бар

Всегда кажется, что нас любят за то, что мы хороши. А не догадываемся, что любят нас оттого, что хороши те, кто нас любит.

Лев Николаевич Толстой

            — Чон Чонгук, задержитесь, пожалуйста, — громко окликает преподаватель собравшегося быстро улизнуть парня, который, покрепче обхватив лямку своего кислотного рюкзака, с удрученным вздохом останавливается, пропуская вперед себя остальных студентов. Его друг, Ким Сокджин, понятливо поджимает губы и, кинув последний взгляд на относительно молодого доцента, ведущего у них тележурналистику, направляется к выходу, потому что пары уже закончились, а ждать Чонгука, прогулявшего практически две недели, — гиблое дело. Тем более, что Джин на него все еще обижен из-за того, что тот так и не раскрыл свое пребывание в баре, будто это и в самом деле являлось каким-то чрезвычайно важным секретом. Чонгук подходит ближе к преподавательскому столу и, надув пузырь из жвачки, которую держал во рту всю лекцию, внаглую лопает его прямо перед лицом доцента, который на данную провокацию не ведет и бровью. Если бы Чон решил провернуть подобное с кем-то из преподавателей «старой закалки» — ему было бы очень и очень плохо. Однако Ким Намджун спокоен и собран. Он опускает взгляд на ведомости, лежащие в аккуратной папке, и находит там имя интересующего его студента, у которого практически все семинары, не считая последних пропущенных, закрыты на хорошие оценки. Сама колонка выделена зеленой пастой — это тайный шифр среди всех преподавателей, которые таким образом помечают наиболее перспективных журналистов. Чонгук, как бы это ни было странно с его отношением к учебе, находился среди них. Ким Намджун вновь смотрит на парня, важно скрестившего руки у груди, и сам ставит локти на стол, упираясь подбородком о выставленные ладони. Специально выдерживает паузу, видя, как студенту хочется поскорее смыться отсюда, но продолжает играть с его терпением, чтобы тот задал вопрос первым. — Что вам нужно? Так и происходит. — Я пока не готов отрабатывать ни пропущенные лекции, ни занятия, — добавляет Чонгук, вновь не выдержав ответной тишины. Ким Намджун только хитро улыбается, поощряя говорить еще: — Можно идти? — Я закрою глаза на ваши пропуски, — наконец произносит доцент, наблюдая за секундной радостью, вспыхнувшей на чужом лице. — Даже более того — уберу их из ведомостей, чтобы деканат лишний раз не рвал себе волосы на голове в попытках заставить вас учиться. — Но вы что-то хотите от меня? — понятливо спрашивает Чонгук, потому что такое снисхождение от преподавателей за просто так не дается. Им всегда нужно что-то взамен, и хорошо, что это Ким Намджун, потому что любой другой содрал бы три шкуры с бедного студента, прогулявшего много пар. А с этим доцентом хотя бы можно договориться и обойтись малой кровью. — Статьи, — отвечает тот, вызывая невольную усмешку на лице парня, который демонстративно закатывает глаза, готовясь отказаться от не-заманчивого предложения. — Публикуете три отменных статьи, и автомат по экзамену вам гарантирован. — Вам-то какая выгода от этих статей? — Вклю́чите меня в соавторы, — поясняет Намджун. — Кроме того, они будут конкурсными, и за победу организаторы готовы дать щедрую награду, — заговорщическим тоном продолжает он и, предвидя следующий вопрос, говорит: — Эти деньги будут вашими, — Чонгук в ответ скептично приподнимает брови. — Видите ли, для дальнейшего карьерного роста мне нужны только публикации. — И вы решили восполнить их недостаток за мой счет? — точнее, наживиться на труде студентов. Излюбленная схема неудачных деятелей науки — приписывать себе то, что сделано руками подопечных, выдавать за собственные достижения и тем самым получать новые ученые звания. Чон, на самом деле, ничего против этого не имеет: каждый «крутится» как может, а попавшиеся на чужую уловку студенты — сами виноваты. Сокджин, например, не имеет ни соавторов, ни кураторов: от и до пишет работы сам, не желая делиться своим трудом с остальными, даже если это его преподаватели или друзья, обещающие денежные горы за одно лишь упоминание имени. — Да, — подтверждает свои истинные намерения Намджун, не видя в этом ничего плохого. Кто виноват в том, что система требует от него количества и качества в сжатые сроки? — Конечно же, все конкурсные взносы за мой счет. Как и моя непосильная помощь в любых вопросах. Об этом можете не волноваться. — Почему бы вам не предложить это Ким Сокджину? — все же спрашивает Чонгук, даже не с вызовом, а наоборот, из чистого любопытства. Ведь уверен в том, что его друг напишет быстрее и качественнее, чем он сам, потому что действительно горит этим