Время ведьм

Порой в жизни наступает отчаянный момент, когда неправильный поступок на самом деле оказывается самым правильным.

© Терри Пратчетт «Маскарад»

      В Сейлеме догорал сентябрь.       Торфяники на болотах тлели неделями, затягивая горизонт мутной желтоватой дымкой. Солнце сквозь этот смог казалось кровавой мозолью на небе. Листва на деревьях коричневой и ломкой, осыпаясь при малейшем порыве ветра. Птицы улетели раньше срока, и по утрам в садах стояла звенящая тишина.       Эбигейл Уильямс искали долго. Сначала — с факелами и собаками, прочесывая овраги и старые индейские тропы. Потом — с молитвами, когда преподобный Пэррис объявил, что его племянница была вознесена на небо за свою чистоту. Город шептался, город сомневался, но никто не посмел заявить вслух, что пророчица могла просто сгинуть в тени дома Лонгботтомов. Одни верили в ее святость, другие — в то, что дьявол забрал свой залог, когда игра стала слишком опасной.       На Холме Виселиц продолжалась работа.       Невилл стоял в оцеплении, когда вешали Мэри Исти и еще семерых. Жиль Кори, муж Марты, отказался отвечать суду, и умер от пыток, так и не признав вины.       К концу сентября судьи стали раздражительными, а паства — усталой. Пророчества девочек без Эбигейл стали путаными и жалкими, как лепет обиженных детей.       Луна больше не исчезала. Почти не выходила из дома — только на проповеди, стала молчаливой, но не бесцветной, как после приговора Берроузу. Не игнорировала Невилла, наоборот, не отпускала, когда он приходил домой, просто погружалась в книги. От нее постоянно исходили волны тоски и усталости, она грустила и по казненным, и по Эбигейл, и по всему сразу — даже мир вокруг был грустным и увядающим.       В начале октября по городу пополз ледяной шепот. Сначала в таверне, потом на рыночной площади, и наконец — в самом зале суда.       — Я видела ее… — всхлипывала Марси Льюис, катаясь по полу и указывая пальцем куда-то в сторону Бостона. — Она в шелках, в жемчугах, но лицо ее — маска из воска! Она сидит в губернаторском доме и шепчет дьяволу имена наших святых!       — Кто? — громовым голосом вопросил Дэнфорт.       — Леди Мэри Фипс! — выкрикнула Элизабет Хаббард. — Жена губернатора!       По залу прокатилась волна испуганного шепота. Это был предел, за которым начиналась либо тотальная анархия, либо конец спектакля. Обвинить жену наместника короля означало бросить вызов самой короне.       Луна застыла на своем обычном месте, лихорадочно анализируя: охоте на ведьм явно конец. Губернатор не позволит, чтобы это касалось его. Дела закроют. Ведьм могут начать оправдывать, и тогда…       …что тогда будет с ней?       Она указала на двоих. На троих, включая Проктора, но вина Проктора была подтверждена. Сибби и Хиггинс… их не любили. Они были никем. Луна может прикинуться просто сумасшедшей… но все видели созданное Невиллом сияние и цветы. Это не мог создать дьявол, но если кто-то вспомнит — а они вспомнят — что дьявол может принимать даже обличье ангела света… Сейлем может найти еще одну ведьму. На этот раз они даже не ошибутся.       Значит… нужно найти вину тех старых вдов. Или сфабриковать. Выставить все так, что она действительно либо святая, либо ясновидящая, и видела в них не дьявола, но грех, а что назвала их ведьмами — все же говорили о ведьмах, вот и она сказала… их все равно не воскресить, и смерть Луны им никак не поможет.       Невилл стоял у стены, положив руку на рукоять форменного кортика. Луна посмотрела на него.       Они — левиафан. До сих пор она почти не использовала это специально, но сейчас открыла разум, кроме эмоций, пустив по шлюзу к нему и мысли.       Их взгляды встретились. Через невидимую нить Луна ощутила его мгновенную готовность — он тут же почувствовал ее перемену.       «Нам нельзя просто ждать февраля, — подумала она, не отрывая глаз от мужа. — Если маятник качнется обратно, он сметет и святых, и грешников. Нам нужны доказательства вины Сибби и Хиггинс. Реальные. Неоспоримые. Ты можешь обыскать их дома?»       Невилл не пошевелился, продолжая подпирать спиной стену. Его взгляд на мгновение стал острее и он прищурился, глядя поверх голов прихожан на корчащуюся Марси Льюис.       «Могу. По закону имущество казненных ведьм конфискуется в пользу общины. Дэнфорт и Хаторн сейчас слишком напуганы обвинением леди Фипс, чтобы заниматься описью старого тряпья и плошек. Я предложу им взять это на себя — составление реестра имущества вдов Сибби и Хиггинс, пока мародеры не растащили то немногое, что осталось».       Луна слегка подалась вперед, ощущая его холодную расчетливую решимость.       «Я скажу, что святая Луна видела в их домах «тени зарытого нечестия», и что я обязан проверить, не оставили ли они после себя проклятых предметов. Судьи ухватятся за это. Им сейчас жизненно важно подтвердить твою святость, чтобы выставить обвинения других девочек против леди Фипс как дьявольский морок. Я войду в эти дома официально, с фонарем и правом перевернуть там каждый камень. Если там есть хоть капля настоящей грязи — я ее найду. Если нет…»       В его мыслях промелькнула короткая вспышка образа тетради Бриджет Бишоп.       «…если нет, я найду способ сделать так, чтобы Сейлем никогда в этом не усомнился. Жди меня дома».       Вокруг продолжался хаос. Марси билась в конвульсиях, выкрикивая подробности черной мессы в Бостоне. Судьи переглядывались в немом ужасе.       Невилл медленно отлепился от стены и, не дожидаясь окончания истерики на помосте, направился к выходу из молитвенного дома.       Луна осталась сидеть на скамье, провожая взглядом его спину.

***

      Дом вдовы Хиггинс притаился на краю Сейлема, там, где возделанные поля пуритан бессильно упирались в стену дикого низкорослого леса.       Сентябрьская пыль ровным слоем покрыла нечищеные доски обшивки, отчего дом выглядел так, словно его вытесали из единого куска могильного камня. Поросшая бурым мхом крыша просела посередине, напоминая спину старого зверя. Затянутые мутной бычьей кожей окна походили на слепые глаза. Вокруг дома не было ни сада, ни клочка ухоженной земли — лишь колючий чертополох и сухие стебли лебеды, скрежещущие о стены при малейшем порыве ветра. Единственная яблоня во дворе стояла совершенно мертвой; черные скрюченные ветви вонзались в небо.       Невилл остановился перед дверью и поправил перевязь, доставая из-за пояса тяжелую связку конфискованных ключей.       Железо лязгнуло в замке — этот звук в звенящем безмолвии показался оглушительным. Дверь поддалась не сразу.       Невилл замер на пороге, привыкая к полумраку. Он ожидал встретить здесь хаос — сейлемские мародеры, эти стервятники в пуританских шляпах, обычно не гнушались ничем: после казни ведьмы из домов выносили все, от медных пуговиц до железных заслонок очага.       Луч света упал на выскобленный до белизны пол. Песок, которым пуританки посыпали доски для чистоты, лежал ровным нетронутым слоем, словно его обновили лишь вчера. Ни липкой паутины, свисающей с балок, ни слоев пыли на подоконниках. В центре единственной узкой комнаты стоял дубовый стол, блестящий от многолетней натирки воском. На столе не было ни крошки, ни забытой кружки.       Справа от входа располагался очаг. Камни были тщательно выметены, зола удалена полностью, осталось лишь закопченное чрево камина, зияющее пустотой. Ни кочерги, ни щипцов — мародеры все же успели забрать металл, но даже после их визита в доме не осталось сора. Кто-то — возможно, сама вдова в свое последнее утро, или те, кто вытаскивал ее отсюда — не нарушил порядка.       Невилл медленно двинулся вглубь. Звук шагов показался ему неуместно громким.       У дальней стены стояла кровать — простой каркас, застеленный лоскутным одеялом. Одеяло было натянуто так туго, что на нем не виднелось ни единой морщинки. Серая плоская подушка, набитая сухим сеном, лежала ровно посередине. Рядом с кроватью на стене висел вырезанный из дерева текст библейской заповеди, почерневший от времени, но лишенный единой пылинки.       В углу сиротливо примостилась прялка — кудель была пуста, но дерево сияло тем же маслянистым блеском, что и стол.       Невилл остановился в центре комнаты. Свет фонаря дрожал, озаряя то идеально ровный край полки, то пустую подставку для свечи.       В этой пустоте и порядке было что-то противоестественное, и если сначала он был настроен просто все проверить, ничего не найти и придумать для вдовы подходящее обвинение, соврав всем остальным, включая Луну — то теперь начинал подозревать, что с Хиггинс не все так просто.       