Желательно навсегда

Легкость его зимних каникул — учебы и прогулок по замку и Гарри — прошла вместе с Новым годом, и вскоре его соседи по дому вернулись с рассказами о своих грандиозных приключениях во время каникул. Орион говорил о французском доме отдыха, Абраксас не переставал говорить о кузене в Германии, а Яксли, очевидно, встречался с министром магии. Это послужило напоминанием - напоминанием, которое Том даже не осознавал, что оно ему нужно, - что это змеи в яме. Они были хищниками другого типа, чем Гарри: они не были созданы из когтей и быстрого клюва, а были ядовитыми, уравновешенными и готовыми нанести удар. В первый вечер своего возвращения Гарри было легко не заметить, ведь он был занят тем, что отбивался от гадюк. На каникулах он занимался исследованиями, Абраксас, спасибо, что спросил. Он нашел много интересного, Лестрейндж, так много, что все остальные должны бояться отстать. Он не завидовал Франции, Орион, и ему откровенно повезло, что Том был в милосердном настроении, раз попросил о такой вещи. Однако истинная причина милосердия заключалась в том, что он не хотел, чтобы они видели палочку из остролиста. Его палочку. Пока нет. Утром было легче не заметить Гарри, когда Том поднимал голову, как только тот входил в дом, и смотрел ему в глаза. Он чуть было не открыл рот, чтобы окликнуть его - и чем бы это могло закончиться, - но поперхнулся словами. Гарри снисходительно улыбнулся, хотя Том меньше всего хотел его прощения, и направился к столу Рейвенкло. Он сидел один, ел в одиночестве, встал раньше всех и покинул Большой зал в одиночестве. У него не было для этого никаких причин, но все это привело Тома в плохое настроение. Что не сулило ему ничего хорошего, потому что первым уроком в этот день была: Трансфигурация. С Рейвенкло. И Дамблдором. И Абраксасом Малфоем. – Генри! – воскликнул Абраксас, как только заметил Гарри. Гарри стоял к ним спиной, но Том всё равно видел, как он вздохнул, расправляя плечи, когда полуобернулся, чтобы подождать, пока они догонят его. – Малфой, – сказал он. – Зови меня Абраксас, пожалуйста, Генри. – Должен ли я? – спросил Гарри. Абраксас рассмеялся так, словно ему только что рассказали очень смешную шутку. Том обменялся с Гарри сочувственным взглядом поверх огромной головы Абраксаса. – Пойдем с нами, Генри, – сказал Абраксас, а затем хлопнул его по плечу и заставил сделать именно это. Гарри вздохнул. – Итак, – сказал Абраксас. – Чем занимаются Певереллы на каникулах? – Их хобби, я полагаю, – сказал Гарри, и Том заметил его острый взгляд в сторону и блеск метафорических когтей. – Отсутствие живых членов в последние несколько десятилетий освобождает их от таких обязанностей, как бессмысленные светские приемы или романтические отношения с кузенами. – Он вывернулся из-под руки Абраксаса, воспользовавшись своим меньшим ростом, и искренне улыбнулся. – Удачи тебе сегодня. Я слышал, что Дамблдор становиться вдвое злее, когда чувствует уязвимость. Уязвимость вроде каникул, проведенных без контрольных, например. А потом он прошмыгнул в класс, занял свое привычное место сзади и безмятежно улыбнулся Тому, словно знал, что только что обрек его на период выслушивания одних только жалоб от Абраксаса, и его это ничуть не волновало. Что ещё хуже, Дамблдор и впрямь стал вдвое злее, когда почувствовал беззащитность, а в комнате, полной чистокровных, которые провели последние две недели на каникулах и прогуливали уроки, беззащитности было предостаточно. Поэтому он без предупреждения устроил им практический экзамен, чтобы убедиться, что они не расслабились за время отдыха. То есть Том по-прежнему не был Генри Певереллом. А значит, он должен был использовать палочку - палочку, которая явно не была той костяной белой палочкой, которой он пользовался последние пять лет. Он повернулся на своем месте, чтобы посмотреть на Гарри. Гарри, несмотря на то, что он никак не мог понять причину такого взгляда, казалось, получал особое удовольствие от ответного взгляда. – Он непростой человек, не так ли? – спросил Абраксас, подперев подбородок рукой и глядя на Гарри с Томом. – Отдай мне свою палочку, – прорычал Том на Гарри. Гарри, который, судя по всему, получал огромное удовольствие от того, что сегодня раздражал Тома, выразительно провел рукой по уху. – Ваши маленькие встречи прошли не очень хорошо? – спросил Абраксас, забавляясь. – Прекрати болтать, – прошипел Том, – пока я не заставил тебя замолчать. Дальше все пошло относительно гладко. Дамблдор выбирал жертв наугад - в зависимости от того, насколько слабыми они казались ему, - а Том мог спокойно сидеть и тихо паниковать, наблюдая за тем, как его однокурсники барахтаются в тестах Дамблдора. Дамблдор знал, что палочка Тома отличается от других, он знал, что если кто-то и заметит это, то только тот проблемный ублюдок, но вопрос был в том, прокомментирует он это или нет... – Мистер Риддл, – спокойно произнес Дамблдор. – Может быть, вы хотите пойти следующим? Том встал. Он прошел к началу класса. Он пренебрежительно посмотрел на лист бумаги, который должен был превратиться в кристалл, и подумал, что, возможно, если и было когда-нибудь время, чтобы стать таким же хорошим магом без слов, как Генри Певерелл, так это сейчас. Он достал палочку из остролиста. – Мистер Риддл, – резко произнес Дамблдор, его взгляд упал на палочку в его руке. – Простите старику его любопытство, но это ведь не та палочка, которая была у вас до каникул? – Нет, – сказал Том, беззвучно проклиная себя. Он должен был догадаться. Дамблдор всегда что-то говорил. Позади него класс возбужденно задвигался, в нос ударил запах сплетен, когда они пытались разглядеть новую палочку Тома. – Почему вы сменили свою палочку, мистер Риддл? И вот тут-то и возникла проблема. Том был фантастическим лжецом, но даже у него не было достаточно убедительной лжи, чтобы объяснить это. Особенно когда Гарри неизбежно должен был подойти и использовать