бар

Странно, мы сидели молча, лицом друг к другу, и у меня возникло ощущение, уже не в первый раз, какой-то необъяснимой близости, не любви, не симпатии, нет. Но соединенности судеб. Словно потерпевшие кораблекрушение на клочке земли... нет, на плоту... вдвоем. Против собственной воли, но — вдвоем. Вместе.

Джон Фаулз. Коллекционер

            Ким Намджун наконец-то присылает письмо с рядом критериев и перечисленными темами для статьи, оставляя это на выбор своего подопечного. Доценту не так принципиально, о чем станет писать Чонгук, хоть тот и может выкинуть нечто неожиданное, но главное — чтобы оно сработало, и они оба заняли хоть какое-то призовое место. Конечно, тягаться с Сокджином, участвующим в тех же писательских конкурсах, Чон не будет. Даже не из-за их дружбы — во многом из-за того что у него нет большого опыта и «не набита» рука. Чонгук все это с лихвой компенсирует своей незаурядной творческой личностью и наличием четкой цели. Кто станет отказываться от возможности без лишних проблем закрыть низкие баллы и пропуски? Вот и барабанщик, еще раз все обдумав, вынужденно взял на учебу старенький потертый ноутбук вместо полюбившейся гитары. Кислотно-зеленый рюкзак из-за небольшого размера тоже пришлось оставить в кабинете директора, потому что тащиться на пары с двумя сумками было тем еще мучением. Пришлось быстро привыкать ощущать легкость за спиной, зато тяжесть — в руках, хотя ноутбук очевидно весил намного меньше отцовской гитары. За поднятой крышкой ноутбука оказывается легко спрятать записную книжку — парень внаглую подсмотрел эту фишку у Юнги и начал все свои «наплывы вдохновения» переносить на бумажный источник. И сам не знает, почему не додумался до этого раньше. Зато теперь под монотонный голос преподавателя, через силу ведущего семинар у не самой заинтересованной группы, пишется очень даже неплохо: Чонгук чисто для разминки рифмует первые пришедшие в голову слова, потихоньку соединяя их между собой. На выходе получаются целые словосочетания и фразы, не имеющие особой смысловой нагрузки. Скорее, просто бред. Парень стирает их ластиком, пробует еще раз и так по кругу, пока лист совсем уж не истончается, а через грязь карандаша не становятся видны новые каракули. Семинары за этим занятием заканчиваются неожиданно быстро, однако Чонгук умудряется даже что-то ответить в тему и в целом не сидит эти часы просто так. Был бы сегодня Сокджин, он бы обязательно похвалил или, наоборот, сказал бы не маяться дурью и сыграть с ним в карты, однако лучший друг все еще в разъездах по конференциям. Чонгук изредка с ним созванивается, чаще вечерами, в перерывах между своей игрой в баре и попытками не кинуть мать в черный список, что несомненно повлечет за собой еще больше неприятностей. Чона не было дома около месяца — с тех пор не проходило ни дня, чтобы женщина, сама пожелавшая, чтобы он не возвращался, не названивала ему чуть ли не ежеминутно. Единственное время, когда у телефона переставал загораться экран, было время занятий в университете. Зато потом мать отрывалась сполна за вынужденные часы тишины. В ее воспаленной больной голове, видимо, работал какой-то переключатель или блок, не позволяющий мешать учебе, которую она ставила даже выше собственных проблем с сыном. Чонгук не мог представить, что бы было, если бы она узнала о том, что он около двух недель прогуливал пары, собираясь окончательно и бесповоротно отчислиться, чтобы не оставить себе ни единого шанса на возвращение. Тогда помешал только Юнги, напомнив о предстоящем музыкальном конкурсе, где не запрещалось участие студентов из других факультетов, однако отчисленных… Чонгук, прислонившись к стенке комнаты с инструментами, тяжело вздыхает, думая, что его дела совсем плохи. Ким Намджун требует невозможного — объемы статей для обывательского взгляда кажутся немыслимыми, как и все прочие придирки по поводу оформления: начиная от