Опасный соперник / Tyger! Tyger!

В ту ночь из Гермионы будто выпили все соки, у нее совершенно не осталось сил для того, чтобы сидеть без сна на больничной койке и переживать о муже. Вместо этого она провалилась в темную пустоту без сновидений. Но утром все изменилось, теперь она не могла думать почти ни о чем другом. Она вытащит его из Азкабана, даже если ей придется брать это проклятое место штурмом. Она не помнила, что наступил день выборов, пока от Фаджа не прилетела сова с предложением полностью помиловать ее мужа при условии, что он успеет сняться с предвыборной гонки в последнюю минуту. Ее первой реакцией был поток ругательств, которым гордился бы даже Северус, если бы только был рядом и услышал его. Вторым ее шагом была отправка вереницы сов в Визенгамот. Даже будучи прикованной к постели, она не собиралась сдаваться без боя. _____________________________________________ Конечно, на свете были вещи гораздо более нудные и скучные, чем тюрьма Азкабан без дементоров. Просто Северус Снейп о них не знал. Весь срок своего заключения он провел в камере, играя в карты с Сэти и Птолемеем. Еду ему приносили из «Дырявого котла», за счет заведения любезного Тома. После выступления директора по радио охранники вели себя с ним более чем великодушно. Все это было похоже на пребывание в отеле с ужасными условиями проживания, но с высочайшим уровнем обслуживания. Разумеется, он победил на выборах. Более того, с большим преимуществом. Но сложившаяся ситуация была очень досадной и неприятной. Фадж, безусловно, прекрасно понимал, что это бесполезно, но, тем не менее, упорно продолжал как можно дольше тянуть резину с освобождением Северуса. Все его мысли занимала жена. Даже если бы она была в состоянии навещать его, он запретил бы ей это делать. Ее писем должно было хватить до тех пор, пока он не окажется на свободе. Наблюдая за тем, как почерк Гермионы возвращается в прежнее, характерное для нее русло, можно было успокоиться: каждая буква вновь была выведена идеально, словно из детского букваря. Это могло показаться странным и неестественным, но он находил в этом некоторое утешение. Для него было вполне ожидаемо, когда Фадж наложил запрет на его освобождение до даты церемонии приведения к присяге, вставляя палки в колеса Гермионе и Визенгамоту на каждом шагу. Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет того момента, когда сможет сменить свою тюремную робу на обычную одежду. Он очень хотел выйти на волю. Он изо всех сил старался не думать о Гермионе. Они не расставались на период более двенадцати часов с тех пор, как он впервые увидел Птолемея. Он обнаружил, что замолкает всякий раз, когда вспоминает о ней. Он с раздражением отметил, сколько раз в день задавал себе вопросы: «Что бы об этом подумала Гермиона?», «Что бы сказала по этому поводу Гермиона?» Порой он даже очень живо представлял выражение, которое появлялось на ее лице, когда ему удавалось разозлить ее как следует. Его пребывание в стенах Азкабана закончилось слишком просто и неинтересно, когда Фоукс, паря в воздухе, появился в низких темных коридорах Азкабана с приказом освободить его. В тот самый день он должен был принести присягу на волшебной палочке в качестве Слуги и Защитника Островов. Жаль, что феникс появился именно в тот момент; Северусу только что выпал замечательный карточный расклад. Первым его поступком в качестве свободного человека было то, что он попросил вернуть ему кольцо, которое леди Снейп подарила ему в тот первый совместный весьма насыщенный на события рождественский праздник. Затем он вернулся к своим картам. Возможно, ему удастся закончить кон до того, как ему выдадут одежду и организуют сопровождение. Брокл, охранник, который явно напоминал ему Грегори Гойла, так долго искал его кольцо, что Северус почти уверился в мысли, что оно либо потеряно, либо заложено. Затем он услышал тяжелую поступь этого дуболома и увидел, как тот наощупь шагает по каменному коридору, сосредоточившись на чтении надписи на кольце. Северус собрал всю свою волю в кулак, чтобы не побледнеть. Некоторые вещи были очень личными, ими делились только с теми, кого они непосредственно касались, и кольцо, подаренное ему женой, было как раз из этой серии. Даже дети не знали, какие слова постоянно соприкасались с его кожей. Он предпочел бы, чтобы так оно и оставалось. У идиота-тюремщика были другие планы. – Lupus est homo homini, non homo, quom qualis ... , – Брокл читал слова с мучительной медлительностью; вероятно, он выучил латынь лишь настолько, чтобы едва хватило для окончания школы, и единственное, что запомнил, — это девиз Хогвартса. Северус заставил себя придержать язык. Выступить с возражением значило бы только привлечь лишнее внимание к тому неуважению, которое ему приходилось терпеть. – Qualis, – повторил Брокл, – sit non novit. Что это значит, сэр? Конечно, он с радостью переведет это для него. Это ведь было самым заветным желанием Северуса – поделиться сокровенными словами мадам Снейп с этим неотесанным тюремщиком. Он попытался одарить Брокла испепеляющим взглядом, и даже приподнял бровь, когда Птолемей оказал сомнительную услугу, заговорив за него. – Человек человеку скорее волк, чем человек, пока он еще не узнал, что он из себя представляет. Вот так, совершенно буднично и небрежно, без видимых раздумий, Птолемей обнажил перед всеми его душу. И даже не потрудился оторвать взгляд от своих карт. Мальчик обладал недюжинным интеллектом, но при этом был абсолютно лишен чертовой чувствительности. Неудивительно, что этого паршивца распределили на Когтевран. Северус содрогнулся, представив, какие именно чудеса врачебного такта его старший сын-колдомедик проявляет в общении со своими пациентами. Брокл, однако, был туповат и даже