Опасный соперник / Tyger! Tyger!

Когда-то Гермиона была уверена, что строго придерживается моральных принципов. Она прекрасно отличала черное от белого и без труда относила любой оттенок серого на соответствующую сторону от четко обозначенной границы между "правильно" и "неправильно". Она, никогда не задумываясь, вычитала цену поступка из его ценности и решала, стоит ли игра свеч. Она никогда раньше не осознавала, что дурной поступок больше всего обжигает того, кто его совершил, и что существуют простые эгоистичные причины не совершать злодеяния. Ведь в конце концов, тебе же и аукнется. Теперь же она начинала понимать, как все это было глупо. Безусловно, тот факт, что она провела много времени, размышляя о Северусе, очень поспособствовал пересмотру ее ценностей. Было бы низко пытаться дать этическую оценку тому, что он совершил на войне. К какой чаше весов следовало относить изнасилования и убийства, если они совершались с единственной целью — остановить такого волшебника, как Волдеморт? Она знала, что несправедливо обвинять его во всех грехах, но в равной степени было бы нечестно делать вид, что ничего не произошло. Было ли это правильно - любить кого-то вроде него? Не сделала ли она ошибку, доверив ему свою жизнь? Было ли неправильно подарить ему любовь? Было ли неправильно лишить его этого? Не было ли самонадеянно думать, что все то, что она вкладывала в их отношения, имело для него значение? Ее беспокоило то, что она не могла определить свои чувства к мужу, не говоря уже о том, чтобы контролировать их. Обесценили ли совершенные им злодеяния его нежность или наоборот, сделали ее более драгоценной? Ее волновал этот вопрос, потому что он был нежен с ней. Не было смысла лгать самой себе о том, что происходило, когда они оставались наедине. Любила ли она его? Сможет ли она разлюбить его, если окажется, что любить его — неправильно? Иногда казалось, что в нем почти не было жизни, словно в комнате находилась лишь бесплотная тень, отброшенная человеком, которого здесь и в помине не было. Иногда он был забавным и остроумным. А иногда даже добрым. Был ли Северус Снейп влюблён в неё? Если нет, то почему он относится к ней так сердечно? Почему она вообще думает о любви? Это было слишком хрупко, слишком преждевременно. Глупо было мечтать о любви сейчас. Ей нужно было отвлечься. Она проводила дни за чтением и выполнением заданий, которые сама себе задавала. А еще она стала присматривать за некоторыми из младших слизеринцев. Теперь, когда они с мужем вдвоем сидели и читали по вечерам, темноволосая голова Северуса, казалось, все чаще и чаще склоняется к ее плечу. И хотя со стороны это вряд ли казалось чем-то значительным и серьезным, для нее это значило очень многое. С заключения ее брака прошли считанные недели, но казалось, что прошло уже много лет с тех пор, как она беззаботно проводила выходные с друзьями в Хогсмиде. Как-то раз, во время чаепития в хижине Хагрида, Рон обвинил ее в том, что она стала отшельницей. — Что это за жизнь, в которой мы с Гарри проводим гораздо больше времени с твоим мужем, чем с тобой? — хотел бы он знать. — Это реальность, Рон, — ответила она. Честно говоря, она отлично проводила время. Как и всегда в это время, она услышала привычный голос мужа у двери их комнат, сегодня, впрочем, немного громче обычного. — Клянусь мотнёй Мерлина, моя дорогая, я был на волоске от убийства Ланселота Вэнса. Я, конечно, кладезь безграничного терпения, но не уверен, что даже я смогу одновременно выдержать таких учеников, как мистер Лонгботтом и мистер Вэнс, не закончив свои дни на вершине астрономической башни, бормоча проклятия в адрес каждого студента, как безумный. — Студенты первого и седьмого года обучения вряд ли бывают у тебя на уроке одновременно, — отозвалась она, отрываясь от своих бумаг и решив воздержаться от комментариев по поводу терпения Северуса. — Законы природы предполагают, что в одной временной шкале может существовать только одна такая грандиозная катастрофа, — сказал он, покачав головой. — Более того, тот факт, что они оба оказались в Хогвартсе — это… странно, неестественно и как-то уж чересчур. Гермиона закатила глаза. Проблема Северуса заключалась в том, что он считал свои собственные знания и компетентность минимальным базовым уровнем для сравнения, а все остальное, что до этого уровня не дотягивало, было верным признаком того, что человека следует изолировать ради блага волшебного мира. Он отбросил волосы с глаз и вытянул левую руку с палочкой. — Акцио гашиш, — крикнул он, — и трубка, черт возьми! Акцио кальян! Гермиона удивленно моргнула. Она видела кальян у него на полке, но подумала, что это элемент декора. Как нелогично с ее стороны, ей ведь прекрасно известно, что он скорее поцелует в десны Фреда и Джорджа Уизли, чем займётся чистой эстетикой. — Северус! — воскликнула она в ужасе. Зажав переносицу, он покосился на нее. — Что? — в этот момент он выглядел одновременно раздраженным и озадаченным. — Что, если Альбус узнает? — зашипела она. — О том, что я ненавижу своих студентов? Думаю, он и так знает, поскольку я только что был в его кабинете и пытался подать в отставку. Не бойся, дорогая, он мне этого не позволил, — Северус насупился. — Он никогда этого не позволяет, старый садист. — Нет, о том, что у тебя есть наркотики! Что, если он узнает, что ты хранишь дурь? — сказала она, практически переходя на крик. Если бы перед ней были Рон или Гарри, она бы сдала их декану ради их же блага. Но личное благополучие Северуса было тем, что она не посмела бы контролировать, без опасений о собственной безопасности. По крайней