шрифта и заканчивая допустимым количеством точек и запятых. От полученной информации голова идет кругом, а лежащая рядом записная книжка все больше манит к себе, так и говорит бросить все и продолжить упражняться с текстами. С тех пор, как Юнги отдал карточку-пропуск, не было ни дня, чтобы Чонгук не провел на факультете современной музыки. Пока что он опасается ходить по коридору и заглядывать в другие кабинеты, привлекая к себе внимание других студентов и преподавателей, которые могут быть наслышаны о его личности и о том, что он на самом деле учится среди журналистов. Поэтому ему приходится прятаться в этой комнате, которую Юнги показал ему самой первой, среди инструментов и кучи зеркал. Чонгук еще с самого начала присмотрел себе небольшой уголок, обзор на который закрыт стоящим спереди роялем, а потому и сейчас ютится прямо на полу, обложившись вещами. Под поясницей — толстовка, чтобы смягчить неудобную позу, на ногах негромко жужжит ноутбук, звуки которого невольно заставляют напрячься: Чонгук совсем не уверен, что тот дотянет до выпуска, а на новый денег нет. Да и парень лучше бы потратился на что-то более весомое, например, на новенькие палочки или сидушку для барабанов… даже вложился бы в технику для бара, если бы его владелец и без того не спонсировал все «хотелки» Чона. Это логично, ведь барабанщик на него и работает. Чонгук тяжело вздыхает, вспоминая их неудавшийся ужин, отмененный из-за того, что у директора что-то произошло, о чем он соизволил сообщить только когда невозможно уставший парень появился на пороге бара не в свою смену. Конечно, он бы так и так появился там, правда зашел бы через черный ход прямо в кабинет и улегся спать. И тогда бы ему не пришлось собирать сочувствующие взгляды Рин и остального персонала, которые стали свидетелями не самого приятного диалога. — Не беси меня еще и ты, Чонгук. — Ой да к черту вас. Как остынете — поговорим. Конечно же, Ким Тэхён подобного хамства пропустить мимо ушей не мог — это же только ему позволено быть в плохом настроении и безнаказанно говорить все, что только вздумается. А Чонгук просто не сдержался, потому что весь день ничего не ел в нетерпении и предвкушении от ужина с директором, а по итогу получил раздраженный взгляд и хлопок дверью кабинета, невольно подумав о том, что его и в самом деле выгоняют. Вышвыривают на улицу, когда прекрасно знают, что ему некуда податься. Однако черный ход все также остался не заперт, как и другая дверь кабинета, через которую Чонгук прошмыгнул незаметно для всех, посчитавших, что он отправился домой. Чувствовал себя тайным агентом, когда зачем-то пытался обмануть весь бар. С этого времени он и Тэхён сохраняли вынужденную тишину, даже находясь в одних стенах. Это было заметно всему персоналу, ведь атмосфера в баре ощутимо изменилась из-за конфликта главной звезды и директора, постоянно находившегося в раздраженном состоянии. Казалось, истинную причину такого поведения не знал даже Хосок, который так же, как и все остальные, с ужасом наблюдал за тем, как господин Ким, словно шторм, проносился по всему бару, то и дело раздавая замечания и выговоры, прежде чем скрывался в кабинете, заставляя всех облегченно выдохнуть и спокойно вернуться к работе. Конечно, вся эта злость была только на словах и под горячую руку — Тэхён никого не штрафовал и уж тем более не собирался увольнять, однако свой гнев вымещал умело. Хосок предпринимал попытки к нему подступиться, но так ничего и не выяснил, а Рин и вовсе не стала лезть, списав все на глупую ссору с Чонгуком, которого, на удивление, обходила стороной чужая злость. Директор не говорил ему ни слова, даже когда видел, что он прохлаждается за барной стойкой, или когда замечал ошибки в заученных мелодиях. А Чону это было только на руку — статус неприкосновенного еще никогда не приносил столько удовольствия, потому что парень неоднократно замечал, как директор хотел