не понял, что было брошено к его ногам. – Забавно. На Косой аллее есть магазин, где продаются кольца с надписями – никогда там такого не видел, – сказал этот гигант мысли, протягивая Северусу кольцо. – То же самое и на мамином кольце? – спросил Сэти, искоса поглядывая на отца. – Это мое кольцо, – нахмурившись, ответил Северус. – Но это ведь кольцо, которое подарила тебе мама? – вопросительно-утвердительно сказал Сэти. Северус кивнул, надевая кольцо на палец. За исключением времени заключения, кольцо не покидало его с пальца с тех пор, как она его ему подарила. ____________________________________________ Примерно через три минуты после того, как кольцо было возвращено владельцу, по тюрьме разнеслись звуки чьей-то размашистой походки, хорошо знакомой Птолемею, Сэти и Северусу Снейпам. – Кто выигрывает? – спросил запыхавшийся Фалес, оглядывая трех игроков в карты. – Я оскорблен тем, что ты считаешь нужным спрашивать, – Северус приподнял бровь, глядя на своего младшего сына. – Всякое бывает, вдруг им повезло, – примирительно сказал Фалес. – Везение — удел посредственностей и невеж, – нахмурился Северус. Фалес улыбнулся отцу в ответ. – Так я и говорю – вдруг им повезло. Северус ухмыльнулся, прочистив горло, чтобы не рассмеяться в открытую. Серьезность мальчика была прекрасным дополнением к его природному остроумию, и он прекрасно научился ими пользоваться. – Папа, у меня посылка от мамы, – сказал Фалес, указывая на сверток в коричневой бумаге, который он держал в руках. – Там одежда. – О, а я-то думал, что она прислала чай для охранников, – сказал Сэти, испепеляя взглядом свои карты. – Ты опоздаешь на свою собственную инаугурацию, – встревоженно сказал Фалес. – Инаугурация? Странное слово, по звучанию похоже на что-то, предназначенное для гуру, – рассеянно заметил Птолемей. – Ага, еще скажи – для гурий, – скучающе парировал Сэти. – Ничего страшного, – сказал Северус, наслаждаясь тем, как двое его старших сыновей пытались провоцировать энергичного младшего. – После нескольких недель заточения я не вижу ничего плохого в том, чтобы закончить партию в карты. – Я, например, хотел бы вернуть свое наследство, – пробормотал Птолемей. – Согласен, – сказал Сэти, пережевывая прядь волос, выбившуюся из его косы. Фалес переступил с ноги на ногу, поджал губы и с отвращением вздохнул. – Послушай, папа, ты хочешь заставить маму ждать или планируешь щеголять в тюремной робе перед всеми волшебниками страны? Северус театрально вздохнул. Гермиона. Пусть вся страна катится к черту, она была единственной, кого он хотел видеть. Мысль о предстоящей встрече с ней тут же наполнила его трепетом. Он жестом попросил Фалеса передать одежду через решетку. – Прошу меня извинить, – сказал он, делая мальчикам знак отвернуться, а сам встал к ним спиной и начал переодеваться. Вот так, плечом к плечу, его сыновья выступили в роли довольно эффективной ширмы. Северус раз за разом, как одержимый, задавался вопросом, почему Гермиона его любит, и уничтожил ли эту любовь его отец. Он понимал, откуда взялись его собственные нежные чувства. Горячая кровь, близость и некоторые личные качества Гермионы, которые он находил достойными восхищения, как будто вступили в сговор со случаем, не говоря уже о четырех детях и двадцати годах жизни, чтобы вызвать у него эмоции, ранее ему чуждые. Его отказ от любви был скорее следствием инертности, и ничем более. Когда он был молодым человеком, любовь казалась ему глупым и бессмысленным занятием. Романтической чушью. Да и сейчас он понимал ее едва ли лучше. То, что у него было с Гермионой, не было выдумкой и романтической чушью. Это было по-настоящему. Было отрадно снова облачиться в льняное нижнее белье с длинными рукавами. Его явно нервировало то, что в тюрьме приходилось носить рубашки, длина рукавов которых заканчивалась на запястье. Неужели ему придется завоевывать свою жену снова и снова? Собственно говоря, он вообще никогда ее не завоевывал, с самого начала. Он был совершенно уверен, что в первые дни их брака из них двоих именно она была более решительной и смелой. Если кого-то и завоевывали, так только его. Если бы все зависело от него, они бы были в полной заднице. Он натягивал брючины поверх ботинок, методично застегивая пуговицы. Тридцать две. На этих брюках было в общей сложности тридцать две пуговицы. Гермиона, должно быть, с большим вниманием отнеслась к выбору его одежды, предпочтя именно эту пару брюк, а не любую другую, висящую на самом видном месте его шкафа. Но Гермиона всегда очень тщательно продумывала абсолютно все, и поэтому это еще ничего не значило. Поэтому мучивший его вопрос оставался открытым. Могла ли она все еще любить его, увидев собственными глазами, что он способен на еще большее насилие, чем они оба когда-либо подозревали? Могла ли она все еще любить его теперь, когда на себе испытала, что такое изнасилование? Эта женщина, которая любила его двадцать лет. Могла ли она простить то суровое выражение его лица, которое без спроса присвоил себе нападавший? В ее распоряжении было достаточно оснований, чтобы приравнять его к тому, кто изнасиловал ее. Он отказывался перечислять их даже самому себе. Мост, который соединял их, место, где эти двое упрямцев могли пойти на взаимные уступки, был осквернен. Кем они были без него? Его ужасно выбивало из равновесия то, что у него не было ответа. Северус расправил плечи, поправляя свой огромный плащ, и начал застегивать пуговицы, как всегда, снизу вверх. Почему она вообще полюбила его? Потому что он защищал ее? Нет, он мог бы попытаться, но у него никогда не получалось избавить свою Гермиону от страданий. А может, чувство дружеского плеча, товарищества? Тоже не то, он мучительно осознавал, что его статус необщительного ублюдка