старую, очень характерную палочку Тома на глазах у всего класса. – Я... – начал говорить Том, но правда тоже казалась неприемлемым ответом. Но взгляд Дамблдора переместился на точку за спиной Тома, с интенсивностью, умоляющей Тома посмотреть туда же. Он не был удивлен тем, что обнаружил, но никогда еще не был так удивлен. – Мистер Певерелл...? – спросил Дамблдор, так же не веря, как и сам Том. Ведь впервые за четыре месяца Генри Певерелл поднял руку на уроке. – Виноват я, – резко улыбнулся Гарри. Он щелкнул запястьем, и все как один ахнули, увидев белую костяную палочку, появившуюся в руке Гарри. – Говорят, в любви и войне все честно, и все такое. Том завоевал верность моей старой палочки. Дамблдор моргнул, в кои-то веки удивлённый чем-то - и не просто немного, а очень сильно. Каким же чудесным созданием был Гарри, в самом деле, раз смог добиться от него такого выражения лица. – Вы дуэлировали с мистером Риддлом, мистер Певерелл? И вам каким-то образом удалось заполучить его палочку после того, как он забрал вашу? – Дуэли не было, профессор, – сказал Гарри, улыбаясь еще шире. – Тогда как...? Гарри деликатно кашлянул. – Я отдал свою палочку, сэр. После этого она не хотела меня принимать обратно, так что я импровизировал. – Вы импровизировали? – Да, сэр, – сказал Гарри. – Я очень искусен в беспалочковых чарах, сэр. – Понятно. – Все хорошо, что хорошо кончается, верно? – сказал Гарри, лениво жестикулируя палочкой Тома, как будто ему это доставляло удовольствие. – Что такое небольшой обмен палочками между друзьями? Хотите верьте, хотите нет, сэр, но это уже четвертый раз, когда я участвую в подобной практике. Правда, однажды я выиграл сразу две палочки, сам того не заметив, так что интересно, действительно ли это считается за четыре, или же за три? В любом случае... – Он снова кашлянул, довольно фальшиво. – Моя деликатная восприимчивость вдруг оказалась не на высоте, профессор. Не могли бы вы отпустить меня в больничное крыло? Да? Отлично. И он ушёл. Он действительно ушел, так и не дождавшись ответа от Дамблдора. И не закончив свою контрольную работу. Да и вообще ничего не сказал, учитывая, что его сумка по-прежнему стояла рядом с партой. Этот маленький сумасшедший ублюдок, поймал себя на мысли Том. Ему было неприятно, что его мысли звучат причудливо даже для него самого.

***

Том прочистил горло, стоя позади Гарри за столом Рейвенкло с двумя школьными сумками в руках. Гарри повернулся на своей скамье, глаза уже блестели каким-то озорством. Этот блеск только усилился, когда он увидел, что держит в руках Том. Том резко прочистил горло и протянул ему сумку. – Держи, Певерелл, – сказал он, держа ремешок сумки на одном пальце, словно стараясь как можно меньше прикасаться к нему. – Ты оставил это на Трансфигурации. Как и подобает хорошему префекту, я принес ее тебе. – Разве это не должен был сделать один из префектов Рейвенкло? – спросил Гарри, кривя губы. – Я сам вызвался, – ответил Том с приятной улыбкой, которая одновременно была и приятной угрозой. – Понятно, – сказал Гарри с напускной серьезностью. Он наконец протянул руку, чтобы взять сумку обратно. – Что ж, большое спасибо. Надеюсь, ты хорошо провел время, просматривая все, что в ней было. Том улыбнулся еще приятнее и еще более угрожающе. – Я бы никогда не стал рыться в сумке однокурсника. Конечно, это была наглая ложь. Том порылся в сумке, как только остался один. Хорошо он провел время или нет - вопрос спорный, поскольку сумка оказалась не слишком проницательной. По крайней мере, в нем не было ничего такого, чего бы Том уже не знал. Хотя, если бы он заглянул в нее месяц назад, ему было бы очень любопытно посмотреть на клоки шерсти единорога. Но Гарри был таким же эксцентричным коллекционером, как и Том - вором, поэтому если в чьей-то сумке и можно было найти странные предметы, то только в его. Интереснее было то, что Гарри знал его достаточно хорошо, чтобы догадаться, что он вообще будет рыться в сумке. – Да, – сказал Гарри, открывая сумку и проверяя, нет ли в ней недостающих вещей. – Ты очень благороден. – Я префект, – сказал Том, не в силах удержать уголки своего рта от смешного подергивания вверх. – Так и есть. – На мгновение воцарилось молчание: Гарри изучал свою сумку, Том изучал Гарри, а потом Гарри снова поднял на него глаза. – Белое перо? Том быстрыми пальцами достал его из кармана, повторив озорную ухмылку Гарри. – Вот черт, – сказал Гарри, с грустью глядя на него. Он не сделал ни единого движения, чтобы вернуть украденный предмет. – Мое любимое перо тоже. – Я знаю, – сказал Том, кладя его обратно в карман на хранение. – Считай это моей платой за то, что я так бережно хранил твою сумку. Гарри вздохнул, бросил сумку на пол, ничуть не заботясь о том, что в ней находится, и, указав жестом на пустое место рядом с собой, сказал: – Ты можешь остаться. Том посмотрел на остальных членов команды Рейвенкло. Они уже привлекли к себе внимание, в основном со стороны девушек, и Гарри не раз ловил на себе ревнивые взгляды за то, что так легко сходится с Томом. Взгляд на стол Слизерина показал более тонкие проявления интриг и ревности, но не намного. Зависть было так легко использовать против людей. – Полагаю, я могу позволить себе посидеть здесь за одним обедом, – сказал Том, устраиваясь поудобнее на скамейке рядом с Гарри. – В конце концов, я очень беспокоюсь за тебя. О тебе и твоей... тонкой восприимчивости. Гарри фыркнул. – Да, конечно. Будем считать это заботой. Том терпеливо улыбнулся и проигнорировал меньшую, более мягкую часть себя, которая прошептала: – Я действительно забочусь. – Как твое самочувствие? – спросил Том, накладывая себе несколько бутербродов со стола Рейвенкло. Вообще-то, большая часть еды состояла из сэндвичей. И... орехов. А также сухофруктов. – Все это универсальное, – сказал Гарри, заметив взгляд Тома. – И есть можно одной рукой. Даже во время пиров. – Как... причудливо, – сказал