с ним переговорить. Поэтому сегодняшнее приглашение на повторный ужин не становится сюрпризом. Чонгук чего-то такого и ждал… желал. Он вновь открывает телефон с небольшой перепиской, состоящей из пары незначимых поручений и множества фотографий прикормленного кота, и тихо усмехается, перечитывая последнее сообщение. Конечно же, Ким Тэхён прогнулся — не в его планах находиться в состоянии немой войны с человеком, который способен принести ему кучу денег. Чонгук специально в мыслях упрощает их сложные отношения до каких-то низменных желаний взять с самого себя выгоду, будто бы сам не поимел директора с лихвой. Созависимость? Вряд ли это можно отнести к категории начальник-подчиненный… От кого: Директор Жду в баре после закрытия. Лаконично и доступно — Ким Тэхён редко так общается. Скорее, его краткость доставляет лишних проблем в понимании всего того, что он говорит. Он роняет слова словно мелочь по полу, которую зачастую становится неловко, даже лень собирать обратно: в конце концов, это может сделать и кто-то другой. Чонгук горько усмехается своим глупым мыслям… он-то как раз-таки растерял даже эти мелочные слова, и эта утрата, как бы он ни отрицал, стала для него сильнейшим ударом. Он из кожи вон лезет лишь бы вернуть все, как было раньше. Может, около полугода назад, может, чуть больше — Чонгук точно не может сказать, когда в его отношениях с директором все пошло наперекосяк. Это случилось намного позже их первого неловкого поцелуя… и вряд ли было связано именно с ним, иначе Ким Тэхён не дал бы этому продолжения. Но он дал. Безумный месяц во внимании своего барабанщика. И все. Чонгук специально прикладывается затылком о стену и прикусывает кончик карандаша, который был зажат между его зубов. Что вообще значит директорское «после закрытия»? Бар закрывается ближе к раннему утру, всегда по-разному, но учитывая, что сам Чон в нем практически живет, делит свой быт с чужим рабочим местом… ему нужно переночевать где-то еще? Тэхён решил его прогнать? Чонгук так и не решается переспросить, боясь услышать положительный ответ и вновь оказаться под конвоем своей матери, которая в последние дни значительно снизила «наступление», очевидно готовясь нанести сокрушительный удар. Парню даже моментами становится забавно из-за того, что его маме по большей степени все равно на жизнь и происходящее вокруг, но как только дело касается его дальнейшей учебы и карьеры, она внезапно активизируется, буквально сворачивая горы на своем пути. Не то чтобы Ким Тэхёна в действительности можно было обозвать горой, но мать, очевидно, не взлюбила его с тех самых пор, как он вскружил голову ее сыну. Вскружил опасными речами о том, что у того есть музыкальный талант, который стоит развивать. Чонгук на самом деле только и ждал того, чтобы это признал хоть кто-нибудь. По не самому лучшему стечению обстоятельств этим человеком стал именно Ким Тэхён. Ким Тэхён, к которому барабанщик сейчас и направляется, потому что не намерен ждать таинственного «закрытия». Но бар и в самом деле оказывается закрыт. Чонгук вначале даже притормаживает перед опущенными жалюзи, скрывающими обстановку зала, и запертыми дверьми, о которых говорит любезно выставленная табличка. Он ошарашенно смотрит на время — самый «час-пик» для всевозможных посетителей, после чего на всякий случай перепроверяет рабочий чат, подумав, что попросту пропустил пару-тройку сообщений о каких-то внеплановых выходных. Однако и там оказывается пусто: последние несколько сообщений от Хосока оповещают о принятой поставке. И больше ничего. Чонгук даже пробует несколько раз дернуть ручку, чтобы точно убедиться в том, что не сошел с ума, и дверь действительно не поддается. Парень глубоко вздыхает, понимая, что у него нет ключей от главного зала, разворачивается и направляется в сторону переулка, при этом умудряясь словить несколько настороженных взглядов прохожих, будто он — какой-то