был вполне заслуженным. В целом, по его подсчетам, он сделал для нее ничтожно мало, самый минимум. И все же она любила его. Он знал это без сомнений. Но сохранилась ли ее привязанность? Он думал, что в любом случае научится принимать это. У него не было выбора. Ну не поить же свою жену любовным зельем! Нахмурившись, он принялся застегивать пуговицы на черных рукавах. Хотя… если честно, он мог бы с легкостью напоить ее любовным зельем. Эта мысль немного успокоила его. Если окажется так, что Гермиона сейчас его ненавидит, он просто подольет ей приворотное зелье и все, проблема решена. Для него не имело значения, каким образом добыто ее расположение, пока оно у него было. Он слишком привык к ней, чтобы теперь обходиться без нее. Хотя ее любовь и не была заслужена должным образом с самого начала. Он повернулся к мальчикам и увидел, что Фалес размахивает черным шелковым цилиндром. – Ваша мама знает, что я презираю шляпы, – с искренним отвращением произнес Северус. – Она так и сказала, что ты это скажешь, – кивнул Фалес. – А еще она сказала, что если ты не наденешь ее, я должен буду провести с тобой беседу, – он на полном серьезе вытащил из кармана своей мантии лист пергамента и добавил: – Она все записала. – Ты будешь выглядеть офигенно круто, – сказал Сэти. Северус терпеть не мог, когда дети использовали свой молодежный жаргон. Речь Сэти, возможно, и оставляла желать лучшего, но эстетического чутья у него было в избытке. А еще, было крайне нежелательно игнорировать волю Гермионы. И Северус надел долбаную шляпу. _________________________________________ Когда он увидел ее, у него перехватило дыхание. Нет, даже хуже, он на мгновение лишился способности связно мыслить. Он видел эту ведьму каждый день в течение последних двадцати семи лет, если принять во внимание ее школьные годы; Встреча с ней после такой короткой разлуки не должна была настолько сильно вывести его из равновесия. Даже если она была одета… в неважно что. Так сказать, в стиле, подобающем жене министра магии и самому богатому волшебнику Англии, подсказал его мозг. Если зиму сплошь и рядом представляют этюдом в черно-белых тонах, то Гермиону он поставил бы на пьедестал, как воплощение сезона сбора урожая. Ее платье и мантия представляли собой калейдоскоп медных и золотых, тыквенных и алых тонов. Порыв ветра на мгновение показал ее расшитые бисером туфельки, которые безупречно сочетались с насыщенной темно-лиловой каймой ее наряда. У него возникло неприятное чувство, что он никогда раньше не смотрел на свою жену как следует, внимательно и непредвзято. Всегда ли она была такой очаровательной? Не Персефона, а Деметра. Роскошная и царственная. На шее у нее было гранатовое колье с четырьмя темными нитями. Губы были накрашены в тон. Губы, которые он целовал миллион раз, и поцеловал бы еще миллион, если бы у него было право сделать это. Ее волосы были заплетены во множество косичек толщиной не больше шнура и уложены в искусную прическу, украшенную гранатовыми бусинками. Глаза тоже были накрашены. Он прищурился; она, вероятно, была под чарами гламура. Как будто изучала искусство очарования у самой Нарциссы Блэк. Он почувствовал мимолетное раздражение от того, что за все эти годы она ни разу не сочла нужным привести себя в порядок подобным образом для него. Теперь, когда он знал, на что она способна, он был уверен, что сможет уговорить ее повторить эксперимент. О чем он вообще думает? Его пронзила острая боль. Он сможет считать себя везучим сукиным сыном, если ему когда-нибудь снова удастся уговорить жену лечь с ним в постель. Он поцеловал тыльную сторону ее маленькой ладошки и едва обратил внимание на саму церемонию принятия присяги. Сейчас только одно зрелище в мире занимало все его существо. Однако, он отлично смог сымитировать сосредоточенность и рациональное отношение к своим обязанностям; в конце концов, у него за плечами были годы практики, когда он с успехом изображал внимательность и заинтересованность на бесконечных педагогических советах в Хогвартсе. Это не должно было стать неожиданностью; она превратила его в круглого идиота много лет назад. Это была избитая до банальности мысль. Он все равно нахмурился. Тем не менее, он не видел ее уже несколько недель, и никогда в таком виде. Он задался вопросом, куда делся ее извечный монолог о том, что она предпочитает, чтобы ее замечали за то, что она думает, а не за то, как она выглядит. Ему, конечно же, как всегда, везло как утопленнику, ведь пройдут часы, прежде чем обстоятельства позволят им остаться наедине. ______________________________________ На празднике в Снейп-Холле, неизбежно последовавшем за церемонией принятия присяги, Мадди и Инки продемонстрировали еще одно воплощение своей госпожи в образе богини. На этот раз ее платье было из переливчатого сине-зеленого шелка цвета абалона . Ее волосы, шею и бедра щедро украшали роскошные нити жемчуга, который собирался многими поколениями ведьм рода Снейпов. Они, должно быть, выгребли все жемчужины в хранилище. Гермиона никогда не покупала себе ничего, кроме книг, а он точно никогда не покупал своей жене жемчуга. Он оглядел Большой зал. Дом его предков кишел представителями волшебного мира. На хмельном праздничном пиру маглорожденные стояли бок о бок с чистокровными. Он пробежался глазами по всем членам своей семьи. Ван Му размахивала своими маленькими ручками и что-то сосредоточенно объясняла Нимфадоре, в то время как Сэти ухмылялся, держа в руках свой бокал и бокал своей жены. На другом конце комнаты Фалес, с белкой на плече и воробьем на голове, вежливо кивал, поддерживая светский разговор с Блейзом Забини. Птолемей и Андромеда сидели рядом с поразительно постаревшими Грейнджерами. Младшая сестра Андромеды делала вид, что удивлена