В изножье кровати стоял сундук — приземистый, окованный потемневшими от сырости полосами железа. Тяжелая крышка была плотно пригнана к основанию. На дужке замка висела лишь пустая петля — констебли, забиравшие Хиггинс, сорвали замок еще в первый день, оставив дерево изуродованным глубокими зазубринами.       Невилл поставил фонарь на пол и уперся ладонями в крышку. Петли отозвались долгим протяжным стоном, который в мертвой тишине дома прозвучал почти как человеческий всхлип. В лицо ударил запах горькой полыни и залежалой пыли.       Внутри царил тот же порядок, что и в комнате. Сверху лежали аккуратные стопки белья: льняные сорочки, серые чулки, юбки из домотканого сукна. Все было выстирано до потери цвета, выглажено и сложено угол к углу — Хиггинс словно готовилась к тому, что чужие руки будут рыться в ее вещах, и хотела, чтобы даже эта нищета выглядела безупречно.       Невилл начал вынимать вещи, стараясь не нарушить жуткого строя. Под слоем одежды обнаружился старый чепец с пожелтевшими кружевами и молитвенник в потертом кожаном переплете.       Он запустил руку глубже, к самому дну, и наткнулся на что-то, завернутое в мешковину. Ткань была завязана тугим сложным узлом.       В круг света выпал странный набор предметов.       Пара мужских запонок из тусклого серебра с инициалами «J.P.» — такие носил Джон Проктор по воскресеньям. Детская костяная погремушка. Прядь светлых волос, перевязанная обрывком простой бечевки. Небольшой кожаный кошелек, внутри которого обнаружился ключ со сложной бородкой, явно не от этого дома и не от амбара.       Невилл вытряхнул мешковину до конца, и оттуда выпала связка бумаг — разрозненные листы, вырванные из чьих-то дневников или писем. На каждом из них рукой вдовы были сделаны пометки.       «Марта С. — серебро за молчание о мешке в лесу. 12 марта».       «Преподобный П. — ключ от ризницы. Видела, что он жег в камине в полночь».       Глаза Невилла расширились.       Впрочем, этого было мало, и, отложив бумаги, он снова запустил руку в холодную пустоту сундука, нащупав двойное дно — небольшой выступ, который не был виден снаружи. Узкая планка с сухим щелчком отошла в сторону.       В нос ударил въедливый запах сушеной спорыньи, пижмы и уже знакомый — полыни. Невилл вытащил небольшой холщовый сверток. Внутри лежали длинные костяные спицы и пара узких железных щипцов. Рядом стояли три стеклянных флакона с мутной, бурой жидкостью.       Невилл взял один из них и поднес к свету фонаря. Осадок на дне походил на запекшуюся кровь.       Вдова в побитой молью шали не была простой шантажисткой. К ней в ночи, кутаясь в плащи, приходили отчаявшиеся служанки Патнэмов или дочки фермеров, совершившие грех в лесу. Хиггинс брала с них плату, а затем своими костяными иглами исправляла их ошибки.       Под флаконами лежал еще один листок бумаги — список. Короткий, обрывистый, состоящий только из женских имен и дат. Напротив некоторых имен стояли кресты.       «Энн С. — сентябрь. Кровь не остановилась. Зарыта за сараем».       «Мэри П. — май. Ушла в Бостон, больше не видела».       Невилл зажмурился на секунду. Это было оно. Теперь ему не нужно было ничего фабриковать — ему нужно было просто вынести это на свет. Если он покажет эти спицы и этот список Дэнфорту, судья с радостью переквалифицирует дело. Сейлем получит оправдание своей жестокости: «Мы повесили ее как ведьму, но Бог открыл нам, что она была убийцей младенцев».       Методично он начал собирать улики обратно в мешок, и замер, снова взяв в руку клочок бумаги с именем Марты С.       Марта С.…       Сибби?       Догадка обожгла, как прикосновение к раскаленному железу. Сибби и Хиггинс. Две старые вдовы, жившие на окраине…       «Серебро за молчание о мешке в лесу. 12 марта».       Невилл быстро сопоставил факты. Если Хиггинс «исправляла ошибки» девиц своими костяными спицами, ей нужно было куда-то девать последствия своих трудов. А Марта Сибби… ее дом стоял у самой кромки леса, там, где земля была мягкой от прели и скрытой от глаз патрулей.       Хиггинс нужен был кто-то, кто не боится мертвых и знает, как обращаться с телом так, чтобы никто не задавал вопросов. Обмывальщица Сибби была идеальным напарником.       Если это произошло в марте, то за лето и осень природа должна была поглотить улику… но в Сейлеме ничего не исчезает бесследно.       Невилл рывком запахнул камзол. Ему нужно было к ручью за домом Сибби.