воришка или еще кто хуже. У мусорных баков находится прикормленный директором кот, с важным видом поглощающий свой ужин. Для Чонгука не секрет, кто именно мог накормить животное в это время, а потому он более чем уверен, что директор сейчас находится в баре. Есть ли там кто-то еще из сотрудников или их всех отпустили — открытый вопрос. Чонгук проходит внутрь небольшого коридора и сразу же сворачивает в кабинет-спальню, не ожидая оказаться в полной темноте. Он щелкает выключателем, натыкаясь взглядом на неубранную с утра постель, которую сам же в спешке бросил, опаздывая на пары, и на заваленный бумагами директорский стол. Тэхёна здесь очевидно нет, что все равно вызывает недоумение: барабанщик был искренне уверен в том, что господин Ким будет ждать его здесь. За закрытыми дверьми, когда никто не может увидеть или помешать, все вопросы решаются намного… быстрее. Парень оставляет сумку с ноутбуком возле кровати, моет руки после улицы, намеренно создавая шум в какой-то потайной надежде, что кто-то на него придет, однако даже спустя десять минут, когда он успевает еще и переодеться «в домашнее», никто не появляется. И это заставляет его самого собраться с силами и все же покинуть стены директорского кабинета, потому что он точно знает, что в эту самую минуту находится в баре не один. Прежде чем взгляд успевает привыкнуть к приглушенному свету главного зала, в нос ударяет приятный аромат чего-то жареного… овощей? мяса? Чонгук на самом деле не может разобрать, зато отчетливо слышит копошение со стороны кухни, которая отделена от остального помещения стеной со встроенным в нее витражным окном. Он все еще не понимает этого дизайнерского решения, однако сейчас может признать, что красно-рыже-синие отблески красиво ложатся на убранство зала с его диско-шарами, создавая невероятную атмосферу. И почему только директор не пользуется этим в остальное время? Интимный полумрак в сочетании с игрой света от витражного окна, на котором изображена какая-то абстрактная цветочная композиция, уж точно должен привлечь больше клиентов, особенно тех, кто гонится за красивыми фотографиями. Стоит подать эту идею Хосоку, уж он точно не упустит выгоду для бара… Чонгук осторожно крадется вдоль стены, пытаясь разглядеть в окрашенном стекле очертания кухни, но видит только мельтешащую мужскую фигуру. Директор. Сомнений быть не может. Барабанщик вновь шкодливо оглядывается по сторонам, будто действительно проник в закрытый бар незаконно, после чего тихо раздвигает кухонные двери, на удивление оставаясь незамеченным. Чонгук прислоняется к ней лопатками, пряча руки за поясницей, и безмолвно наблюдает за тем, как Ким Тэхён, стоящий спиной, действительно что-то готовит. Это вызывает странное оцепенение — парень даже не подозревал о том, что директор умеет, однако тот мастерски шинкует овощи, прежде чем одним движением сгрузить их с доски на шипящую сковороду. У Чонгука собираются слюни. Связано ли это с тем, что он ничего не ел с самого утра, или же с открывшимся видом на крепкую спину в просвечивающей белой рубашке — он не знает. Он оглаживает взглядом каждую складку и примятость, подмечая, что директор непривычно для самого себя закатал рукава до локтей, и не стремится выдать своего присутствия. Ким Тэхён настолько поглощен готовкой, что не замечает ничего вокруг. Хотя вряд ли бы смог заметить стоящего у дверей парня, ведь все это время был обращен к нему спиной. Чонгук и сам не знает, что им движет, когда он, довольно громко шаркая по полу, за какие-то секунды приближается к мужчине, кладя ладонь на его вздрогнувшее плечо. Тэхён только периферическим зрением успевает уловить какое-то движение позади себя и, искренне испугавшись неожиданного прикосновения, соскальзывает острым ножом. — Твою мать!.. Кровь из порезанного пальца пачкает белоснежную стойку и деревянную доску. Директор резко оборачивается, тем самым стряхивая с