мере, в данный момент. Северус моргнул в ответ. — А еще у меня есть бренди и огневиски, разве ты не заметила? Да что с тобой не так? Альбус знает, что у меня есть гашиш, хотя мои пристрастия далеко не так экзотичны и, смею сказать, не так регулярны, как у Флитвика или Синистры. А у Минервы имеется поистине ошеломляющая коллекция спиртных напитков… — Но… но… но это незаконно, — прошептала она. — И вовсе нет. Я купил гашиш, когда мы были в аптечной лавке, и в двух шагах от нас стоял Кингсли Шеклболт. Кажется, ты в это время болтала со своей названой сестрой, — сказал он в недоумении. И тут до него дошло. — Гашиш является запрещённым веществом в магловском мире? Смутившись, она кивнула. — Ну, это только лишний раз усугубляет все стереотипы о маглах, — сказал он, не вдаваясь в подробности, и тяжело плюхнулся на диван. — Может, лучше выпьешь огневиски? — спросила она упавшим голосом. — Не говори глупостей, женщина. Огневиски — стимулятор. Если я выпью, Вэнсу и Лонгботтому будет грозить смертельная опасность. Нет, сегодняшний день определенно требует успокоения и релакса, — сказал он, осматривая шланги на богато украшенном кальяне из коричневого стекла, инкрустированном потускневшим серебром. Она опустила голову и попыталась вернуться к своей писанине. Она определенно не собиралась глазеть на него, развалившегося на диване, в состоянии глубокой расслабленности, неторопливо потягивающего трубку и медленно превращающегося в бескостную массу, подобно свернувшейся на солнце рептилии. — Ты удивительная маленькая женщина, — он покачал головой со слабой улыбкой, поселившейся на его лице. — Что ты там делаешь? — Пишу, — лаконично ответила она, глядя на свой пергамент и испачканные чернилами пальцы. — Как забавно, односложный ответ на односложный вопрос… А что именно ты пишешь, моя дорогая? — спросил он тоном, исполненным странного юмора. Все это заставило ее нервничать. Он, должно быть, был изрядно накурен, если позволил себе валяться на диване и каламбурить. Мысль о раскрепощенном Северусе беспокоила ее. — Опровержение позиции Фаджа по поводу взаимодействий между великанами и волшебниками в частности, и его позиции по отношению к магическим существам в целом, — сдержанно ответила она. — Ты знаешь, что в этом нет смысла. Те, кто с тобой не согласен, не изменят своего мнения, как бы красноречивы ни были твои слова и безошибочна логика. Тех, кто согласен, не нужно убеждать. Это пустая трата времени и сил, — на полном серьезе сказал он, словно предупреждая ее или пытаясь открыть ей глаза. — Это для саморазвития. Я не собираюсь отправлять свои заметки в редакцию «Пророка», просто пытаюсь бороться с начинающимся застоем мозга, — ответила она, нервно покусывая большой палец. — Кроме того, иногда очень даже неплохо поразмыслить о собственной позиции по тому или иному вопросу. Северус фыркнул. — Судя по всему, твой мозг в отличной форме. Или ты пытаешься сказать мне, что я ужасно скучен и глуп и уже не в состоянии тебя должным образом заинтересовать? — насмешливо спросил он. — Да, Мерлин свидетель, что Северус Снейп простак каких поискать, — саркастически ответила она. — Подойди ко мне, любовь моя, — сказал он, поманив ее рукой между затяжками, как будто произносить слово «любовь» было для него в порядке вещей. — Присядь рядом со мной и распусти волосы. Она догадалась, что он, скорее всего, не осознает, что говорит. «Любовь моя» — вот как он назвал ее. Это заставило ее покраснеть, а сердце биться сильнее. — Но ты же терпеть не можешь мои волосы, — ответила она, оставаясь на своем месте. — Только когда ты оставляешь их в котлах. Не слишком ли это нахально с моей стороны — желать прикоснуться к твоим волосам? — спросил он, его выражение лица было неестественно открытым. — Нет, — ответила она. — Позволь мне закончить эту строчку, тогда я буду рада посидеть с тобой. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы написать одно предложение, когда он смотрел на нее таким взглядом, и еще больше времени, чтобы расплести косу и сесть к нему на диван. — Тебе знакомо творчество вашего поэта Тибулла, любимая? — сказал он, глядя на нее сквозь прикрытые веки. — «У того, должно быть, железное сердце, кто не любит женщину, которую волен любить…» — он сделал паузу и улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой. — 
«В смятеньи волосы, босая, без прикрас…» Она кивнула. Он сказал это еще раз — «любимая». — Но Делия была не женой, а любовницей Тибулла, что вряд ли уместно, — отметила она, садясь рядом с ним. — Поэты редко пишут стихи своим женам, — беспечно ответил он. — Интересно, почему? — казалось, он задал этот вопрос себе, а не ей. — Но как бы там ни было, я лишь пытался провести параллель между Тибуллом, вернувшимся домой с войны, и мной, вернувшимся к тебе после борьбы с буйным невежеством и подростками, упорно продолжающими взрывать котлы. Он пропустил одну вьющуюся прядь ее волос сквозь пальцы левой руки с таким выражением лица, как будто это было самое прекрасное, что он видел в своей жизни. — Я знакома с лирикой Тибулла, но должна признать, что поэзия — это не та тема, которой я посвящаю много времени и сил, — сказала она, чувствуя, как он постепенно все плотнее и плотнее прижимает свое колено к ее. — И в самом деле, в этом нет особого смысла. Волшебная поэзия либо несуразна, либо педантична, а последним маглом, написавшим что-то стоящее, был Джон Донн, — ответил он. — Я ни один из его стихов не знаю, — сказала она, сомневаясь, стоит ли ей смотреть в его горящие глаза или нет. Он откашлялся и звучным голосом, который она часто слышала в классе, начал:

Влюбленный кавалер, Что славит (ангелов беря в пример) Слиянье духа, а не плоти, Должно быть, слышит по своей охоте И в дудках свадебных — музыку сфер. Нет, знавший женщин скажет без раздумий: И лучшие из них мертвее мумий.

Когда он говорил, в его глазах читалась насмешка. — Да неужели? — в свою очередь усмехнулась она, прекрасно понимая, что подыгрывает ему. — Я сказала бы, что это больше говорит о плохом вкусе поэта в выборе женщин, чем о какой-либо вечной истине. — Он, очевидно, никогда не имел удовольствия общаться с женщиной твоего интеллектуального … уровня, — ухмыльнулся он, — если написал такое… Но по большей части это правда, женщины ужасно глупы. Он отпустил ее волосы и еще раз затянулся, пододвигаясь к ней до тех пор, пока его длинное бедро не коснулось ее. — Упомянутые студенты, Лонгботтом и Вэнс — если я не ошибаюсь, мужского пола, — парировала она. — Ладно, признаю свою ошибку, тогда скажу так: ВСЕ ужасно глупы. Кругом одни дураки, кроме меня, тебя и, возможно, директора, — он вздохнул. — Возможно, этот стих тебе понравится больше. Он снова выразительно откашлялся и начал декламировать:

Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою,

Смирю и заселю одним собою.

О мой трофей, награда из наград,

Империя моя, бесценный клад!

Я волен лишь в плену твоих объятий,

И ты подвластна лишь моей печати.