***

      Фонарь раскачивался, отбрасывая ломаные тени на стволы дубов. Лес пах прелой листвой, медленно рассыпающейся в прах. Невилл шел, пригибаясь под низкими ветвями, и каждый шаг по ломкому подлеску отдавался в тишине выстрелом. Фонарь в раскачивался, озаряя искривленные стволы дубов.       Он миновал заколоченную лачугу Сибби — темную, пахнущую аиром и тлением даже сквозь запертые двери. Теперь, когда хозяйки не было, дом окончательно слился с лесом, превратившись в бесформенный серый нарост.       Ручей в сентябре почти пересох — вместо бурлящего потока на дне оврага тянулась узкая полоска черной застойной воды, едва прикрывая склизкие камни. Папоротник на берегу побурел и свернулся, как обожженная бумага. Идеальное место: обмывальщица покойников знала, что вода и ил скрывают запахи.       Невилл спустился по осыпающемуся склону и начал водить лучом фонаря по корням ив, наконец остановившись у валуна, наполовину ушедшего в береговую грязь. Земля вокруг была странно неровной, словно ее небрежно ворошили.       Поставив фонарь на плоский камень, Невилл достал охотничий нож и начал копать, загоняя лезвие глубоко в подсохший ил. Почва поддавалась неохотно, пачкая пальцы черной мазью.       На глубине локтя нож наткнулся на что-то с глухим мягким звуком.       Невилл отбросил нож и начал рыть руками. Из земли показался край посеревшей мешковины, пропитанной сыростью ручья и за лето буквально вросшей в ил. Ткань с чавканьем отделилась от дна ямы.       Внутри среди влажных комьев земли тускло блеснуло серебро — мужская печатка с гербом семьи Кервинов. Рядом лежала серебряная ложка и детская крестильная ложечка, смятая, словно ее пытались согнуть пополам.       Под ценными вещами лежали кости. Крошечные, хрупкие, почти прозрачные — они перемешались с серебром, словно в подношении.       Невилл медленно закрыл глаза, чувствуя, как его бьет крупная дрожь, и завернул мешок обратно.       Теперь у него было все. Серебро Кервинов, кости и записки Хиггинс. Этого было достаточно, чтобы завтра утром Сейлем содрогнулся от ужаса, и в этом ужасе Луна станет единственным чистым светом, который указал на истинную гниль.       И она… ее больше не будет мучить совесть. Она не любила осужденных вдов, но ее все равно это грызло. Она верила, что указала на невинных, и это мучило бы ее до конца жизни. Она считала, что они просто неприятные старые женщины, которые не заслуживали виселицы, а оказалось… то ли судьба так сошлась, то ли Луна интуитивно угадала, но обвинения не были беспочвенными. Их повесили за колдовство, но, как говорила сама Луна насчет Проктора, какая разница, за что, если это казнь преступника, просто названного другим словом?