себя чужую ладонь, и натыкается на испуганно-невинный взгляд, чуть ли не соприкасаясь носами с его обладателем. От Чонгука пахнет недавно выпитым сладким кофе и самим собой. Парень тоже неосознанно принюхивается в ответ, чуть приподняв подбородок, и, уловив то, что искал, поджимает губы. Его темные глаза почти незаметно распахиваются и в мгновение опасно сужаются. — Ты пил. Если бы мог, Тэхён бы сделал шаг назад от такого напора, но за спиной оказывается включенная плита, а в поясницу предательски упирается ручка от сковороды. Он подносит окровавленный палец ко рту, смыкая на нем свои губы, и старательно вылизывает языком порез, ощущая неприятный металлический привкус. — Был тяжелый день, — наконец отвечает Ким, пропустив мимо ушей фамильярное «ты». Скорее, его даже забавляет это неосознанное обращение Чонгука, который порой и сам не замечает, как перескакивает и стирает необозримую границу между их положениями. Наверное, директору бы стоило пуститься в объяснения, что это — случайность, что он выпил всего-то какой-то стакан виски со льдом, цедя его практически весь вечер, и что уже выслушал причитания Хосока по этому поводу. Но господин Ким этого не делает, потому что Чонгуку это все ни к чему. Если бы не маленькое расстояние между ними, парень бы никогда не обратил на это внимания, а после любой посторонний запах сменился бы на запах еды, который так любит цепляться к одежде. Чонгук тяжело смотрит прямо в голубые глаза напротив, раздумывая, стоит ли ему произнести что-то еще, и этих нескольких секунд становится достаточно для того, чтобы директор заговорил первым, констатируя очевидный факт. — Ты злишься, — хотя звучит это скорее вопросительно. — Я не понимаю, что происходит. Сейчас? В последнее время? В последний год? С Тэхёном? С их отношениями? — Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — заверяет Тэхён в ответ, еле сдерживая себя от того, чтобы не заправить мешающую блондинистую прядь за покрасневшее ухо. Это наблюдение становится довольно неожиданным. Вероятно, Чонгук весь красный только потому, что на кухне довольно душно, ведь Ким забыл включить кондиционер и вытяжку. Он и сам не лучше: обливается потом, стоя у раскаленной плиты, на которой громко шипят жарящиеся овощи. — Кровь все еще идет, — невпопад произносит Чонгук, кивая на столешницу, в края которой вцепился директор, и наконец отходит в сторону, чтобы достать рулон с чистыми бумажными полотенцами и, оторвав несколько штук, приложить их к чужому пораненному пальцу. Парень нарочно сдавливает его, тем самым причинив боль, но слышит только шумный выдох прямо над ухом. — Поухаживал? — провоцирующе спрашивает Ким, опуская взгляд на влажные губы. Чонгук их распахивает, очевидно набирая воздуха для того, чтобы ответить что-нибудь обидное и язвительное, но затем, будто за секунды что-то для себя решив, выдает совершенно иное: — Я не собираюсь с вами ужинать. — Почему? — Тэхён чуть склоняет голову набок, стараясь не обращать внимания на то, что парень все еще не выпустил руку из своего захвата. — Не голоден, — резко отвечает Чонгук, сам до конца не понимая, что именно его так разозлило: эта неопределенность, отчетливый запах алкоголя, чужое поведение или прозрачные голубые глаза, не испытывающие ни капли стыда. Зачастую барабанщику кажется, что он смотрит в какую-то дымку, иногда — в зеркало, совсем редко — в самые глубины. Признаться, ему никогда не нравился светлый цвет глаз у других людей, потому что это придает им какой-то неуловимый оттенок безумия. Поэтому первое время он даже не мог встречаться прямо со взглядом директора, всячески этого избегая и уводя свой вниз или в сторону. Только спустя время привык, чтобы затем каждый раз бесстрашно встречаться лицом к лицу с обладателем самых красивых глаз, которые ему когда-либо удавалось увидеть. Тэхён смотрит внимательно, даже выжидающе, будто тоже что-то усиленно решает. Вторая