делом и хватается за любую возможность. — У него успеваемость гораздо лучше моей, да и опыта больше. — Ким Сокджин.. — подозрительно усмехается Намджун, проводя ладонью по волосам. — Вы и сами понимаете, что он никогда на такое не согласится. Не любит делиться. — Вы говорили о конкурсах… но ведь он тоже в них участвует? — Не могу этого знать, — пожимает плечами доцент, а после, немного сузив глаза, добавляет: — Боитесь проиграть ему? Чонгук демонстративно кривится — его явно задело данное предположение, но еще больше — подстегнуло. Им так легко управлять, грех этим не воспользоваться. Ким Намджун пребывает в восторге от его юношеского максимализма и ведо́мости, свойственной людям его возраста. Стоит чуть-чуть надавить в нужную сторону, и Чонгук готов с боем бросаться в самое пекло. — Не пытайтесь посеять раздор между нами, — говорит он, не сдержав недовольного хмыка. — Это значит?.. — Я согласен. Три отменных статьи. Все деньги — мне, все лавры — вам. Кушайте, не обляпайтесь. Намджун усмехается, услышав последнюю фразу, и протягивает ладонь для того, чтобы скрепить это соглашение рукопожатием. Однако Чонгук, скептично на нее посмотрев, демонстративно достает изо рта жвачку, потерявшую свой вкус, и, сделав из нее маленький шарик, бросает прямо в рядом стоящую урну. Руку приходится убрать. Парень приподнимает уголок губ и отвешивает саркастичный низкий поклон, прежде чем развернуться и напоследок произнести: — Критерии пришлите мне на почту. Он уходит, оставляя преподавателя в смешанных чувствах из-за собственной наглости и неумения себя вести, а еще — из-за воспоминаний о той самой почте, которая содержит не привычные имя-фамилия-собака-точка-ком, а всякую нецензурщину, ломающую язык. Ким Намджун наперед думает о том, чтобы в дальнейшем все статьи отправлять со своей рабочей и ни в коем случае не подпускать к этому самого Чонгука, который при всем своем таланте продолжает оставаться той еще пубертатной неисправимой язвой. Парень покрепче перехватывает лямку рюкзака и, насвистывая придуманную мелодию, спускается по главной лестнице, минуя поворот налево, ведущий к факультету современной музыки. Столовая находится совсем в другой стороне, хотя по пути Чонгук невольно тормозит, заглядываясь на неприступные двери, открыть которые для него может только Юнги. Его-то как раз-таки Чон и ожидает сегодня встретить, потому что ни уговоры Сокджина, ни угрозы директора не имели такого воздействия на его желание вернуться к учебе, как единственное сообщение от Юнги с лаконичным: «Вылетишь из университета - не выиграешь конкурс». На этом мозги мгновенно встали на место, и Чонгук неожиданно вспомнил о том, что ему еще есть ради чего оставаться в этом треклятом месте — из-за шанса вытянуть «Золотой билет», который, вполне возможно… Но не стоит загадывать наперед, чтобы не тешить себя ложной надеждой. Чонгук просто постарается выложиться на полную, а затем — не станет жалеть. Столовая представляет собой сплюснутую коробку, практически прозрачную из-за обилия широких окон. Места возле них являются излюбленными для студентов, ведь там можно без зазрения совести покурить, не боясь, что сработает пожарная сигнализация. По этой причине в холодное время года, когда всем не особо хочется выходить на улицу, в столовой становится практически не протолкнуться, на что, впрочем, их многоуважаемое руководство предпочитает закрывать глаза: выручка за проданные продукты сама себя не сделает. Студенты между собой прозвали столовую «гардеробом», ведь из-за вечно распахнутых окон зачастую приходится забирать верхнюю одежду из настоящей гардеробной, находящейся на одном из нижних этажей, и надевать ее на себя только ради того, чтобы спокойно пообедать, не дрожа из-за сквозняков. Чонгук себя этим не утруждает, когда вальяжно заваливается в «гардероб» в надежде найти здесь Юнги, который хоть и предпочитает находиться в более отдаленных и закрытых местах, однако все равно из раза в раз возвращается в столовую, ведь ее атмосфера способна приманить даже его. Чон останавливается на пороге, обводя взглядом все столики, которые условно поделены на три факультета: писателей, художников и музыкантов, предпочитающих не пересекаться между собой. Однако он все равно не может отыскать среди всех знакомую мятную макушку, из-за чего в досаде прикусывает нижнюю губу, думая, что зря задержался в университете дольше положенного. И эта его заминка привлекает внимание факультета, сидящего правее всего: вначале его замечает один из однокурсников с потока, после — часть знакомых со старших курсов и позднее всего — его обожаемые младшенькие, которым он помогает