тем, что говорила малышка Нефер, осаживая молодых волшебников, пытавшихся ухаживать за ней. И кто бы мог подумать, кажется, именно Невилл Лонгботтом ухаживал за юной ведьмой Уизли, угощая ее едой и напитками. Северус ухмыльнулся при одной мысли об этом. Ему потребовалось более пристально оглядеть толпу, но он все же обнаружил дремлющего в дальнем углу Аргуса. И конечно же там, в центре зала, окруженный Поттером и множеством обожателей, находился Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор. Мерлин, учитывая то, что Альбус и Аргус отсутствовали на рабочем месте, школа, должно быть, находилась на грани полной анархии. Северус нахмурился, догадываясь о нарушениях, которые, без сомнения, сейчас творились в школе. Все без исключения возмутители спокойствия обладали неизменной способностью чувствовать, когда защитные ресурсы персонала были слабее всего. Он краем глаза взглянул на свою жену, стоявшую рядом с ним. Она по-прежнему выглядела потрясающе. Повинуясь импульсу, он взял ее за руку, когда она стояла и болтала на общие темы с неугомонным Артуром Уизли. Северус смирился с тем, что будет много людей, даже несмотря на то, что сейчас он не испытывал особого удовольствия от их общества. Он не жаждал никого видеть. Даже Уизли, который был его неутомимым сторонником. По правде говоря, даже собственных детей. Больше всего на свете он хотел, чтобы все они ушли и оставили ему Гермиону. Ее маленькая ладошка идеально лежала в его руке. Хотя он сохранял бесстрастное выражение лица, он не выпустил ее пальцы из своих даже после того, как ушел последний гость. ______________________________________ В ту ночь он не надеялся ни на какое поощрение с ее стороны. Он сказал себе, что просто открыт для такой возможности. Надежда таила в себе ожидание. У него не было никаких ожиданий. Поэтому он не был разочарован, когда его жена вышла из ванной в своей воздушной ночной рубашке огненного цвета. У них не было заведено раздевание. Ему никогда не нравилось раздевать женщин. Если бы Гермиона хотела его, она пришла бы к нему обнаженной. Тонкий материал ее ночной рубашки с таким же успехом мог быть сделан из чугуна. Ей было не по себе, но даже близко не настолько, как ему, когда он увидел ее без чар гламура. Она была бледной и осунувшейся, полумесяцы под глазами походили на синяки. Он заметил крошечные морщинки в уголках ее глаз. Попросту говоря, выглядела она ужасно, в гроб краше кладут. – Ты обнимешь меня, Северус? – тихо спросила она. – Да, дорогая, – ответил он гораздо тише, чем намеревался. Он хотел излить ей свою душу. Но к его ужасу, разговор никак не шел. Он тщетно прочесывал мозги в поисках нужных слов, но это было безнадежно. Каждое слово, имевшееся в его распоряжении, было неуклюжим, неточным или неправильным. Несмотря на всю плавность и гибкость его речи, в самые важные моменты Северус Снейп был безнадежно косноязычен. Было непривычно и неудобно лежать рядом в ночной одежде и не знать, сколько ему позволено. Он медленно провел кончиками пальцев по ее животу. Ее сладкий запах опьянял его. Это был потрясающий момент, но ему хотелось большего. Конечно, он хотел большего; это было заложено в его натуре — быть мелочным, алчным, эгоистичным. Он мог бы бесконечно перечислять свои прегрешения, чтобы скоротать время в Азкабане, но здесь, в непосредственной близости от нее, он хотел вернуть то, что принимал как должное на протяжении более двадцати лет. – Снаружи не чувствуется, что ее нет, – сказала она, и ее голос был едва слышен. Северус почувствовал легкую тошноту. Так хорошо знать ведьму и понятия не иметь, как ее утешить. Поддержка не входила в список того, что, по его мнению, было в его силах оказать. Наверное, учиться этому было уже поздно. Гермиона никогда раньше не была слабой, во всяком случае, не так, как в данный момент. Между тем, какой она должна была быть, и тем, какой она была сейчас, лежала огромная пропасть. Это было неправильно. Творец всего сущего создал таких ведьм, как Гермиона, чтобы они были столпами мира и не нуждались в утешении от таких, как он. Он закрыл глаза и придвинулся ближе к жене, ее спина прижалась к его животу, а живот — к его руке. Он не мог вымолвить ни слова. Что бы сделала Гермиона, если бы они поменялись местами? Она заставила бы его поговорить. – Когда мой... Когда Аврелий... – начал он. – Я не хочу говорить об этом, Северус. Я в порядке, я просто не хочу говорить об этом, – прошептала она дрожащим голосом. – Гермиона... – начал он. Он ведь должен заставить ее, не так ли? Гермиона, несомненно, так бы и поступила. – Я в порядке. Я просто не хочу это обсуждать, – повторила она громче и категоричнее. У него пропало желание дальше давить на нее. – Как пожелаешь, – уступил он и поцеловал ее в густые волосы. – Тебе обязательно так крепко меня обнимать? Я никуда не уйду. Я едва могу дышать, – она заерзала в его объятиях. Ее лицо было жалкой попыткой натянуть бесстрастную маску, но в глубине души она была в панике. Паника? Она боялась его? Он чувствовал себя так, словно самый острый нож из его лаборатории разрезал его внутренности на кусочки. – Что ты от меня хочешь? – спросил он с привычной раздражительностью, о которой почти сразу же пожалел. Это правда, он был беспричинно зол. Зол на Гермиону за то, что она поставила его в положение, в котором он никак не мог поступить правильно. Зол на себя за то, что разозлился на свою жену за то, что она стала жертвой. Жертва: это слово никогда не должно было применяться по отношению к такой прекрасной и сильной ведьме, как Гермиона. Злился, что не убил своего отца более жестоко. Это подобие волшебника заслуживало гораздо больше страданий. Но так уж устроен мир, не так ли? По-настоящему виновные редко сильно страдали. Северус