***

      Луне снился Авалон.       Она плыла в золотистой дымке, и каждая клеточка ее существа расправлялась, как лепесток, впитывающий первый дождь.       Здесь она была не гостьей — она была своей.       Авалон узнал ее сразу. Еще до того, как Луна открыла глаза, яблони запели, и в воздух взметнулись розовые и белые лепестки, кружась вокруг нее, и каждое прикосновение было поцелуем.       Трава не примялась под ее ногой — лишь склонилась в поклоне, пропуская ее, и тут же выпрямилась, сияя изумрудным светом. Каждая травинка хранила каплю росы, и в каждой росинке горела радуга. Розмарин цвел синими свечами; Луна провела рукой по верхушкам кустов, и ее окутал терпкий запах горечи и смолы, смешиваясь с медовым ароматом яблонь.       Из каждого цветка высыпали феи — они садились ей на руки, на плечи, вплетались в волосы, и их крошечные голоса сливались в одну песню. Крылья мерцали в золотистом свете, переливаясь перламутром и лунным серебром.       — Ты вернулась, — прошелестела самая старая фея, которая жила в корнях главной яблони еще до того, как люди научились считать время. — Мы ждали. Мы всегда ждем.       Луна пошла между яблонь, и деревья расступались перед ней, давая дорогу. Бутоны лопались прямо на глазах, выбрасывая в воздух фонтаны аромата, лепестки падали и тут же превращались в новых фей, взлетающих и присоединяющихся к хору.       На дне Озера, если приглядеться, угадывались очертания башен, которые ушли под воду, когда старый мир уступил место новому. В воде отражалась она сама — не та, что висит холодным шаром в ночном небе, а та, что живет здесь, настоящая, вечная, свободная.       Лепестки падали на поверхность озера, лежали на воде, как крошечные лодочки, и в каждой из них сидела фея — совсем крошечная, с веслом из травинки. Они гребли к ней, и их пение становилось громче, заполняя собой весь остров.       — Смотри, — шепнула старая фея, сидящая у нее на плече. У феи было лицо Ребекки Нёрс.       Луна подняла глаза.       Небо было соткано из мерцающей ткани, расшитой звездами. В центре неба сияла дыра, и сквозь нее было видно другой мир.       Яблони зацвели ярче — каждое дерево превратилось в фонтан розового и белого пламени. Лепестки взметнулись до самого неба-ткани, приклеились к нему, и звезды запутались в них, как светлячки в паутине.       Розмарин у ее ног зазвенел — каждая веточка издавала свой звук, и вместе они складывались в мелодию такую древнюю, что камни под землей вспоминали, как были магмой.       Феи кружились в хороводе вокруг нее — их было так много, что они сливались в одно сияющее облако. Они пели о том, как она приходила сюда каждой ночью, когда мир людей засыпал, как ее свет питал корни яблонь, превращая кислые плоды в золотые, как в полнолуние феи купаются в лунных дорожках на озере, и это купание делает их бессмертными.       — Мы часть тебя, — пели они. — А ты часть нас. Всегда была. Всегда будешь.       Луна вошла в озеро.       Вода поднялась ей навстречу, обняла, просочилась сквозь кожу, и она почувствовала, как границы ее тела тают. Она была водой. Она была светом. Она была лепестками, падающими на зеркальную гладь. Она была пчелой, жужжащей в цветке. Она была корнем, уходящим глубоко в землю, туда, где спят старые боги и ждут своего часа.       В отражении она увидела себя — настоящую.       Волосы струились серебром, доставая до пят, и в них запутались звезды и яблоневый цвет. Глаза синели двумя озерами, отражаля вечность. На лбу горел знак — полумесяц, вписанный в круг, символ того, что не имеет начала и конца. Она улыбалась — той улыбкой, какой улыбается море, встречая луну, той, какой улыбается луна, встречая море.       Феи смотрели на нее, и в их глазах стояли слезы. Яблони склонили ветви до самой воды, осыпая ее лепестками. Розмарин пел свою терпкую песню. Озеро светилось изнутри, и в этом свете угадывались лица тех, кто ушел, тех, кто ждал этого момента вместе с феями, вместе с деревьями, вместе с самим Авалоном.       