по доброте душевной, делясь какими-то своими конспектами и файлами. Почему-то его появление в дверях столовой вызывает бурный всплеск активности: шум со стороны журналистов-литераторов перебивает всех остальных. Чонгук наконец освобождает проход и с полным непониманием, отобразившемся на лице, направляется в сторону своего факультета, который, видя его приближение, начинает громко аплодировать и даже свистеть. Слышатся громкие выкрики: «Блудный сын!», «С возвращением в альма-матер!», «Чертов везунчик!». Парень растягивает губы в улыбке, довольный устроенным представлением, и умудряется несколько раз поклониться и даже послать воздушные поцелуи особо активным журналистам, которые на его игру заходятся в безобразном смехе. Чонгук всегда знал о том, что был относительно популярен на своем факультете, но чтобы настолько… это и вправду забавно. Пробираясь через шумные столики, он умудряется выцепить взглядом Юнги, который, засунув в уши наушники, ни на что не обращает внимания. Мин сидит на подоконнике со стороны журналистов, наплевав на все негласные правила, и что-то очень увлеченно пишет в простом черном блокноте. Чонгук подбирается к нему со спины, кладя ладонь на плечо, и тут же обходит по кругу, чтобы не пугать больше положенного. Юнги удивленно вскидывает голову и тут же тянется к телефону, чтобы отключить музыку, на что Чонгук слабо улыбается — маленький, но приятный жест. — Да ладно, — тянет Мин, убирая ноги вниз, чтобы освободить место для Чонгука, который в ответ благодарно кивает и буквально падает рядом. — Отбросил идею с исключением? Парень задумчиво осматривается по сторонам, подмечая, что из-за колонны в центре помещения это окно кажется более уединенным, чем все остальные. К тому же, оно находится практически в самом углу, а потому Юнги может беспрепятственно скрываться здесь ото всех, при этом имея возможность самому наблюдать за происходящим. Впрочем, Мин этим совсем не пользуется: Чонгук еще на подходе к нему заметил, что тот писал если не музыку, то стихи к ней. Остальные люди в этот момент вряд ли его интересовали. — Так уж и быть, — кивает в ответ Чон. — Выжму из этой шарашкиной конторы по максимуму. — Хороший настрой, — Юнги выставляет большой палец вперед в жесте «отлично» и затихает, не решаясь продолжить свое дело в присутствии барабанщика, который не особо отвлекает, просто сам Мин привык предаваться вдохновению в одиночестве, не нуждаясь ни в помощи, ни в советах. — Поделишься? — Чонгук, не имея ни малейшего понятия о субординации, указывает в сторону отложенного блокнота и тянется к нему, не встречая сопротивления. Парень наскоро пролистывает его, подмечая, что это просто какой-то поток разных несвязных мыслей, зачастую перечеркнутых жирной пастой, и взглядом останавливается только на последней странице, внимательно вчитываясь в текст. Юнги задумчиво следит за его реакцией, не решаясь сказать о том, что любой другой за подобное посягательство в личные записи уже давно летел бы дальше, чем видел. К Чонгуку странным образом это не относится — ему Юнги готов показать частичку своего творчества, потому что уверен в том, что Чонгук способен оценить этот жест по достоинству. У парня слишком щепетильное отношение ко всему, что так или иначе связано с музыкой. — Смотри, — барабанщик нагло выхватывает ручку из пальцев Юнги и что-то активно исправляет в уже готовом тексте. Мин на это хмурит брови, невольно думая о том, что поторопился с выводами. — Здесь.. и здесь! — тем временем продолжает Чонгук, игнорируя его замешательство. — Если добавить вот эту рифму, — парень буквально тычет блокнотом в лицо, — то текст как будто бы станет лучше? Юнги скептично смотрит на выведенные в спешке каракули, внимательно перечитывает их несколько раз, сравнивая с изначальным вариантом, и мысленно пытается наложить написанное Чонгуком на ту музыку, которая в последние несколько дней крутится в голове. Получается очень даже сносно — не совсем то, что Мин хочет видеть по итогу, но уже лучше, чем было до. Он, чуть сузив глаза, бросает довольный взгляд на барабанщика, в нетерпении ожидающего его вердикта, мягко отбирает у него свой блокнот, чтобы в тянущей тишине спрятать тот в свой рюкзак, и одним кивком указывает в сторону выхода. Чонгук досадливо ежится, ведь надеялся минимум на похвалу, а максимум — на восхищение собственными способностями, которым только предстоит раскрыться… и Юнги этому поспособствует. Он хитро улыбается, пока пересекает столовую, и спиной чувствует, как Чонгук нехотя следует за ним, еще не подозревая, куда его ведут. А ведут в святую святых — в крыло факультета современной музыки, где