Том, настороженно глядя на свой сэндвич. – Так необходимо, – сказал Гарри, жестом указывая на стол. Том проследил за его взглядом, замечая, что Рейвенкло один за другим с раскрытой книгой или пером в руках. – Посмотри на них. Сам Том Риддл сидит за их столом, а они даже не удосужились взглянуть на него. Том сморщил нос от перспективы оказаться под пристальным взглядом кучки прыщавых четверокурсников Рейвенкло, а затем с ужасающей внезапностью кое-что понял. Он перевел взгляд обратно на Гарри. – Ты не ответил на вопрос. Улыбка Гарри приобрела робкий оттенок. – Неужели ты это заметил? Том оценивающе посмотрел на него. – Тебе следовало бы быть в Слизерине, – решил он. – В Рейвенкло твоя тактика отвлечения внимания пропадает впустую. Гарри разразился задыхающимся смехом. – Может быть, в другой жизни, – легкомысленно сказал он. – Гарри, – пробормотал Том. – В чем дело? Гарри вздохнул, пальцем раздвигая виноградины на своей тарелке. – Знания бесплатны, верно? Я так и сказал. Чушь собачья. – Он рассеянно потер лоб, потревожив челку. Том почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда он впервые заметил еще один шрам, потускневший и скрытый волосами. Шрам в виде руны, подумал он, словно кто-то взял нож и вырезал на его лбу руну совило. Все любопытнее и любопытнее. Гарри щелкнул запястьем, выхватывая палочку. Он снова произнес свое маленькое аккуратное заклинание, усиливающее интригу Тома еще до того, как Гарри обратил на него свои смертельно-зеленые глаза. – Сказка о трех братьях, – сказал он, - это история о трех братьях Певереллов: Антиохе, Кадмусе и Игнотусе. Том хмыкнул, очарованный рассказом Гарри. – Когда их мать была молода, она нарушила договор о помолвке с могущественным волшебником, чтобы выйти замуж за человека, которого любила: наследника дома Певерелл. В отместку он наложил на ее кровь проклятие: пусть ни один из сыновей Певерелла не проживет долгую жизнь, пусть они умрут от собственной слабости, пусть познают лишь одиночество, пусть увидят трагедию на своем пути и будут вынуждены радушно ее встретить. Гарри переместился, магия вокруг него практически потрескивала, пока он говорил. – Что касается Антиоха, то ты знаешь эту историю. Его проклятие приняло форму его собственной глупости, и он умер, когда его хвастовство Бузинной палочкой привело к тому, что другой убил его и завладел ею. У него не было детей. Кадмус был проклят за то, что никогда не знал любви. Всегда видеть её... – Гарри протянул одну из своих рук, отчаянно хватаясь, и сомкнул её перед носом Тома. – ... но никогда не иметь ее. Безумно, отчаянно близко, но всегда на шаг позади. Именно поэтому Кадмус попросил у Смерти Воскрешающий камень. – Гарри раскрыл ладонь, и его пьянящие зеленые глаза впились в ладонь – двое предзнаменований смерти в бледном свете зимнего дня. – А третий брат? – спросил Том, удивляясь одышке в собственном голосе. Гарри грустно улыбнулся. – Игнотус шел рука об руку со смертью. Он рос хилым и слабым. Когда он кашлял, его слюна была красной. Когда он прикасался к тебе, его руки были как лед. У него не было ничего - ни обещанного титула, ни обещанного золота - ничего, кроме воли к выживанию. – Гарри сделал паузу, глубоко дыша. – Поэтому, когда он встретил Смерть, он попросил то, что позволило бы ему прожить немного дольше, выжить немного лучше. И именно это он и получил. Том глубоко вздохнул. – Ты... Гарри кивнул. – Третья разновидность проклятия. Это болезнь, название которой никто не знает, проклятие, не имеющее противодействия, болезнь, не имеющая долгосрочного лечения. – Конечно, у каждого проклятия должно быть противодействие, – сказал Том. Гарри покачал головой, откинувшись на спинку скамьи. – Не у этого. – И что же тогда? – спросил Том. – Ты просто... умрешь, не дожив до тридцати лет? Гарри пожал плечами. – Еще пятнадцать лет - это не так уж плохо. Неприемлемо, подумал Том. – Пятнадцать лет. Гарри, мы живем всего пятнадцать лет. Это едва ли... это едва ли полноценная жизнь. Гарри сложил руки на груди, упрямо сдерживаясь. – Все в порядке, Том. Я в порядке. – Это не так, – шипел Том. – Это не хорошо. Ты - не ты. – Не понимаю, как ты мог так подумать, – сказал Том, стараясь быть спокойным и рассудительным. – Это твоя жизнь, Гарри. Гарри сжал челюсть. – Именно. Это моя жизнь. Я знал, на что шел, когда брал эту фамилию, и все равно взял. – Почему ты вообще взял эту фамилию? – спросил Том, удивленный отчаянием, прозвучавшим в его собственном голосе. – Только не говори мне, что это из-за денег? Или, может быть... тайна? – У меня не было другого выхода, – упрямо сказал Гарри. – Это неправда, – прошипел Том. – У тебя уже была фамилия. Ты просто сказал об этом. – Том, – мягко и печально сказал Гарри. – Я не змееуст. – А при чем тут это? – огрызнулся Том, не понимая, что на самом деле означало, что Гарри сказал ему такую вещь. – Ты говорил на парселтанге, – прошептал Гарри, отводя взгляд. – Я не понимаю парселтанг. Том уставился на него. Он никогда не опускался до того, чтобы использовать язык змей в присутствии кого-то из другого Дома. И даже если бы это произошло, он никогда бы не ожидал, что человек, подслушавший его, будет вести себя так, как Гарри сейчас - бесстрастно, как будто он даже не был удивлен. Как будто он не впечатлён, не напуган и вообще ничего не чувствует, кроме, может быть, лёгкой грусти. – Ты не родился Певереллом, – сказал Том, стараясь говорить по-английски. – Это значит, что у тебя другое имя. Это значит, что ты мог бы жить, но ты искупил свою вину смертью. – Ты прав, – прошептал Гарри. – Я не родился Певереллом. Но у меня не было другого выбора. Том зарычал, и от гнева у него пропали слова. Ему нужно было поскорее убраться отсюда, пока он не натворил что-нибудь, что навсегда испортит его репутацию. Он резко встал, перекинул сумку через плечо и бросился прочь, даже не заметив, как пузырь с тишиной Гарри лопнул, и внешний мир утопил его в звуках.