решил, что завтра же начнет работать над любовным зельем, как только закончит свои дела в министерстве. Он сомневался, что она обратит внимание на его отсутствие. Она снова полюбит его, и все в мире снова встанет на свои места. – Не уходи... пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходил... Просто прекрати это делать, – сказала она так, словно была готова вот-вот заплакать. Если бы Северус только знал, что «ЭТО» такое, он бы с радостью согласился. Он обнимал ее именно так каждую ночь на протяжении последних двадцати лет. Его бедра прижимались к ее бедрам. Его рука обхватывала ее мягкий живот. А ее волосы при этом, как обычно, щекотали ему нос. Постепенно, подобно рассвету, который начинает заниматься на утреннем небе, до него стало доходить, не имела ли она в виду его действующую явно независимо от его мозга эрекцию, прижавшуюся к ее мягкой попке. Он, конечно же, ничего такого не имел в виду. Это была естественная реакция его тела. Он отстранился и бережно убрал пальцы с ее живота. С бесконечной осторожностью он согнул руку так, чтобы можно было обнять ее, не прикасаясь, и накрыл одеялом, словно балдахином. – Спасибо, – прошептала она. – Я так счастлива, что ты дома, со мной. Он кивнул, прекрасно понимая, что она никак не могла узнать о его ответе. Он наблюдал, как с каждым биением сердца тело Гермионы расслаблялось, постепенно погружаясь в темный океан сна. Он так и провел ночь, слушая ее дыхание, отказавшись от своей давней привычки наблюдать за Гермионой, пока она спит. Решив держаться к ней так близко, как только она позволит, он дал своему разуму свободу бродить по комнате, в то время как его тело оставалось неподвижным. __________________________________________ На следующее утро он оделся и направился в Лондон, чтобы заняться делами. Потребовалось всего три четверти часа, чтобы новизна политической власти утратила для него свой блеск. Должность министра магии была лишь немногим менее раздражающей, чем должность преподавателя зелий в Хогвартсе. Из хорошего – он обнаружил, что ему редко придется изображать любезность, если он этого не хотел. Из плохого – он ужасно жалел, что не мог оставить Визенгамот на отработку после уроков. Особенно когда Амелия Боунс время от времени высказывала вслух свои сожаления о том, что вообще подписала его освобождение из Азкабана. Казалось, что у всего министерского аппарата шерсть дыбом вставала из-за его привычки не задерживаться в своем кабинете ни на секунду дольше, чем это было необходимо. Редко когда он пугал столь многих, делая столь мало, что само по себе не могло не радовать. Кто бы мог подумать, что он заставит их обделаться из-за небольшой прогулки? __________________________________________ И таким образом сложился новый порядок вещей. Дни проходили одновременно и утомительно, и плодотворно. По ночам, в уединении их спальни, Гермиона оставалась скованной и как будто виноватой. Через некоторое время ему было позволено держать ее в объятиях. Он продолжил изменять сложившуюся традицию и бодрствовал рядом с ней, беря от нее все, что было возможно. Вскоре он начал пить чай в редакции «Ежедневного пророка». Леди Снейп оставалась лучшей собеседницей из всех, кого он знал, даже несмотря на то, что самым интимным прикосновением, которое она могла выносить сейчас, было прикосновение его руки. Она еще пока не совсем пришла в себя. Ее внимание часто блуждало где-то далеко, и она пугалась каждого шороха. Никогда еще она не казалась такой неуверенной и нерешительной, как сейчас. Однако этой нерешительности не хватило, чтобы помешать ей в конце концов в порыве гнева уволить Агнес Артербери. Скатертью дорога, думал он. И все же, этот поступок стал следствием эмоциональной неустойчивости, абсолютно не характерной для Гермионы, и это само по себе было очень тревожно. Артербери была более чем компетентным редактором, а Гермиона все еще была новичком во всем этом. Тем не менее, он наблюдал, как она лезла напролом, воплощая в жизнь свое представление о том, как нужно руководить газетой, и буквально бросала своих сотрудников на амбразуру. Она действительно была в своей стихии. Это была идеальная работа для нее: указывать всем сотрудникам «Ежедневного пророка», что делать, чтобы они, в свою очередь, на всю страну могли распространять правду, соответствующую мнению леди Гермионы Снейп. Народ, казалось, ловил каждое ее слово. Хорошо, что большинство ее умозаключений были аргументированными и глубокими, хотя и несколько сентиментальными. Он сварил любовное зелье и использовал его по назначению. Разумеется, тайно. Никакой разницы он не почувствовал. Очевидно, вовсе не отсутствие любви разорвало его сердце пополам. _____________________________________________ Министр магии стоял перед невзрачным зданием из серого кирпича с блестящей черной дверью, в сопровождении магловских авроров. Как их там называл Уизли? Кажется, полицейские. Да, точно, полицейские. Им ужасно не повезло с головными уборами. Его тесть был прав: они действительно больше походили на сиськи, надетые на головы представителей закона, чем на что-либо, что Северус Снейп мог назвать шляпой. На мгновение он задумался о том, чтобы ввести что-то подобное для авроров, хотя бы ради того, чтобы получить огромное удовольствие, наблюдая, как Поттер разгуливает по Министерству с женским бюстом на голове. Конечно, аксессуар Поттера был бы телесного цвета и в комплекте с соском. Он отказался от этой идеи, посчитав, что она того не стоит. Хотя это было бы забавно. Он оглянулся, чтобы убедиться, что вся его свита нормально выбралась из автомобиля и подошла до двери. Обычный среднестатистический волшебник мог не справиться с таким способом передвижения так хорошо, как он. У Забини, кажется, кружилась