающие живых. Высушенное беспощадным летом дерево зловеще поскрипывало даже при полном отсутствии ветра.       Воздух пах гнилью от солончаков и болот, окружавших город. С Холма открывался вид на залив, и вода блестела, как расплавленный свинец, отражая больное небо.       Толпа замерла у подножия эшафота. Люди стояли плечом к плечу, и лица, озаренные косыми лучами заката, казались вырезанными из дерева — резкие морщины, ввалившиеся глаза, плотно сжатые рты.       Птицы исчезли — лишь рой жирных навозных мух гудел над корзинами, приготовленными для тел.       Луна замерла на возвышении за спинами судей, там, где заканчивался помост. С высоты мир Сейлема казался огромным шахматным полем.       Полем, на котором она была пешкой, которая дошла до края доски и стала ферзем, поставив королю шах и мат.       Светлые волосы Ксенофилиуса казались почти белыми на фоне багрового неба. Пандора переводила взгляд с Луны не мужа, будто опасаясь, что тот вот-вот не выдержит и сорвется в крик.       Августа выглядела истинной королевой этого проклятого холма, и смотрела на судей с легким презрением, как смотрят на нерадивых слуг, которые затеяли слишком грязную уборку.       Алиса была на удивление спокойной. На казни Ребекки она почти рыдала от ярости, но сегодня вешали Проктора, а после того, что все узнали о нем и служащих в его доме девушках, сочувствие к нему истончилось — и у Луны в том числе. Это был единственный приговоренный, которого она не жалела. Возможно, из-за него Эбигейл стала такой.       Фрэнк держал Алису за руку.       Эбби стояла в первых рядах, почти прижавшись к ограждению, и была похожа на натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Ее чепец сбился, лицо было бледным, глаза горели таким неистовым черным огнем, что Луне стало ее почти жаль. Она смотрела на Проктора с ненавистью, но каждую секунду ее взгляд метался вверх — к своей святой.       Наверное, она чувствовала себя вдвойне преданной, и Проктором, и Луной… и Луне было немного стыдно, но что она могла сделать? Разве она виновата, что Эбби приняла обычное участие, даже не дружеское, за нечто намного большее?       Невилл стоял у нее за спиной, его тень накрывала ее плечи, защищая от липкого жара и чужих взглядов. От него исходил холод, и в его взгляде темнел некий интерес, как у жнеца, проверяющего остроту косы.       Губы Джорджа Берроуза шевелились в беззвучной молитве.       — Сейчас начнется, — прошептала Луна, не оборачиваясь.       Холодная ладонь Невилла коснулась ее локтя.       По толпе прокатился неровный захлебывающийся ропот — вперед вывели Джона Проктора. В медно-красном свете заката он казался воплощением самой земли Сейлема — рубаха была разорвана на плече, открывая шею, в бороде запуталась солома, и он смотрел на толпу с яростью волка, которого поймали в силки недостойные его охотники.       Эбигейл вцепилась в деревянные перила ограждения так, что щепки вонзились ей под ногти.       — Лжец! — выплюнула она. — Ты смотришь на небо, Джон Проктор, но в глазах твоих — бездна! Ты звал меня в эту бездну!       Взгляд Проктора скользнул по головам, пока не наткнулся на бледную Эбби. По его лицу пробежала судорога бесконечного отвращения и он отвернулся.       Эбигейл затряслась, вскинула голову, и ее полный безумного обожания взгляд впился в Луну, стоявшую в ореоле закатного сияния. Холод, исходящий от Невилла у нее за спиной, стал почти осязаемым — прозрачная стена льда, вставшая между ней и ядовитым вниманием Эбби.       — Не давай ей ничего, — негромко произнес Невилл у ее уха. — Ни взгляда, ни тени сочувствия. Она питается твоим вниманием. Пусть голодает.       Луна послушалась, глядя мимо Эбигейл — на то, как Проктор вскинул голову, встречая последний луч солнца. Палач набросил петлю ему на шею.       Проктор закрыл глаза.       