***

Гарри вышел из общежития посреди ночи. Под его рукавом, где никто не мог его увидеть, мягко светилась часть Даров Смерти в форме треугольника. В правой руке он держал тисовую палочку, оставаясь незамеченным даже тогда, когда шел прямо перед гриффиндорским префектом, совершавшим обход. Бесшумно ступая, невидимый и неслышимый даже самой Смертью, он добрался до коридора на седьмом этаже, напротив гобелена с изображением Барнабаса Чокнутого, где трижды прошелся по коридору. Туда, сюда и снова туда. Дверь появилась, и по ту сторону... оказалась знакомая поляна в Запретном лесу, деревья тянулись к небу. Гарри опустился на колени на участок земли, на котором когда-то умер, и впервые позволил себе ощутить всю огромность содеянного. Он скучал по Рону и его легкому юмору. Ему не хватало Гермионы и ее неумолимых знаний. Ему не хватало огня Джинни, таинственности Полумны, тихой храбрости Невилла. Ему не хватало мудрости Ремуса и остроумия Сириуса, объятий Молли и маггловского барахла Артура. Он скучал по тому, как близнецы смехом и светом делали жизнь менее ужасной на его первом пятом курсе. Он даже скучал по острому языку Перси и его строгому характеру, по его строгости, как по привычному слишком маленькому свитеру, который стеснял движения рук, но при этом не давал замерзнуть. Он даже сказал бы, что скучает по Волдеморту, ведь даже Волдеморт был лучше Тома Риддла, который смотрел на Гарри хищными глазами, который отказался от тайной комнаты и крестражей в пользу погони за секретами Гарри. – Так не должно было быть, – прошептал Гарри в пустоту. Если бы только он мог поговорить с кем-то - с кем угодно, кто был бы добрее, мудрее или смешнее его. Они могли бы рассказать ему, что он делает не так, почему ничего не происходит правильно, почему он всегда должен быть тем, кто спасает мир, почему он всегда должен быть тем, кому суждено умереть. Но татуировка камня на коже его левого предплечья насмехалась над ним, ведь точно так же, как он мог творить любую магию, словно держал в руке Бузинную палочку, и исчезать, словно вокруг его плеч была накинута Мантия-невидимка, он мог и призывать к себе духов умерших одной лишь мыслью. Но Воскрешающий камень призывал только мёртвых, а значит, не умершие ещё были недоступны... а все, кого Гарри любил, ещё даже не родились. Кроме Хагрида, но Хагрид был ребенком, который никогда не встречался с Гарри в этой жизни. И, возможно, Дамблдор, но Гарри не был уверен, что любит Дамблдора. Его чувства к бывшему директору школы больше походили на уважение, чем на любовь. – Всегда есть я, маленький Мастер, – прошептала Смерть в нем и вокруг него. – И тебе больше не нужно идти к месту своей смерти, если ты хочешь обменяться парой слов. Холод предшествовал физическому проявлению Смерти, замораживая воздух в лёгких Гарри и делая его дыхание туманным при каждом выдохе. Гарри вдыхал внезапную прохладу, чувствуя странное успокоение от присутствия равнодушного существа, ставшего причиной последних страданий в его жизни. Но опять же... то, что Смерть можно встретить как старого друга, оказалось правдой. И это помогло - больше, чем Гарри хотел бы признать - поднять глаза и увидеть, что Смерть на этот раз надела на Сириуса. Он был одет в боевую мантию, которую носил в день своей смерти, но белую, бесконечно белую, и, возможно, немного серебристую. Волнистые чёрные волосы Сириуса были стянуты в полухвост, высокие скулы были такими же непростительно острыми, как и при жизни, улыбка - такой же тёплой и доброй. – Это не работает, – прошептал Гарри, обнаружив, что ему легко признаться в своих ошибках Сириусу и этому пустому подобию леса. Деревья принимали его слова и держали их среди своих колючих ветвей, сохраняя их в безопасности и тайне в этом придуманном мире. – Конечно, он больше не пытается найти Тайную комнату или сделать крестражи, но что его останавливает? Это я. Я останавливаю его. И когда я умру... Сириус замолчал, когда незаконченное предложение повисло в воздухе между ними двумя. – Если бы я хотел отказаться, – медленно начал Гарри. Он облизал губы. Он сглотнул. – Если бы я хотел поступить наиболее практично и просто... умереть. По-настоящему. И вернуться в свое время, или в свою загробную жизнь, или еще куда-нибудь... Смог бы я? – Можешь. Ты можешь сделать все, что захочешь, – прошептал Сириус после некоторого раздумья. – Но будешь ли ты счастлив? Ты сын