голова. Дверь открыл маленький магл, который от ужаса только и мог, что нечленораздельно лопотать. – Ссс... ссс... Сэр? – заикался магл. – М... ммм... мы Вас ожидали. Ннн... не хочу сказать, что Вы опоздали, сэр. Северус Снейп сверкнул глазами. Какого хрена магл заикался? Он пока еще не сделал ничего даже отдаленно пугающего. – Отведите меня к вашему лидеру, – сказал он, махнув рукой. Их тотчас провели в большой конференц-зал. Министр маглов уже ждал. Это была тактическая ошибка с его стороны. Северус Снейп никогда и никому не позволил бы, чтобы его заставляли ждать. Северусу хватило одного взгляда на нервную улыбку на лице премьер-министра маглов и еще одного – на его услужливую мимику и жесты, чтобы уяснить все, что ему нужно было знать. Его визави был бесполезным симпатичным молодым человеком, у которого мозгов было меньше, чем с чайную чашку. Из тех, кто живет, чтобы нравиться и угождать. – Министр Снейп, – поприветствовал его магл, протягивая руку. – Я... – Я знаю, кто Вы, – сказал Северус Снейп, глядя на протянутую конечность так, словно она была испачкана чем-то неприятным. – Что ж... это очень кстати, – сказал премьер-министр-магл с неловкой улыбкой. – Артур держал Вас в курсе, не так ли? Сидевший слева от Северуса Артур Уизли умудрился поморщиться и улыбнуться одновременно. – Не совсем, – ответил Уизли, почесывая лысину. – Мой уважаемый министр по связям с маглами хотел сказать, что я несколько лучше осведомлен о происходящем в Вашем мире, чем мой предшественник, – Министр Снейп посмотрел в глаза нервничающим маглам, сидевшим в разных концах комнаты, примерно так, как он посмотрел бы на группу первокурсников в день начала занятий. – Превосх…, – безуспешно попытался высказаться премьер-министр маглов. – Следовательно, я прекрасно понимаю, что Ваш мир не менее сложен и многообразен, чем наш. И поэтому я счел целесообразным назначить представителя по связям с маглами. Позвольте представить Вам Мартина Грейнджера. – Похоже, Вы прекрасно себя чувствуете в магловской одежде, мистер Грейнджер, – с наигранной бодростью произнес премьер-министр-маглов. – Не смогли пустить корни в волшебном мире? Пожилой тесть Северуса, сидящий по левую руку от него, выразительно хмыкнул. – Я магл, болван, и прошу обращаться ко мне доктор Грейнджер! ____________________________________ Спустя четыре месяца она пришла к нему, но не потому, что ей этого особенно хотелось, а потому, что решила, что пора. Она убедила себя, что это будет мало чем отличаться от первых дней их брака, когда она стремилась к получению удовольствия, руководствуясь скорее практичностью, чем желанием. Она ненавидела то преувеличенное внимание, которое Северус проявлял к ней в эти дни, как будто она была травмированной, уязвленной, хрупкой. Она ненавидела свою собственную слабость, настолько очевидную, что даже такой эмоциональный тупица, как ее муж, мог это заметить. Он сидел на кровати с пером в руке, одетый в сапоги, брюки и рубашку, и что-то писал на пергаменте. Почти как в школьные дни. Вместо того чтобы упрекнуть его, она улыбнулась, увидев, что его ноги аккуратно свисают с края кровати. За эти годы ее бывший учитель научился не касаться обувью постельного белья. Она пришла к нему обнаженной. Когда он заметил это, он не смог вымолвить ни слова, только тупо заморгал. Она наблюдала, как его дыхание стало глубоким, губы приоткрылись. Она увидела, как падают капли чернил, когда его поднятое перо замерло на полпути к пергаменту. Двигаясь медленно и неспешно, он отложил свою писанину в сторону и поправил очки, которые опасно сползли с его длинного носа. Расстояние между их кроватью и дверью никогда еще не казалось ей таким огромным. Она была толстой, неуклюжей, испытывающей неловкость домохозяйкой, у которой не было своего дела... эти мысли были прерваны стремительным броском Северуса, который в мгновение ока сократил расстояние между ними. Обычно он приберегал такие движения для дуэлей. Наверное, он заметил, что она колеблется. Мерлин, как же она нуждалась в нем. Любила его. Этого прекрасного и ужасного гениального идиота. Даже сама попытка объяснить, кем он был для нее, казалась смешной и глупой. Она, безупречно честная и правильная, обожала беззастенчивую способность своего мужа признавать свои даже самые низменные желания. Гермиона же не могла позволить себе испытывать неприязнь даже к самому ненавистному профессору в Хогвартсе. Северус, с другой стороны, ненавидел хорошее. Ему даже в голову не приходило беспокоиться об уродстве. Она восхищалась тем, что у него, казалось, никогда не возникало проблем с принятием своих желаний, какими бы порочными или мелочными они ни были. Возможно, он и не поддавался им всем, но знал их очень хорошо. Он долго смотрел ей в глаза, прежде чем она высунула язык, намереваясь облизать губы, и обнаружила, что тянется к нему. Как же так получилось, что она забыла, каково это – когда тебя целует Северус Снейп? Жгучее прикосновение его колючей щеки в тихом безмолвном доме. Острый имбирный аромат его мыла. Нежное прикосновение его невероятно мягких губ к ее губам. Ощущение вкуса зеленой травы у него во рту, где ее язык нашел свое второе пристанище, и его полустон – полухрип в ответ. Она вцепилась в его широкие плечи, чтобы не упасть, а его руки обхватили ее за талию. Слишком быстро его одежда в черно-белом вихре полетела на пол. Его тело встретилось с ее телом. Кожа к коже. Она почувствовала, как начали напрягаться ее мышцы, но заставила себя расслабиться. – Северус, – сказала она между его поцелуями, – поговори со мной. – Персефона, – прорычал он ей на ухо, – что бы ты хотела, чтобы я сказал? – Не дай мне забыть, что это ты, – сказала она. Он остановился и почти замер на мгновение. – Помнишь, моя