Подножка вылетела с коротким стуком.       Тело дернулось, замерло, и в наступившей тишине было слышно только, как поскрипывает веревка. Эбигейл издала странный смешок и закрыла лицо руками.       Луне не было жаль, просто… противно. Противно от того, что он так жил и так умер, что он казался честным и был честным, но ломал чужие жизни, уверенный при этом в своей правоте, противно, что вышло именно так… и все.       С Берроузом было сложнее.       Сибби и Хиггинс тоже казнили по слову Луны, но те были опасны. Те были ей неприятны. Те в любой момент могли оговорить Пандору или ее саму, или Августу, или кого угодно… а Берроуза она знала. И на вдов она просто указала, как на ведьм; преподобного же она переспорила, и это было странное чувство — горечь и какая-то странная гордость. Не радостная, тоскливая, но гордость.       Он умрет по ее вине. По ее воле. Не по ее указке, а потому, что она победила.       Джордж Берроуз сделал шаг к краю и поправил воротничок строгого черного камзола.       Луна смотрела, не отводя глаз.       Подняв голову, он встретился с ней взглядом — без ненависти, с каким-то почти отеческим недоумением.       Толпа вдруг затихла. Тишина стала абсолютной. Даже мухи перестали жужжать.       — Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое…       Ровно, без единой запинки, без тени страха или колдовской путаницы. Чистая, безупречная латынь, а затем — английский.       По толпе пробежал судорожный шепот. Люди начали переглядываться: колдун не может читать молитву без ошибок. Если он читает ее так спокойно и четко — значит, они убивают праведника?       Некоторые начали опускать головы, кто-то перекрестился… Еще минута — и толпа взревет, требуя пощады.       Невилл почувствовал это кожей. Почувствовал, как Луна замерла, готовая принять этот удар и снова нести на себе пепел чужой смерти. Вспомнил ее ледяные руки в карете и то, как она гасла…       Больше никогда.       Берроуз все равно был обречен.       Невидимый поток серого тумана змеей обвился вокруг горла преподобного, неся мертвую тишину серебряного моря.       — …хлеб наш насущный даждь нам… — Берроуз вдруг осекся.       Его глаза расширились. Он попытался вытолкнуть следующее слово, но из открытого рта вырвался лишь странный сдавленный хрип.       — …д-даждь…       Невилл шагнул ближе, практически закрывая Луну своим телом.       Толпа вздрогнула. Облегчение сменилось первобытным ужасом.       — Он споткнулся! — выкрикнул кто-то из братьев Патнэм. — Видите! Дьявол забрал его язык!       — Избавь нас от лукавого… — прохрипел Берроуз, но голос уже дрожал.       Для Сейлема все было решено.       Лицо Невилла было непроницаемым, как у палача.       Судья Дэнфорт поднял руку, прерывая затянувшуюся агонию молитвы.       — Господь сам закрыл уста нечестивца! — провозгласил он. — Палач, делай свое дело!       Тело Берроуза дернулось в петле. Толпа взревела от яростного восторга.       Луна прикрыла глаза, и в Невилла снова хлынула черная вязкая тоска. Не такая ядовитая, как когда казнили Ребекку, но тягучая, холодная и скверная. Она даже не пыталась сдерживаться, переливая все до капли.       Тоска вошла в него, как ледяная игла в открытую рану, и он забирал все — каждый грамм ее вины, каждое сомнение, каждую каплю тошноты от того, что сейчас происходило на помосте под улюлюканье толпы.       — Отдай мне это, — прошептал Невилл ей в затылок. — Все до конца. Не смей оставлять себе ни крупицы.       Луна почти физически ощущала, как из нее вымывается эта вязкая скверна. Ей становилось легче — не радостнее, но прозрачнее. Спокойнее. Тише. Она не исчезала, она была живой, она смотрела, как умирали другие приговоренные и не отводила глаз — мраморное изваяние в лучах света.       