своего отца. Ты всегда был храбрым. Ты всегда был таким... добрым. Таким полным света. Так полон любви. Ты - Гарри Поттер. – Гарри Поттер, – повторил Гарри, зарываясь руками в волосы и сворачиваясь калачиком. – Я не Гарри Поттер. Я отказался от этого. От всего, чем я был, чем я буду, от семьи, которая у меня была и будет, - от всего этого я отказался. По прихоти. Ради маленького шанса, что какой-то другой Гарри Поттер, какой-то другой я... – Он сглотнул, и ему стало трудно закончить фразу, но он знал, что должен это сделать. Ведь когда-то он был гриффиндорцем. Он должен был за это держаться. – Я отказался от этого, чтобы другой я мог жить лучше. – Это не совсем так, – сказал Сириус после долгого раздумья. – Правда? Ты теперь тоже Генри Певерелл, этого нельзя отрицать, но ты всегда будешь носить в себе эту частичку себя, пока ты здесь. Все мы - я, Ремус, твои мама и папа - мы с тобой до конца, помнишь? И это еще не конец. – Он замолчал на мгновение, его серые глаза буравили, но в них было понимание. – Мой вопрос все тот же, Гарри. Будешь ли ты счастлив, если сдашься? Гарри закрыл глаза. Это был не вопрос, не совсем вопрос. – Нет. – Тогда продолжай, – сказал Сириус, заставив Гарри задуматься о том, что именно в его жизни пошло не так, что заставило его искать утешения у нежити, переодетой в его крестного отца. – Ты сильный, Гарри. Тебя бы здесь не было, если бы ты не мог этого сделать. Гарри закрыл глаза. – Но Том... – Не будь тупым, – сказал Сириус, широко ухмыляясь. – Разве ты только что не разговаривал с волшебной шляпой о том, насколько вынослив Том Риддл? Гарри глубоко вздохнул, втягивая воздух в лёгкие, и отпустил волосы. – Да, – сказал он. – То есть, это было несколько месяцев назад, но да. Он действительно немного гриффиндорец, не так ли? – Он такой же гриффиндорец, как ты рейвенкловец, я бы сказал, – легкомысленно пошутил Сириус. – Представь мое удивление по этому поводу. Думаю, это просто Лили Эванс в тебе проявилась, да? Гарри бездыханно рассмеялся, не найдя ничего лучшего, чем занять свое тело. – Да. Теперь у меня не только ее глаза, верно? – О, Гарри, – с нежностью прошептал Сириус. – В тебе всегда было гораздо больше от твоей матери, чем просто ее глаза. Я должен был сказать тебе об этом, когда у меня была возможность. Гарри кивнул, не зная, что еще ему следует ответить. Логически он понимал, что это не Сириус, а воспоминания о нем, созданные из всего того, что было в голове Гарри. Но он все равно казался реальным. – Полагаю, это означает, что я должен придерживаться своего плана, – сказал Гарри. – Мой чрезвычайно рейвенкловский план из планов. – Это очень хороший план, – предложил Сириус с наглой ухмылкой. Гарри откинул голову назад, уставившись на воображаемые звезды. – Иногда я действительно задаюсь вопросом, – пробормотал он, – не сошел ли я с ума и не лежу ли в кататонии на койке в больнице Святого Мунго, пока все это происходит в моей голове. – Это реальность, – сказал Сириус с той откровенностью, которую только он мог предложить Гарри. – Но даже если бы это было не так - разве это было бы так плохо, если бы переживания были настоящими? – Может, и нет, – допустил Гарри, слегка улыбнувшись отражению чувств, которые Дамблдор-Смерть предложил ему в ту первую поездку на Кингс-Кросс, сказанную другим тоном и другим голосом. – Думаю, есть что-то, что говорит о важности снов. Гарри должен был знать. Ведь большая часть его жизни была похожа на сон.

***

Вычеркнуть Гарри из своей жизни и продолжать жить так, как он жил до его появления, оказалось проще, чем Том думал. Это не было идеальным возвращением к нормальной жизни - крестражи, например, навсегда утратили свой блеск, а его исследования Тайной комнаты были в лучшем случае посредственными, - но остальное? К этому было легко вернуться. Возможно, но только потому, что Гарри позволил ему это сделать. Он наблюдал за ним - Том знал, что наблюдал, - своими знающими зелёными глазами и упрямой челюстью, стоя далеко-далеко, и в оттенке его глаз и выражении рта читалась боль. Он не вмешивался в процесс ухода Тома, не протягивал ему руку и не объяснял, просто позволял ему держаться от него так же далеко, как это делали все до него. Том игнорировал ту его часть, которая хотела, чтобы он протянул руку. И он тоже мог это сделать, хотя бы потому, что Гарри это позволял. В какую ужасную паутину человечности попал Том.