дорогая, когда ты подумала, что авроры вот-вот должны выломать двери и забрать меня за курение гашиша? – усмехнулся он, уткнувшись ей в шею. Гермиона не смогла сдержать улыбку при воспоминании об этом. – А что было потом? Ты помнишь? Тибулл и Донн, и ты положила ноги мне на колени, – прошептал он ей на ухо, со всех сторон обнимая ее своим длинным телом. По ее рукам побежали мурашки. – Ты назвал меня своей любовью. – В первый раз, – сказал он, отступая ближе к кровати, и его язык по-змеиному коснулся мочки ее уха. Она не видела его раздетым уже несколько месяцев. Наверное, она удивилась, увидев, что он похудел, а его ребра стали более заметными, чем за последние годы. Она почувствовала, как у нее сдавило грудь. Если она удержит в своих руках контроль над происходящим, момент не будет упущен. Ее руки обрели уверенность, когда он вздохнул от удовольствия. Она была здесь главной. Она легко провела рукой по мягким волосам у него на животе. Северус буквально замурлыкал, совершая покачивающие движения бедрами. Она прильнула губами к его маленькому твердому соску. В ответ он с шипением выдохнул. Он изо всех сил старался сохранять пассивность. Казалось, он по умолчанию понимал, что ей от него нужно. Он устроился на кровати, его член выжидающе покачивался в воздухе. Гермиона набросилась на него, надеясь, что это не покажется ему таким же искусственным и наигранным, как ей. Его руки с длинными пальцами смяли простыни. Она прижалась грудью к его лицу и с облегчением увидела, как его глаза закатились. Северус был непростым, многогранным волшебником, но стоило его возбудить, и его запросто можно было распределять на Хаффлпафф, его мозг отключался. За это она была благодарна. Она была твердо убеждена, что если ей удастся добиться некоторого подобия нормального секса между ними, они смогут притвориться, что ничего не произошло. Она повторила эту мысль про себя. Ничего не произошло. Этого не произошло. Она даже не хотела думать об этом слове. Но оно все равно пришло ей в голову. Изнасилование. Воспоминания начали раскручиваться в ней по спирали. Она выбросила эти мысли из головы, сосредоточившись вместо них на руках Северуса, которые прижали ее груди друг у другу, что позволяло ему вылизывать оба соска, прилагая минимум усилий. Он постепенно замедлился, взяв одну грудь глубоко в рот так, что сосок уперся ему в твёрдое нёбо, и теперь посасывал ее, его ястребиный нос уткнулся в мягкую плоть, а на его суровых чертах застыло выражение божественного умиротворения. Это был ее Северус, который спорил о политике с ее отцом, питался мясом и пудингом и делал все, о чем она его просила. Ее Северус. Карта из шрамов на его груди не была жалкой подделкой, она принадлежала именно ему. Каждый шрам он заработал сам. Северус. Давление его пальцев на ее талию, направлявшее ее движения, отвлекало. Она боролась с желанием оттолкнуть его руки. Все, чего она хотела, — это чтобы он лежал неподвижно и сохранял эрекцию. Собравшись с духом, она потерлась промежностью о его член, тщательно избегая проникновения. Из его горла вырвался приглушенный стон. Ее тело откликалось. Все, что ей нужно сделать, это сохранить концентрацию, и она достигнет своей цели. Начала появляться обычная смазка, хотя медленно и как будто неохотно. Она смогла добиться этого. Это был просто вопрос силы воли. Одним выверенным движением, которое свидетельствовало о тысячах сексуальных контактов с этим мужчиной, она приняла его в себя. – Как же я скучал по этому, Гермиона, – сказал он с придыханием. – Я... Я скучала по тебе, Северус, – сказала она, и ей вдруг захотелось заплакать, хотя она и не была уверена, почему. Она с силой прижалась к нему. Он приподнял бедра ей навстречу. Она наклонилась вперед, слегка изменив угол проникновения. Это было бесполезно, ее клитор словно омертвел. Нет, нет, нет, она заставит себя что-то почувствовать. Без предупреждения Северус притянул ее лицо к себе и поцеловал. О, это было так мило и возбудило ее больше, чем его неистово твердый орган, который обычно приводил ее в восторг и лишал способности связно мыслить. Она прервала поцелуй и сказала: – Назови меня глупой девчонкой, – ее губы были в нескольких дюймах от его губ. Его бровь недоуменно взлетела вверх, но она была слишком близко, чтобы разглядеть, сопровождалось ли это улыбкой. Он проложил дорожку из поцелуев от уголка ее рта к уху. – Глупая... ведьма, – прошептал он хриплым голосом. – Все-знай-ка. Самоуверенная гарпия, – его бедра жадно прижались к ее. Да. Да. Ощущения неуверенно пробежали сквозь нее. – Ужасная девчонка, – сказал он, стиснув кривые зубы, и нежно погладил ее по щеке. – Ужасная Гермиона. Моя ужасная Гермиона. Это были, пожалуй, самые приятные слова, которые она когда-либо слышала. Ее тело откликалось, возможно, с меньшим энтузиазмом, чем ей хотелось бы, но все равно откликалось. За этими словами последовали четыре хороших толчка, каждый из которых был наполнен удовольствием. Это должно было сработать. Это должно было избавить ее от чувства страха и неловкости. Она снова будет чувствовать себя комфортно в своем теле. Внезапно, вместо того чтобы усилиться, напряжение улетучилось, и она снова ничего не почувствовала. Гермионе хотелось закричать от разочарования, но ее самоконтроль был выше этого. Она изменила план наступления, ускорив темп, пока он не стал почти безумным. Ее сердце забилось с бешеной скоростью. Все ее тело отреагировало так, словно ее охватил ужас. Она была потрясена, обнаружив, что ее внезапно перевернули на спину, и теперь Северус возвышался над ней, а его член все еще находится внутри нее. – Тебе будет очень больно, если ты продолжишь в том же духе, – сказал он. Она подняла на него глаза и поняла, что ей нечего сказать. У нее ничего