— Я не совсем понимаю, почему именно этот отрывок пришел мне на ум, — пробормотал он после того, как закончил. Она посмотрела на него и до нее дошло, что звук, который он только что издал, очень похож на неловкий смех. Мало того, он еще и покраснел. Она понятия не имела, что сказать. Она не могла определиться, чего хочет больше: чтобы Северус курил гашиш почаще или чтобы больше вообще не притрагивался к трубке до конца своей жизни. — Ты позволишь? — между тем спросил он, взяв ее руку в свою и целуя каждое чернильное пятнышко на ее пальцах. Его губы легко скользнули к ее ладони, а затем к запястью. Он очень долго прижимался губами к мягкой коже на внутренней стороне ее локтя. Затем он осторожно согнул ее руку, словно пряча свой поцелуй для сохранности. Северус на мгновение широко открыл глаза, а затем очень медленно выдохнул. — Довольно, — невыразительно произнес он, быстро переместившись в самый дальний конец дивана и снова взяв в руки трубку кальяна. Странный горький запах тяжело висел в воздухе. А затем Гермиона сделала кое-что, что Северус, в обычном своём состоянии, счел бы проверкой или поддразниванием и, скорее всего, пресёк бы на корню. Но нет, внимание Северуса полностью переключилось на наполнение чаши кальяна, когда Гермиона решила расслаблено откинуться на диване, положив босые ножки ему на колени. По авторитетному мнению ее мужа, ее привычка ходить босиком в их покоях была варварством. Но конечно, она не стала принимать в расчёт мнение человека, который носил чёрную шерстяную мантию даже в августе. Она положила ноги ему на колени, просто чтобы посмотреть, какой будет его реакция. Каких-то пару месяцев назад она с тем же успехом могла сунуть голову в пасть льва. И каково же было ее удивление, когда в ответ он небрежно отложил в сторону трубку и крепко, но нежно сжал ее ноги. Он беспокойно заерзал, как будто устраиваясь поудобнее, и плотно прижал своды ее ступней к своему телу. Она почувствовала, как теплая знакомая твердость уткнулась в ее ступню, и ее глаза слегка расширились. Его дыхание стало тяжелее, и он толкнулся решительнее, явно обозначив свои намерения. — Это не внушает тебе отвращение? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Вовсе нет, — ответила она. На самом деле, ее это очень возбудило. Раньше в его поведении не было ни малейшего намека на решительные действия, инициатива заняться сексом всегда исходила от нее. Это был первый раз, когда он проявил хоть какую-то самостоятельность в этом вопросе. Ее сердце бешено колотилось. — Ты не испытываешь отвращения? — снова спросил он. — Нет, — ответила она без подробностей и уточнений, боясь испортить момент. — Тогда могу я… сделать это всерьез? — негромко произнёс он. — Да, пожалуйста, — тихо ответила она. Она зачарованно наблюдала, как он неспешно расстегивает брюки, обнажая свою багровую эрекцию. Опустившись на колени напротив нее, он соединил ее ступни вместе и начал медленно вводить теплый пенис между ними. Его движения были неторопливыми и осторожными, даже бережными. Его руки ласкали ее щиколотки, а движения ускорились. Хорошо, что она лежала, потому что у нее закружилась голова. Теперь он уже жестко вбивался в ее плоть, и из его уст исходил непрерывный поток тихих стонов. Горячий твердый член грубо двигался между ее нежными ступнями. Это было необычно. Она извивалась так, словно его пальцы ласкали ее клитор. Она была так возбуждена его страстью, его желанием, что ее сердце устремилось ввысь. Она покраснела, когда сквозь стук сердца услышала, что он зовёт ее по имени. — Гермиона, — медленно произнес он, произнося каждый слог ее имени, как будто это было целое предложение, полное смысла. Запинаясь, он продолжил: — Я… приближаюсь… к завершению… Мне бы хотелось… — его голос прервался. — Чего ты хочешь, Северус? Попроси, и я сделаю это, что угодно, что угодно, я сделаю все, что ты захочешь, — горячо шептала она, ей казалось, что она умрет, если он остановится. — Я хотел бы… кончить… на твое лицо, — сказал он взволнованным голосом. — Конечно, ты можешь сказать «нет». Мерлин… ты должна сказать мне «нет»… Скажи «нет», — его голос звучал глухо. — Кончай мне на лицо, — ответила она так разборчиво, насколько мог позволить ее затуманенный разум. — Я хочу, чтобы ты это сделал, — повторила она, не веря, что сказала это вслух, пока не услышала собственные слова. — О боги, — простонал он, привстав. — Оставайся на месте. Не двигайся. В одно мгновение он уже стоял над ней, обхватив рукой свой член и быстро накачивая его. Потом это произошло — липкая жидкость, такая горячая, что она удивилась, как она не обожгла ей кожу, брызнула ей на лицо. То, что произошло дальше, потрясло ее. Он опустился на колени, запустил одну руку в ее волосы и поцеловал, его сперма размазалась по их лицам. Другая его рука подняла подол ее платья и скользнула между ее ног. Он продолжал целовать ее, а его рука быстро довела ее до оргазма. — Моя любовь, — прошептал он ей на ухо, пока она дрожала. — Ты моя любовь. Она не была уверена, разумно это или нет, но сейчас она безоговорочно поверила ему. Она боялась, что с его стороны последуют какие-то извинения или даже насмешки, но их не было. После раздельного душа, где, под прохладными струями, она пришла в себя, и неторопливого, молчаливого ужина за преподавательским столом Большого зала, ее муж выглядел безупречно умиротворённым. Хотя он и не отказался от своего признания, произнесенного шепотом, он больше не повторил его.