рука сама тянется к плите позади, на ощупь выключая ее, из-за чего еще сырые овощи какие-то секунды продолжают шкварчать, прежде чем окончательно затихнуть. — Хорошо. Директор ни капли не обижается из-за того, что ему приходится прервать готовку и начать распихивать продукты обратно по своим местам. Что-то летит в урну, что-то сгружается в большую раковину, а что-то прячется в холодильник. Чонгук безмолвно наблюдает за процессом уборки, неожиданно для самого себя ловя острый укол вины. Тэхён двигается быстро и выверенно, словно хозяин на этой кухне, хотя он и впрямь им является. Он же владелец всего бара… который действительно отпустил всех своих сотрудников на внеплановый выходной и закрылся в самое ходовое время только ради того, чтобы устроить ужин своему капризному барабанщику. Чонгук останавливает его от того, чтобы вывернуть сырые овощи со сковороды прямо в урну, мягко обхватывая чужое запястье. Тэхён скептично смотрит на это незатейливое движение, после чего все равно поворачивает кисть. И вместе со звуком выбрасываемой еды сердце Чонгука тоже летит куда-то вниз. — Зачем? — только и спрашивает он, ведь перед этим ясно дал понять, что погорячился и передумал. Он бы хотел, чтобы директор приготовил для него. Чтобы они поужинали и, может быть, наконец-то поговорили. Не так, как минутами до этого. Они же оба, на самом деле, могут так хорошо разговаривать. Тэхён обманчиво мягко и спокойно произносит в ответ: — Я приготовлю яичницу, хорошо? Чонгук вынужденно кивает и, нагло пользуясь моментом, тут же запрыгивает на столешницу, пока директор подходит к холодильнику, чтобы достать масло и несколько яиц. Он пока не замечает этого непотребства, потому что вновь стоит спиной, а, обернувшись, только скептично приподнимает бровь. Парень с самым невинно-непринужденным видом смотрит в ответ, чуть улыбаясь и тем самым пытаясь сгладить прошлые острые моменты. Чонгук занимает стратегически выгодное место: не мешает Тэхёну еще раз начать готовить, но при этом заметно ограничивает его движения, преграждая доступ к кухонной утвари. Директору каждый раз приходится наклоняться к нему, чтобы что-то достать, либо лишний раз касаться, безмолвно прося отодвинуться. Чонгук на это только шкодливо растягивает губы и не думает слезать, хотя это очевидно нарушает все санитарные нормы. Знала бы Рин, что он протирает своей задницей ее рабочее место… случился бы большой скандал. Впрочем, пока директор не делает замечание — все хорошо. Парень болтает ногами над полом, смотря на носки своих красных потрепанных конверсов, пока на фоне жарятся яйца, а господин Ким, пользуясь моментом, начинает перемывать посуду, хотя для этого очевидно есть новенькая посудомойка, которую заставил приобрести Хосок, постоянно жалуясь на отпечатки пальцев на стаканах и бокалах. Чонгук продолжает сохранять неловкое молчание. Барабанщику просто нечего сказать — не отпустила прошлая ссора, а еще ссора до этого… как же много они ругаются. Ким Тэхён искоса поглядывает на него, водя губкой по сковороде, к которой успели прилипнуть остатки неудавшихся овощей, и действительно опасается пропустить хоть слово. Но чужие губы остаются сомкнутыми. Наверное, все же не стоило пить тот виски, чтобы не усугублять, но директору было необходимо расслабиться. Потому что он собирался предложить кое-что такое, что вполне может сделать их ситуацию еще более неоднозначной. Куда уж больше. — Я буду участвовать в музыкальном конкурсе. — Ты можешь жить в моей квартире. Конечно, они произносят это одновременно. Чонгук на секунду теряется, обезоруживающе распахивая глаза, и перестает мотылять ногами по воздуху, вместо этого застревая напряженным взглядом на директоре, который умудрился произнести просто немыслимую вещь. — Что ты сказал? — Тэхён резко замирает с зажатой в руке сковородой на другом конце кухни, где и расположены раковины. Поза настолько комичная, насколько