не получилось, и они оба это знали. Она прикрыла глаза рукой. Она не собиралась плакать. Это только добавило бы еще один пункт к списку ее унижений. – Прости, Северус, – сказала она. – За что? – озадаченно спросил он. – Это ведь все моя вина, не так ли? Я заставила тебя участвовать в выборах. Я настояла на том, чтобы оставить его в доме. Я утверждала, что он безвреден. Теперь я хочу забыть о том, что произошло, но не могу, – сказала она. – Вина целиком и полностью лежит на моем отце, – сказал он. – Я знаю, что это не моя вина, просто я... Я должна была предвидеть, – ответила она. – Предвидеть что? – спросил он, как будто спрашивал о чем-то обыденном, а не о ее душевных терзаниях. – Я пережила битву с Волдемортом. Три года состояла в армии Дамблдора, а в итоге даже не смогла защитить себя от одного пожилого почти сквиба, – отрезала она. – Ты веришь, что могла бы как-то это предотвратить. Что должна была это сделать. Ты считаешь, что ведьмы, которых я... изнасиловал, подобно тому, как мой отец изнасиловал тебя, сами виноваты? – спросил он, приподняв бровь. – Конечно, нет, но я... – начала она. – Что ты? Предъявляешь к себе недостижимые стандарты, чтобы подвергаться критике каждый раз, когда не дотягиваешь до совершенства? Кажется, это удел твоего мужа, – сказал он с явным отвращением. – Я хочу, чтобы все это закончилось. Я устала от этого, – нахмурившись, сказала она. – Я хочу вернуть свою жизнь в нормальное русло. Я хочу ждать каждую ночь в предвкушении секса со своим мужем и рассчитывать хотя бы на один оргазм. Я хочу перестать вздрагивать и сжиматься каждый раз, когда кто-то подходит ко мне сзади. Я хочу, чтобы вся эта чертова хрень поскорее закончилась. Северус фыркнул. – Как обычно, ты думаешь, что сможешь заставить цветы распуститься. – У этой розы больше нет бутона, – сердито сказала она. – Я бы сказал, что она больше похожа на орхидею, – мягко сказал он в ответ, с намеком на флирт. Ублюдок. Гермиона скривила губы, глядя в его сторону. – Женские части тела действительно напоминают цветы, как в прямом, так и в переносном смысле, – упорствовал он. – Сейчас зима, земля укрыта снегом, и только первые ростки отважных подснежников осмеливаются пробиться сквозь мерзлую землю, но однажды ты выйдешь на улицу и повсюду будут не только цветы, но и ты сама вернешь себе свое властное, снисходительное, дерзкое, чрезмерно сексуальное обличье. Весна не приходит за один день. Она посмотрела на него поверх своей руки. Он был таким романтичным. До тошноты. – Ты говоришь это с такой большой долей уверенности, – безучастно ответила она. – Но что бы ты ни утверждал, я никогда не забуду того, что произошло; в лучшем случае, я научусь жить с этим. – Я не отличаюсь оптимизмом и общей верой в человечество. Однако я верю в тебя, в тебя и в меня, – сказал он. – Что ты хочешь этим сказать? – усмехнулась она, по-прежнему не убирая руки от лица. Северус и его поэтика. Это, конечно, звучало заманчиво, но разговоры о цветах и вере казались бесполезными, когда она была не в ладах со своим собственным телом. Когда ее собственный разум был дерганным и неуправляемым. – Это значит, что между тобой и мной есть нечто большее, чем это, – сказал он, слегка касаясь рукой того места, где он выскользнул из нее. – Моя любовь к тебе простирается дальше и глубже, чем мой член. Это сложно, но со временем мы преодолеем это. Дрожь пробежала по ее телу, и она кивнула, зная, что он верит своим словам, но не будучи уверенной в том, верит ли в них она сама. Ей просто нужно будет довериться Северусу. Верить в его веру, если можно так выразиться. Она и представить себе не могла, что ей придется совершать такой рывок. – Жаль, что я не убила его сама, – сказала она, убирая руку, чтобы посмотреть мужу в глаза. Северус встретился с ней взглядом и кивнул. Он все прекрасно понял. __________________________________________ Полтора года спустя Нефер окончила Хогвартс с отличием и приехала жить домой, пока не подвернется вариант получше. Ей нравилось каждое утро летать в Министерство вместе с отцом и дядей Гарри. Ее всегда забавляли ироничные комментарии, которые Гарри неизменно отпускал по поводу сверхосторожного обращения ее отца с метлой, как только они расходились в разные стороны около Аврората. У нее никогда не было привычки позднего перекуса, но тренировки в аврорате добавляли ей чувство беспокойства вместе с чувством голода, которые очень мешали уснуть. Так случилось, что однажды летней ночью Нефер Джейн Анхмутес Снейп открыла дверь кухни и обнаружила свою мать сидящей на кухонном столе в абсолютно голом виде, а темноволосая голова ее отца находилась где-то между ее бедер. Они даже не пытались вести себя тихо. В голове Нефер одновременно возникли две мысли. Сначала она подумала, что это самое отвратительное зрелище, которое она когда-либо видела. Ее отец что-то мурлыкал себе под нос и издавал самые возмутительные чавкающие звуки. Ее мать трясло, словно у нее был приступ лихорадки, и она изо всех сил пыталась произнести имя отца, но у нее выходило лишь едва узнаваемое заикающееся шипение. Второй ее мыслью было, что они были парой похотливых болванов, которые забыли наложить охранные чары на дверь. Честно говоря, даже четверокурсники были более осмотрительными. Как раз в тот момент, когда, казалось, ее отвращение достигло апогея, ее отец выпрямился, и короткие ножки матери обвились вокруг него. Мерлин, у ее отца, должно быть, была самая белая задница во всей магической Британии. Она смотрела, как трахаются ее родители. Нефер подавила рвотный позыв и закрыла кухонную дверь так тихо, как только это можно было сделать в спешке. Эти двое были отвратительны. Неужели они не понимали, что эта поверхность используется для приготовления пищи?