Наверное, это было красиво со стороны — девушка в сером платье и мужчина-констебль у нее за спиной… как на гравюрах: принцесса и ее страж. Это можно было нарисовать, у нее бы получилось… однажды, уже следующей весной, если они доживут и уедут из этого города.       Эбигейл зашлась в экстатическом смехе, указывая пальцем на дергающееся тело Берроуза. Невилл поймал ее бешеный горячечный взгляд и смех Эбби оборвался, превратившись в испуганную икоту.       — Идем, — он развернул Луну, не давая ей смотреть на то, как палач начинает снимать тела. — Мы закончили здесь.       Люди расступались перед ними не только из почтения к Луне, но и из инстинктивного страха перед ним. Ксенофилиус сделал шаг навстречу, но Невилл лишь коротко качнул головой, запрещая приближаться. Луна тоже покачала головой, дав знак отцу не переживать.       В карете она бессильно уронила голову на плечо мужа. Карета тронулась, подпрыгивая на ухабах дороги.       — Повезло, что он не договорил, — сказала Луна. — Иначе… его бы не оправдали. Ему бы нашли другое обвинение. Объяснили бы, почему он может сказать молитву. Это есть в Библии: сам сатана принимает вид Ангела света. Если бы кто-то так сказал… или я…       — Ты бы дала им в руки оружие против самой себя, — закончил Невилл. — Поэтому я это пресек.       — Ты? — Луна подняла голову, удивленно глядя ему в лицо. — Это… это был ты? Поразительно, ты настолько быстро овладеваешь даром… а я пока даже не пробовала.       Невилл замер, не зная, смеяться ему или содрогнуться. В этом была вся Луна: за их спинами еще раскачивались на веревках тела, город захлебывался в кровавом закате и безумии, а она смотрела на него с чисто профессиональным и восторженным любопытством исследователя, обнаружившего новый вид редкого гриба.       — Ты невероятна. Нас чуть не растерзала толпа, я только что… совершил нечто, за что полагается костер, а тебя беспокоит чистота эксперимента?       — Но это же техника! — в ее глазах вспыхнул знакомый фанатичный блеск ученого-натуралиста. — Направить магию не в пространство, а в конкретную цель, в голосовые связки, да еще и так избирательно… Это требует колоссальной фокусировки. У меня бы, наверное, просто весь эшафот инеем покрылся, а ты сработал как скальпелем… И ты сделал это инстинктивно? Просто на волевом усилии? Ты же только что навязал свою реальность физическому миру без всяких заклинаний!       Напряжение, сковывавшее его плечи весь вечер, внезапно лопнуло. Эта ее способность отсекать лишнее и видеть саму суть — пусть даже эта суть была магической механикой в момент казни — была его единственным спасением. Она не видела в нем монстра. Она видела в нем мастера.       — Да, — признал Невилл, криво усмехнувшись и притягивая ее обратно к себе. — Инстинктивно. Как будто просто захлопнул дверь, которая была открыта слишком широко. Но давай обсудим это позже, когда будем в безопасности.       Луна согласно кивнула, но по её лицу было видно, что она уже строит в голове какую-то сложную ментальную схему.       — Конечно. Просто… если ты можешь так влиять на голос, значит, теоретически, ты можешь заставить человека говорить то, что нужно нам. Или вообще стереть звук в радиусе мили. Представляешь?       Карета окончательно остановилась. Снаружи не было слышно ни кучера, ни привычного лая соседских собак.       Невилл медленно отпустил ее руки.       — Тишина наступила раньше, чем я успел захотеть.       Сумерки превратили сад в нагромождение уродливых теней. Он первым вышел из кареты, но остановился, не протягивая Луне руку.       На крыльце дома сидела Эбигейл и раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди что-то белое. Свет фонаря у двери упал на нее, и внутри Невилла все заледенело — Эбби баюкала в руках одну из тех белых лепешек, которые Луна так весело ела утром, но лепешка была вымазана чем-то черным — то ли дегтем, то ли землей с могилы.       — Святая вернулась, — пропела Эбби, не поднимая глаз. — А стражник принес на хвосте холод. Но земля уже наелась, Невилл. Земля сытая. Теперь она хочет десерт.       Луне стало страшно — что бы ни происходило с Эбигейл, это было уже… плохо. Она была не в порядке. Она теряла разум. Она… может, уже совсем окончательно потеряла рассудок, потому что казнили Проктора, потому что Луна открыто дала ей понять, что выбирает мужа… и Эбби, оставшись совсем одна, похоже, не выдержала.       — Надо позвать врача, — тихо сказала она, выглядывая из кареты. — Она больна. Позови… или я…       — Никакого врача, — отрезал Невилл. — В этом городе нет врача, который лечит от того, чем она больна. А если он и придет, то единственное лекарство, которое он предложит — это еще одна петля на Холме, как только она заговорит о том, что видела в наших окнах.       Эбигейл продолжала раскачиваться, и черная мазь с лепешки пачкала ее пальцы и подбородок.       — Она обезумела, — Луна распахнула дверцу кареты. — Ей одиноко и она потеряла разум. Ей нужно…       Невилл преградил Луне путь, упершись рукой в край открытой дверцы.       Раскачивания Эбби мгновенно прекратились, словно кто-то перерезал невидимую нить. Она замерла и медленно повернула голову к карете.       Лепешка упала, развалившись на черные ошметки. Вскочив, Эбигейл сделала шаг к карете, споткнулась, но устояла.       — Ты говоришь об одиночестве, Луна Лавгуд? Ты, которая спит в тепле его рук? Ты, ради которой он готов вырвать язык пастору и остановить солнце? Что ты знаешь об одиночестве?!       Луна вздрогнула. Эбигейл затряслась, протягивая к карете измазанные дегтем руки.       — Я видела тебя в окне! Каждую ночь я стояла здесь, в этой проклятой траве, и смотрела, как ты сияешь. Ты как луна в колодце, до которой нельзя дотянуться, не утонув… Я любила тебя! Больше, чем Бога, больше, чем дядю Пэрриса, больше, чем жизнь! Я хотела быть твоей тенью, твоей собакой, твоим подножием… А ты выбрала этого палача!       В Невилла хлынула волна холодного ужаса и такого же острого сочувствия.       Эбби захлебывалась словами, наступая на него, но глядя только на Луну.       — Я врала им всем, чтобы быть ближе к тебе. Я кричала в церкви, я видела бесов в каждом встречном, только чтобы ты посмотрела на меня! Чтобы ты увидела во мне сестру по духу! А ты… ты смотрела на него так, словно он — твой мир.       — Я… — пискнула Луна и осеклась, не зная, что сказать и стоит ли говорить.       Эбигейл остановилась в трех шагах от Невилла. Ее глаза горели безумным черным пламенем.       — Сегодня умер Джон Проктор, — прохрипела она. — Человек, которого я когда-то звала своим… Он умер, и мне было плевать. Потому что в моей голове была только ты. Твои губы, твои волосы… Твоя чистота, которую он пачкает каждую ночь! Я хотела спасти тебя, Луна. Я хотела убить его, чтобы ты освободилась, чтобы ты стала духом, который принадлежит только небу… и мне. Только нам. Ты и есть я… ты была моей!       Луну бросило в дрожь. Значит, это ее постоянное «мы», «наша»… было поэтому?       Это было истинное безумие, опасное, возможно, даже неизлечимое…       — Почему не я? Почему ты никогда не смотрела на меня так, как на него? Ведь я понимаю твои видения. Я знаю, что такое видеть то, чего нет. Мы с тобой одной крови, Луна…       Невилл медленно положил руку на рукоять ножа.       Эбигейл криво усмехнулась, обнажая десна.       — Позови врача. Пусть он вскроет мне грудь и посмотрит, сколько там пепла. Но сначала… сначала я вырежу ту часть тебя, которую он успел испортить.       Луна ахнула, закрыв рот ладонью.       В руке Эбби блеснул ржавый зазубренный тесак.       Луна вскрикнула, вцепившись в дверцу кареты.       Невилл сделал шаг навстречу и раскрыл руки, и словно заслонил собой весь мир, весь Сейлем и само багровое небо. Из-под его ног вырвался туман — серебристая взвесь, пахнущая солью и вечностью.       