***

На пятом курсе Тома зима сменилась весной, но листья и почки не принесли в его жизнь ничего нового. Он по-прежнему получал одни "пятерки", но это было не так уж и сложно. Он по-прежнему искал Тайную комнату, но его усилия были в лучшем случае посредственными. Он все еще проводил встречи со своими рыцарями, но это не было похоже на то, что он когда-либо останавливался. Он пытался перестать думать о Генри Певерелле, но и это ему никогда не удавалось. В общем, это был заветный рецепт того самого нестандартного поведения, которое Том обычно так долго вытравливал из себя. Скука делала его поспешным, резким и порой иррациональным... именно так он оправдывал свое присутствие на этом матче по квиддичу, во всяком случае. О квиддиче он говорил часто и с презрением. Как и все виды спорта, он был непрактичен, нелогичен и без нужды опасен, поскольку не давал никаких выгод, которые бы перевешивали его риски. Несмотря на то, что Абраксас был в команде, и несмотря на то, что Абраксас, возможно, был его ближайшим доверенным лицом, Том ходил на игры по квиддичу только тогда, когда это было социально необходимо. Но это была последняя игра сезона, Слизерин должен был победить, а им противостоял Рэйвенкло. Правда, как и в прошлый раз, когда он ходил на игру по квиддичу в этом году, он пришел только потому, что Гарри тоже будет здесь, но и это оказалось разочарованием. Том обследовал трибуны, не обращая ни малейшего внимания на первую половину игры, но не нашел ни одного пятна диких черных волос среди моря синего цвета напротив них. После он с трудом обратил внимание на игру, и это означало, что он, по крайней мере, видел, как Абраксасу сломали руку, когда он пытался поймать снитч в самом конце. И, как уже было сказано выше, было более чем очевидно, что Тому действительно нечем заняться, и он хотел изобразить из себя милосердного и дающего милость лорда, по крайней мере, внешне... поэтому он последовал за командой Слизерина в лазарет и слушал усиленные рассказы Абраксаса о своих страданиях, когда тот одинаково театрально рассказывал как о своем близком промахе с золотым снитчем, так и о той огромной и невыносимой боли, которую он испытал, лишь потерпев неудачу в его поимке. Том выдержал около двух минут этого нытья, после чего решил, что ему нужно как можно быстрее вежливо удалиться... И тут он заметил, что на одной из кроватей в дальнем углу задернуты шторы. Он не был уверен, что именно привлекло его в дальний угол - может быть, это был просто унылый гул голоса Абраксаса, а может быть, что-то более великое, более волшебное, что-то очень похожее на судьбу, - но это привлекло его, и он пошел. Он проскользнул незаметно для своих товарищей по Слизерину, но задернутый занавес заставил его задуматься: наконец-то включилось какое-то запоздалое моральное восприятие и подсказало ему, что шпионить за людьми - это неправильно. Но Том никогда не был приверженцем морали - даже своей собственной, - поэтому в конце концов он отдернул занавеску. Это был Гарри. Конечно, это был Гарри. Гарри был невысокого роста, но он не стремился выглядеть маленьким. Однако сейчас он выглядел маленьким, закутавшись в отбеленные простыни лазарета, и спал так мирно, что его можно было принять за мертвого. На мгновение Том испугался, что он мертв, но его грудь все еще вздымалась и опускалась, хотя и судорожно. Волосы откинулись со лба, обнажив бледный шрам в форме молнии, а воротник пижамной рубашки был оттянут в сторону, открывая еще один шрам на ключице - он был похож на шрам от клыков змеи. – Я не змееуст, – как-то сказал Гарри со странной грустью на лице. Была ли эта эмоция... результатом того, что его чуть не убила змея? Это было нелепое предположение. На его лице не было ни страха, когда он говорил это, ни страха, когда он слышал, как Том говорит на змеином языке. Но ведь это был Гарри. Странный Гарри, с его полу-сформированными палочками и смертоносными глазами. Это был Гарри, который говорил о Дарах Смерти так, словно они были настоящими, и который даже сейчас упрямо шёл к своей смерти, не заботясь ни о чём на свете. Это был Гарри, который любил квиддич, который провел финальный матч и победу своего Дома над соперниками здесь, на больничной койке. – О? – раздался голос, и Том повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на мадам Фостер, которую ему не доводилось видеть лично, но которую он знал как матрону школы. Она остановилась у изножья кровати Гарри, держа в руках несколько склянок с зельями. На мгновение она непонимающе уставилась на Тома, затем моргнула и тепло улыбнулась. – Простите меня, молодой человек. Вы меня напугали, вот и все. Я никогда раньше не видела здесь посетителей мистера Певерелла. Том начал было говорить, что он здесь вовсе не из-за Гарри, но остановился. – Никого? – спросил он. – Никого из его соседей по дому? – Никого, – уточнила мадам Фостер, ставя охапку зелий на прикроватную тумбочку Гарри, предположительно на то время, когда он проснется. – Боюсь, он ужасно одинок. Иногда просто чудо, что он вообще добирается сюда, когда он в таком состоянии. Том задумался, что же на самом деле означает это состояние. Спящий? Бледный? Почти мертвый? – Вы будете здесь еще какое-то время? – спросила мадам Фостер. У кровати Гарри стоял пустой стул. На прикроватной тумбочке не было ни цветов, ни коробок конфет. Никто не знал, что он здесь. Никого не волновало, что он тихо умирает. Интересно, сидели бы люди у постели Тома, если бы их положение изменилось на противоположное? Он чувствовал, что люди, возможно, навещали бы его, но ни одно из его знакомств не было построено на такой непостоянной вещи, как дружба. Они строились на силе, на том, что Том добывал и за что боролся на протяжении многих лет. Стал бы Абраксас сидеть у его постели, если бы Том заболел? Скорее всего, нет. А Гарри? – Нет, – сказал Том. "Я просто хотел убедиться, что с ним все в порядке, вот и все. – Я скоро уйду. Мадам Фостер поджала губы, но не стала настаивать. – Хорошо, дорогой. Приходи в другой раз, возможно. Извини меня, пожалуйста. Она ушла, собираясь заняться Абраксасом и его рукой, но Том не желал идти следом, не желал отводить взгляд. Он вспомнил мимолетную, почти бессмысленную и быстро отброшенную мысль, которая возникла у него, когда Гарри рассказал ему о своем состоянии. Только не ты. Не то чтобы Тому была чужда смерть. Он видел ее и раньше и никогда не был настолько обеспокоен, чтобы беспокоиться, пока речь не шла о его собственной смерти. Но смотреть на кого-то другого и думать, что это не ты, стоять сейчас здесь и обнаруживать, что не в силах пошевелиться, - это было нечто иное. Легко было вернуться к нормальной жизни, когда состояние Гарри было всего лишь некой абстрактной, но ужасной вещью, которую он сам с собой сделал. Было легко вычеркнуть Гарри из своей жизни, потому что Гарри позволил себя вычеркнуть. Но что бы это ни было, оно было настоящим. – Ладно, – яростно прошептал Том, стоя у кровати мальчика, который не мог его слышать. – Если ты не хочешь этого делать, то это сделаю я. Он вышел из лазарета, даже не оглянувшись на того, ради кого он туда пришел, и решительно направился в библиотеку Хогвартса.