Чон уже неоднократно бывал, однако не имел свободного доступа ни к помещениям, ни к стоящим там инструментам. Юнги раскрывает перед ним двери и, сказав подождать, скрывается в одной из рабочих комнат, где хранит личные вещи. Затем выглядывает оттуда и, словно фокусник, показывает зажатую в пальцах проходную карточку. — Как ты?.. — Чонгук тут же выхватывает ее из протянутой руки, не дожидаясь разрешения, ведь и так понимает, что этот пропуск предназначается именно ему. — Потерял один из наших студентов, — Юнги просто пожимает плечами, начиная спиной двигаться в глубь коридора, который заканчивается репетиционным залом — тем самым, где стоит та самая барабанная установка, которая так сильно приглянулась Чону в первый раз. — Я сделал ему новую, а эту не стал блокировать. — За это могут исключить, — с заманчивой улыбкой тянет Чонгук, пряча карточку в потаенный кармашек рюкзака. — Тебе ли этого бояться? — хитро усмехается Юнги. — Не хотелось бы, чтобы ты из-за меня подставлялся. — Университету, конечно, не терпится от меня избавиться, но не таким способом. Юнги выставляет ладони назад, чтобы толкнуть стеклянные двери, тем самым оставляя на них свои следы, и проходит к центру, поворачиваясь спиной к Чонгуку. Теперь он может наблюдать за парнем через отражение в зеркале: тот бросает рюкзак прямо на глянцевый пол и не отказывает себе в удовольствии ударить по нему носками кед. Создаваемый звук разносится по всей аудитории благодаря хорошей акустике, что вызывает у Чона, имеющего чуткий слух, щекотливые мурашки. Он проходится туда-сюда вдоль всего зала, глазами перебирает то стоящие вокруг инструменты, то шкафы, заполненные нотными тетрадями, и наконец останавливается у барабанной установки, вновь взирая на нее словно на седьмое чудо света. — Ты можешь, — благосклонно произносит Юнги, отметив чужое замешательство. — Могу? — Здесь никого нет. — Но все сбегутся на шум.. — Будоражит, правда? — Мин тянет губы в лисьей ухмылке, подначивая нарушить установленные непонятно кем правила. По его скромному мнению, это — кощунство — не давать играть на инструменте, превратив его в красивый предмет мебели. Разве его ценность не повысится просто от того, что им воспользуется будущая звезда? — Отказываешься? Чонгук упрямо мотает головой из стороны в сторону и, найдя в шкафах безумно дорогие и буквально легшие в руку палочки, крепко сжимает их, прежде чем вновь вернуться к установке и, глубоко вздохнув, сделать шаг вперед. На ступеньку, которая ведет к постаменту, где и стоят барабаны. — Я ненадолго. Вечером меня ждут на ужин. — На ужин? — Директору очень не терпится поделиться своими кулинарными изысками. Юнги в ответ только хмыкает. Он внимательно следит за действиями парня, подмечая легкую дрожь его тела. Мысль о том, что Чонгук так трепетно относится ко всему, связанному с музыкой, дарит какое-то теплое ощущение где-то внутри. Он слишком наивен в собственном увлечении и в этом заключается секрет его успеха. Такая отчаянная отдача делу всегда обращает на себя внимание, а за ним — и невольное восхищение. Юнги стал одним из тех, кто попался в эту ловушку. И, черт возьми, он об этом ни капли не жалеет. Чонгук аккуратно присаживается на мягкий круглый стул, регулирует его под собственный рост и замирает, оглаживая взглядом то чудо, которое он намерен в ближайшие секунды буквально испытать. В голове крутятся сотни ритмов из заслушанных до дыр песен, однако парень из-за волнения не может остановиться на чем-то одном. Он помнит о том, что ему необходимо быть настолько тихим, насколько это в принципе возможно на барабанах, а еще о том, что Юнги должен остаться приятно удивленным. Впечатлить его — сложная, но не невыполнимая задача. Особенно когда тот внимательно следит за каждым нервным движением палочек, прокручиваемых в пальцах. Слышится первый осторожный удар. А после — смешок со стороны самого Юнги. Чонгук начинает отбивать простенький ритм всем знакомой мелодии, при этом умудряясь ухмыляться собственной шкодливой выходке и ненароком поглядывать на одинокого слушателя, который пытается скрыть смех за приставленной ко рту ладонью. Этот парень… так бездарно потратить чуть ли не единственную возможность сыграть на казенных барабанах — это надо умудриться. Хотя Чонгук выглядит до того счастливым и беззаботным, сверкая своей белозубой улыбкой, что его не хочется прерывать. Юнги может позволить ему подурачиться еще каких-то пару минут… Вряд ли к нему — к мальчишке, который в этой жизни испытывал только лишения, — кто-то был настолько же добр. И Мин по этой причине делает для него то, чего сам никогда не получал. Поддерживает.