Эбигейл влетела в это облако на полном ходу.       — Нет!       Крик стал глухим, словно она кричала в подушку.       Луна видела это так, будто время превратилось в кисель. Тесак коснулся края тумана и мгновенно заиндевел. Эбигейл замерла в нелепом изломанном прыжке. Ее лицо, искаженное ненавистью и любовью, начало медленно размываться.       Туман начал впитывать ее в себя.       — Ты… ты не существуешь… — прошептала Эбби.       Ее губы превращались в серый пар. Она тянулась к Луне, пальцы, испачканные дегтем, слабели и таяли, превращаясь в клочья марева. В глазах вспыхнул первобытный ужас осознания.       — Невилл… — прошептала Луна, сползая на подножку кареты.       Он стоял неподвижно, и его глаза светились золотым огнем, отражая звезды.       Туман сомкнулся над головой Эбигейл с влажным звуком, похожим на плеск волны о серебряный песок. Остался только пустой воздух и медленно оседающая пыль.       Ржавый тесак упал на землю и рассыпался в рыжую труху, едва коснувшись травы. Черная лепешка на крыльце исчезла, словно ее никогда и не было.       Туман послушно втянулся обратно в тень.       В саду воцарилась тишина — молчали даже цикады.       Невилл медленно повернулся к Луне. Его лицо было бледным, как у утопленника.       — Теперь ей не одиноко, — сказал он. — Там нет «я». Там только память моря.       Луна не знала, что сказать. Что вообще сейчас произошло. В теории, она понимала, что, и видела своими глазами, но это было настолько… невозможно. Непривычно. Сюрреалистично. Не убийство в прямом смысле, не было крови, не было никаких страданий, она просто исчезла… Ее просто стерли.       Невилл подошел к карете и протянул Луне руку.       — Идем в дом. Завтра Сейлем решит, что она вознеслась на небо или что ее утащили бесы, но никто и никогда не найдет ни косточки, ни волоска.       Луна посмотрела на пустое крыльцо. На ее щеке осталась холодная капля — то ли растаявший иней тумана, то ли последняя слеза Эбигейл.       Пальцы Невилла были ледяными.       — Она меня любила, — прошелестела Луна. — Я не ошиблась… она меня любила. По-своему. Ей было нужно что-то светлое, и она решила, что это светлое — я.       — Мне плевать, что она там решила, — отрезал он. — Мне это светлое нужнее. Ей оно было нужно, чтобы не видеть тьму внутри себя, а мне — чтобы просто быть. Чтобы помнить, что я все еще человек, даже когда мои руки по локоть в тумане. Ты не икона для сумасшедших девчонок и не теологический довод для судей. Я не отдам тебя ни небу, ни бесам, ни чьей-либо любви, кроме своей.       Он коснулся губами ее лба там, где замерла холодная капля, и капля мгновенно испарилась.       — Ты страшный человек, — восхищенно сказала Луна. — Ты сам не представляешь, насколько. Одному заткнул рот магическим скальпелем, вторую стер из реальности… и каратели не прикопаются, потому что никто ничего не видел и не понял!       Невилл мягко взял ее за подбородок, заставляя смотреть прямо на него.       — Если для того, чтобы ты могла спокойно пить чай и читать книги, мне нужно стать самым страшным существом в этом лесу — я им стану. И поверь, я сделаю это так чисто, что даже Господь Бог примет это за свою собственную волю.       Луна серебристо рассмеялась, и, соскочив из кареты вниз, поцеловала его, обвив руками шею. Невилл даже покачнулся, но тут же поддержал ее, целуя в ответ.

***

      В эту ночь Сейлему снились странные сны. Преподобный Пэррис ворочался, слыша в шуме ветра голос племянницы, постепенно превращающийся в крик чайки. Судья Дэнфорт видел во сне серебряного оленя, чьи рога подпирали небо.       Под окном дома Лонгботтомов, где когда-то стояла Эбигейл, к утру пророс синий цветок, расцвел в лучах первого солнца и тут же рассыпался пеплом, не оставив после себя даже запаха.