***

Том так и не вернулся к разговору с Гарри. Да и не нужно было, уверял он себя. Они не были настоящими друзьями. Они вообще никем не были, просто Гарри был загадкой, а Том - вором, склонным к странным вещам, и это означало, что их пути на какое-то время пересекались. Но Гарри мог быть загадкой на расстоянии вытянутой руки, а Том никогда не был торопливым вором, поэтому им не нужно было разговаривать. Они и не разговаривали. Он не мог сказать, почему. Он и сам не знал, почему. Но он часто думал о втором брате из рассказа Гарри, о том, кто так и не смог познать любовь. Он задавался вопросом, может быть, это и есть настоящее проклятие.

***

План Гарри, после того как он попал в Хогвартс, состоял из трех основных частей. Первый и самый важный шаг - крестражи. Этот шаг тоже прошел на удивление удачно, особенно если учесть, что Гарри пошел на рискованную авантюру. Он понимал, что он слишком ничтожен, чтобы убедить Тома отказаться от этой затеи. Но он также знал, что Волдеморт и, соответственно, Том Риддл не любят ничего, кроме игры во власть, так что именно это Гарри ему и предоставил. Он продемонстрировал свои знания, намекнул, что у него их гораздо больше, и понадеялся, что этого будет достаточно, чтобы убедить Тома обратиться к нему хотя бы ещё раз. Дальше оставалось только как можно тоньше нанести удар туда, где, как он знал, будет больнее всего. Том Риддл был самодостаточным человеком. Он сам научил себя всему, что сделало его Темным Лордом. Он выбрал свое имя, он выбрал свой облик, он выбрал то, что люди знали и не знали о нем. Он никогда бы не сделал того, чего не считал нужным. Во всяком случае, Гарри на это надеялся. Вторая часть плана была не столько планом, сколько полубезумной мыслью. Не дать ему открыть Тайную комнату. Поскольку Гарри был уверен, что привести Тома Риддла в Тайную комнату в любом качестве - значит предложить ему открыть ее, он знал, что не сможет подойти к ней так же, как к крестражам. Тайная комната не была для Тома академическим любопытством, это была семья. И Гарри, как никто другой, понимал, что значит это слово для того, кто вырос без семьи. И Гарри, как никто другой, понимал, что значит это слово для тех, кто вырос без него. Поэтому он выбрал другой подход: наблюдение. И после нескольких впустую потраченных дней и ночей, проведённых в невидимости у туалета для девочек на втором этаже, ему стало ясно: что бы Том ни сделал, чтобы найти комнату... скорее всего, это началось с книги, а не со случайного исследования замка. Это должно было быть очевидно, учитывая, что он уже отметил, что Том Риддл был, пожалуй, единственным человеком, которого он когда-либо встречал, который мог соперничать с Гермионой по количеству часов, проведенных в библиотеке. Поэтому Гарри тоже вернулся в библиотеку. Примерно в это время Гарри заметил, что Том больше не ищет Тайную комнату. Это не по плану, в панике подумал Гарри, когда увидел книги о семье Певерелл. В принципе, я могу с этим смириться, была его вторая мысль. И это было правдой. Это была та самая безумная эволюция его первоначального плана, которая, как он считал, всегда была его особенностью во время мозговых штурмов, проводимых им, Роном и Гермионой. Их работа заключалась в том, чтобы быть разумными, а его - в том, чтобы украсть из школы стадо фестралов и вместе со своими друзьями пролететь через всё Соединённое Королевство, чтобы проникнуть в Министерство магии. И эта новая идея... была не так уж плоха, подумал Гарри. Возможно, она была даже лучше, чем его первая идея. Именно так Гарри оказался в толпе счастливых семей на платформе после того, как их всех отпустили из Хогвартса на лето. Сейчас он не был невидимкой, хотя вполне мог бы им быть, благодаря определенной анонимности, которой он наслаждался в 1942 году и которой никогда не испытывал в своей первой жизни. Его почти никто не замечал - ни в Хогвартсе, ни здесь, а тот, кто обычно замечал, был занят тем, что пытался придать случайный вид тому, что он задерживается, для всех своих богатых чистокровных последователей. Гарри было интересно, как это обычно происходит с Томом Риддлом. Было ясно, что никто не приехал за ним с вокзала. Поймает ли он такси до Вула? Бывает ли у него возможность уехать с другом, как у Гарри с Уизли? Когда он был младше, забирал ли его домой учитель? Вряд ли, прошептала та часть Гарри, которая до сих пор не перестала обижаться на всех взрослых за то, что они оставили его у Дурслей. Профессора Хогвартса никогда не принимали такого личного участия в жизни своих учеников. Единственным исключением был Ремус - и то потому, что он дружил с моим отцом. Платформа значительно очистилась, осталось лишь несколько затянувшихся разговоров. Все богатые друзья Тома ушли, а это означало, что пришло время. Все было бы гораздо проще, если бы они по-прежнему оставались друзьями. Или кем бы они ни были, подумал он, поскольку друзья - не самое подходящее слово для них и никогда таковыми не станут. Том чуть сдвинулся с места, когда Гарри приблизился, наконец, заметив его присутствие. Его плечи распрямились (хотя он и не смог сгладить чувство поражения - как много себя он потерял с крестражами, в самом деле...), голова повернулась, и он приятно улыбнулся Гарри. Он почти никогда не улыбался искренне, но это была самая неудачная попытка правдоподобной улыбки, которую Гарри когда-либо видел. – Певерелл, – жестко поприветствовал его Том. Гарри поборол желание вздохнуть или поерзать и, остановившись, крепко обхватил рукой ручку своего чемодана. – Риддл, – ответил он через мгновение. – Ждешь кого-то? – спросил Том, голос которого звучал вполне приятно, если не обращать на него внимания. Гарри был внимателен. В какой-то мере он мог бы, учитывая то, что он прошел через все трудности путешествия во времени только ради него. Он знал, что Том сейчас не настолько отстранён и незаинтересован в нём, как притворяется. Он видел