несмешная сама ситуация. Парень не спешит спрыгнуть со столешницы, как и не торопится повторить сказанное. Это ему следует просить директора озвучить его предложение еще раз. Жить в его квартире? Жить вместе с ним? Кажется, в подписанный трудовой договор забыли добавить несколько пунктов. Например, ни в коем случае не иметь близких отношений с директором бара. Который, с громким стуком кинув сковороду обратно в раковину, быстро протирает руки лежащим рядом полотенцем и в несколько шагов пересекает расстояние до своего барабанщика, останавливаясь прямо между его разведенных бедер. Не совсем близко, но и не так далеко, чтобы это могло считаться чем-то приличным. Чонгук рвано вздыхает, чувствуя, как Тэхён пальцем подцепляет его подбородок, заставляя посмотреть прямо на себя. — Повтори то, что сказал. — В университете проводится ежегодный музыкальный конкурс. Я буду участвовать, — более развернуто произносит Чонгук, пока голубые глаза бегают по губам, ловя каждое движение. После этого Тэхён поднимает взгляд обратно, вот только тот теряет привычный наигранно безразличный окрас, вместо этого буквально выдавая все нутро своего обладателя. Директор… боится? Чонгук все еще не может разобрать за этой прозрачной дымкой, которая каждый раз окутывает чужие глаза, стоит только Ким Тэхёну услышать что-то такое, что вызывает в нем много чувств. — Ты журналист, — он убирает руку с подбородка, упираясь ею по правую сторону от сидящего на столешнице барабанщика. — Ты не можешь. — Вот и могу, — упрямо произносит Чонгук. — Тебе нужно учиться, — продолжает стоять на своем Ким, пытаясь уместить в чужую голову мысль о том, что образование — это важно. Тем более в нынешней ситуации. — Закрыть долги, получить диплом… устроиться в приличное место. — Раньше вы так не считали, — обвиняюще звучит в ответ, из-за чего директор на секунду жмурится, понимая, что последует за этими словами. — Раньше вы говорили, что музыка — это мое призвание. Что я талантлив. Что я не обязан растрачивать себя на что-то другое. Это ваши слова, разве не так? — Мои. — Вы говорили, что поддержите меня. Морально, финансово. Дадите здесь старт, — барабанщик обводит взглядом все помещение, намекая на то, что здесь — это в баре. — Научите тому, что знаете сами. Потому что верите в меня и мой успех, — на последнем слове дрожащий голос ощутимо срывается. — Что изменилось? Не что, а когда. — Я не всегда смогу быть рядом, Чонгук. Парень и не вспомнит, когда в последний раз к нему обращались по имени, если вообще это делали. И это вызывает странное парадоксально теплое ощущение где-то внутри, заставляя на секунду спереть дыхание. — Почему? У Ким Тэхёна есть ответ на этот вопрос, но он предпочитает сделать вид, что это не особо-то и важно. Он в очередной раз игнорирует чужой умоляющий взгляд и безумный выпад ткнуться губами куда-то в щеку, потому что успевает вовремя отвернуться, а после и вовсе отступает на несколько шагов назад. Прислоняется пальцами к своей переносице, закрываясь, пока вторая рука тянется к заднему карману брюк, где все это время лежал один небольшой ключ от квартиры. Ким, не смотря, кладет его на столешницу рядом с Чонгуком. Парню уже ничего не хочется, но он все равно зачем-то повторяет: — Почему? — Ты вероятно думал, что та лестница возле моего кабинета ведет на чердак или вроде того. Но на самом деле на втором этаже находится моя квартира. Все здание принадлежит мне. И я не стану выдавать тебя матери, когда она все же решится прийти сюда. Я спрячу тебя там. Очевидный контекст звучит между слов. Чонгук уязвленно смотрит на этот ключ, наконец понимая, для чего в принципе организовывался этот ужин, изначально пошедший наперекосяк. И эта слабая подачка — почти извинение за то, что директор привязал к себе, приручил, — не приносит ничего, кроме чувства жесточайшей обиды. Зачем так поступать? — Мне не нужна эта квартира. Только не так.