Луна подняла руки к небу-ткани, и ткань разошлась. Звезды посыпались вниз, падая в озеро, путаясь в ее волосах и оседая на плечах фей. Они смеялись — звонко, как колокольчики, и этот смех разносился по всему острову, достигая самых дальних его уголков, где спали еще не проснувшиеся духи.       — Никогда не уходи, — прошептала старая фея.       Луна покачала головой, печально улыбаясь.       — Я всегда здесь. И всегда там. Вы знаете. Я не могу быть только в одном месте.       Яблони цвели, роняя лепестки в вечность. Розмарин звенел на легчайшем ветерке. Луна стояла по пояс в жидком свете, среди фей, среди цветов, среди самой себя, плакала, и ее слезы становились новыми звездами и новыми феями…       — Луна… — донесся до нее голос, прорывающий ткань звездного неба. — Луна, проснись.       Она вздрогнула. Старая фея на плече рассыпалась пыльцой. Яблони поблекли, превращаясь в неясные тени. Последнее, что она запомнила — вкус меда и горечь розмарина на губах.       В комнате было темно, лишь догорающая свеча на столе бросала дрожащие тени на бревенчатые стены. Перед ней сидел Невилл — в дорожном камзоле, перепачканном речным илом, пахнущий лесом, сыростью и старым железом. Его большая ладонь осторожно сжимала ее плечо.       — Ты плакала во сне, — тихо сказал он, большим пальцем стирая слезу с ее щеки.       — Мне снился Авалон, — прошептала Луна. — Мне снова он снился. Я думала, уже больше никогда… я так рада, что это вернулось.       — Послушай меня, — он заставил ее посмотреть себе в глаза, перебивая золотистое марево видений. — Твой дар… или твоя интуиция… Ты была права насчет них. Насчет Хиггинс и Сибби.       — Права? — изумленно моргнула она.       Невилл кивнул на мешок, стоящий на столе. Из мешка зловеще поблескивал край серебряной ложки.       — Я нашел это у ручья. Они убивали и грабили годами. Хиггинс вытравливала плод, а Сибби закапывала улики вместе с покойниками. Ты видела их истинную суть, и теперь у нас есть щит. Завтра я приду к Дэнфорту с доказательствами. Мы скажем, что твои видения — это Божий перст, указавший на реальных палачей младенцев. Судьи ухватятся за это, им нужно чудо, чтобы оправдать свои ошибки, и мы дадим им это чудо. Сейлем признает тебя святой, потому что иначе им придется признать себя убийцами.       Луна перевела взгляд с мешка на Невилла. В ее глазах медленно гасли искры Авалона.       — То есть, я… каким-то образом оказалась права? Я же не думала. Я ничего не чувствовала, — удивленно прошелестела она. — Я просто думала: они одинокие, их никто не любит и за них не заступятся. А они…       — Этот город настолько прогнил, что куда бы ты ни ткнула пальцем, попадешь в гнойник, — Невилл пожал плечами. — В Сейлеме нет невинных.       — Или это интуиция, — ее глаза восхищенно блеснули. — Что, если это интуиция? Там же были не одни эти вдовы, но я выбрала именно их! Может, это магическое чутье! Существует теория о симпатической связи и накоплении микроскопических наблюдений. Мой разум мог не осознавать этого, но я видела, как Сибби постоянно жует аир, чтобы скрыть запах разложения, и как Хиггинс поджимает губы, когда мимо проходит молодая женщина с округлившимся животом… В алхимии и естествознании это называют сигнатурами. Каждое вещество и существо несет на себе печать своей сути. Если человек долго соприкасается со смертью и тайной, он начинает вибрировать на определенной частоте. Возможно, у меня есть предельная чувствительность к этим вибрациям, и я видела их диссонанс. Они выделялись в толпе, как фальшивая нота.       Невилл невольно усмехнулся, любуясь блеском ее глаз.       — Вибрации, диссонансы и сигнатуры… Ты только что превратила казни, шантаж и подпольные аборты в лекцию по естествознанию. Только, умоляю, когда я завтра буду трясти этим мешком перед судьями, не начинай объяснять им про частоты. Боюсь, Сейлем еще не готов к алхимии звука.       Луна весело рассмеялась.       — Что ты! Я скажу, что никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым. Спорим, Дэнфорт расплачется?       — Спорим, — он выпрямился, хрустнув суставами, и серьезно посмотрел на нее. — Дэнфорт будет рыдать от облегчения.