книги, которые тот читал о кровных проклятиях. Гарри напомнил себе, что не зря когда-то был гриффиндорцем. – Тебя, я полагаю, – сказал Гарри. Том уставился на него. Хорошо, подумал Гарри, что Том оступился и заговорил при нем на парселтанге. Это упростило ситуацию, ведь они не были друзьями. Или кем бы они там ни были. – Меня, – ровно повторил Том. Гарри усмехнулся, вспомнив, как Том поссорился с ним из-за того, что тот делал именно такое эхо. Он подумал, не специально ли Том использует эту тактику сейчас - в отличие от Волдеморта, он редко делал то, что не собирался делать. – Я так и не отплатил тебе за то, что ты пригласил меня на вечеринку к Слизнорту, – медленно произнес он. – К чему ты клонишь? – спросил Том, внезапно насторожившись. Гарри устремил взгляд в сторону. – Каждый хороший чистокровный помнит всю свою родословную. – Я думал, ты не чистокровный. – Нет, но я хочу, чтобы люди думали, что я чистокровный, – сказал Гарри. – Большинство людей, я имею в виду. Поэтому не стоит удивляться, что я выучил свою родословную. Мое семейное древо. И некоторые другие родословные тоже, просто чтобы быть в курсе. Том молчал, и Гарри воспринял это как приглашение продолжать. – В Британии есть только один род, который обладает способностью к парселтангу. Довольно печально известная, с хорошо задокументированной историей. История, которая заканчивается только в одной семье. Гонты". Том дышал медленно, но пылко, как показалось Гарри. Как будто... как будто он давно забыл дышать и теперь втягивал воздух так отчаянно, но так тихо, как только мог. Это не было свойственно только Тому Риддлу - Гарри ясно помнил, что так поступал и Волдеморт. – Гонты уходят все дальше и дальше, – продолжил Гарри. – До самого Кадмуса Певерелла. – Наконец он посмотрел на Тома. – Риддл - не волшебное имя. Ты называешь себя полукровкой, и я не вижу причин, по которым твоя мать не могла быть Гонтом. Я, собственно, этого и ожидаю. Это значит, что кое-что из моей истории - это и твоя история, и у меня есть место, где ты можешь узнать о ней, если тебе это интересно. Этого оказалось достаточно, чтобы нарушить каменное молчание Тома. Этого оказалось достаточно, с удовлетворением отметил Гарри, чтобы удивить его. – Ты действительно приглашаешь меня к себе домой? – спросил Том. – Мы уже несколько месяцев почти не разговаривали. Гарри пожал плечами. – Это большой дом, – сказал он. – Много комнат. Если я очень постараюсь, то вряд ли увижу тебя. – Тогда... на какой именно срок ты меня туда приглашаешь? – Сколько хочешь, – сказал Гарри, внимательно взглянув на Тома. Он хорошо относился (где термин «хорошо» был спорным, поскольку опыт, похоже, указывал на изрядное количество преследований и попыток шантажа) к людям, таинственным образом знающим что-то о нем, тогда как известные вещи были магическими, а это означало, что Гарри не должен пусть он знает о приюте. Даже если бы у него было более чем достаточно доказательств, чтобы сделать вывод: что какими бы ни были условия жизни Тома, они не были хорошими. – Послушай, – сказал он, поправляя сундук, словно собираясь уходить. – Это не обязательно должно быть сегодня.Или вообще, если уж на то пошло. Но я все равно хотел предложить, хорошо? Гарри повернулся и успел сделать два шага в сторону, как его схватила рука за запястье. С такими навыками манипулятора мне действительно следовало быть в Слизерине, самодовольно подумал Гарри. – Почему ты предлагаешь? – резко спросил Том. – Что ты с этого получишь? Гарри победно улыбнулся. – По-моему, более важный вопрос - что ты от этого получишь? И ответом на это было все: место, где можно быть своим вне Хогвартса. Связь с семьей, пусть и далекой. Возможность провести лето в окружении магии. Последний шаг плана Гарри заключался в том, чтобы оставить для Тома Риддла что-то постоянное. Что-то, что, как он надеялся, сможет хоть немного облегчить боль от изгнания, которая, как никто другой, знал Гарри, никогда не проходит. Лицо Тома исказилось. Он не хотел соглашаться, не зная предполагаемых скрытых мотивов Гарри. Но и отказываться он тоже не хотел. – Только день, – сказал Том, в конце концов. – Только остаток сегодняшнего дня. Гарри усмехнулся. Примечания к концу главы: – В одном из моих любимых фиков о ГП Джеймс воплотился в жизнь через пару месяцев после Годриковой Впадины и был вынужден разбираться с возникшей неразберихой в Гринготтсе. Там была сцена, где он трансфигурировал пачки пергамента в хрустальный графин и набор бокалов, что послужило вдохновением для этой викторины по Трансфигурации, хаха. Я думаю, что фик называется It's getting hard to be someone (but it all works out) автор: soopsiedaisies, если кто-то из вас хочет проверить его. Я очень хорошо понимаю, почему канонный Гарри потерял способность говорить на парселтанге с удалением крестража, к сожалению, мне было очень грустно. Но! Это сработало очень хорошо для того, что я хотела в этом фике, что несколько иронично... – Если вам интересно и/или вы хотите получить разъяснения по поводу контекстных подсказок, данных до сих пор, то Гарри обладает Дарами Смерти, вложенными в его душу, даже если у него нет физических предметов. Дары продолжают нормально действовать на того, с кем они в данный момент находятся, но Гарри также несет их магию с собой, куда бы он ни пошел. Татуировка на его предплечье, появившаяся в тот момент, когда он это сделал, будет светиться от того, к какому Дару он сейчас обращается. При повторном объединении дары не образуют нового Мастера Смерти. Как однажды сказала Смерть, Мастер Смерти всегда начинает как Гарри Поттер. – В этом есть что-то очень впечатляющее, когда смотришь, как кто-то умирает медленно, а не быстро, и я представляю, что это еще хуже для того, кто боится смерти так же сильно, как Том. P.S. Есть предположения, почему Гарри случайно носил с собой семь камней? У меня есть ответ, но мне интереснее, что думаете вы, ребята.