бар

Молчать, гораздо больнее молчать,

Лучше голос сорвать. Кричать!

Сергей Лазарев — В самое сердце

            Юнги принимают на работу, и теперь у Чонгука появляется гораздо больше свободного времени: три дня в неделю принадлежат ему, остальные три — новому сотруднику, а понедельник все ещё остаётся выходным днём для всех, кроме персонала, который обязан проводить генеральные уборки. Директор Ким тоже присутствует в этот момент: даже не столько для контроля, сколько для помощи — он никому не доверяет стенд с пластинками и сам бережно вытирает его от пыли. Чонгук поначалу лишь раз попытался влезть в этот кропотливый процесс, прежде чем понял, что это безнадежно: его прогнали таким устрашающим взглядом, что больше он в процессе уборки никогда не участвовал, зачастую пролеживая вечер понедельника в материнском доме. С того момента, как он переехал в квартиру Тэхёна, это не изменилось, разве что теперь к нему все чаще начал заглядывать Юнги и все реже — Джин, который не успел вернуться с одной конференции, как его отправили на следующую. Чонгук периодически списывается с ним, прося прислать фотографии других городов, и надеется в скором времени и сам исколесить весь мир — у него грандиозные планы на эту жизнь. Недавно он, в очередной раз копаясь в собственных мыслях, спросил у Юнги, что тот собирается делать после конкурса, который может принести как победу, так и поражение. Но получил исчерпывающий ответ: жить. Мин Юнги никогда не растрачивает себя на ненужные подробности, но Чонгуку все же удалось раскрутить его на более полное откровение. Лаконичное «жить» означает для него заниматься музыкой: писать, сочинять, играть, исполнять или просто слушать — не имеет значения. И Чонгук, тонко чувствовавший его мечту, потому что имел такую же, неожиданно для самого себя понял, что ему этого недостаточно. Дело всей жизни хорошо только тогда, когда ты не одинок. Но если Юнги самодостаточен настолько, что ему не требуется частое общение с людьми, то Чонгук в этом буквально нуждается — чтобы им восхищались, чтобы его желали увидеть, чтобы он был центром внимания. Он рожден, чтобы сиять на сцене. И на другое он не согласен. Однако ему все равно приходится растрачивать себя на те вещи, которые в дальнейшем для него не будут иметь никакого значения. Не приносящая ничего, кроме дополнительных проблем, учеба вызывает у него одно лишь раздражение, и он бы действительно все бросил, если бы не предстоящий музыкальный конкурс, заявку на который ему и Юнги, даже несмотря на дисциплинарные взыскания, все-таки одобрили. А ещё его сдерживает ультиматум Тэхёна, который пообещал вышвырнуть его из бара в случае отчисления. И чем больше проходит времени, тем он сильнее убеждается в том, что директор не врет. Чонгук не возникал тогда, когда его законные вечера отдали Юнги, безропотно принимая тот факт, что попросту не справляется с графиком шесть-один, нуждаясь, как и любой человек, в отдыхе и сне. Это летом он мог круглые сутки проводить за установкой, играя без перерывов, но с наступлением первых дней зимы его казавшийся бесконечным заряд энергии заметно иссякает. Это связано и с учебой, выжимающей из него последние соки, и со статьями, которые никак не могут пройти редактуру от Намджуна, отправляющего на них постоянные правки, и с подготовкой к «Золотому билету», на которую практически не остаётся времени. Это не говоря уже о том, что Чонгук ушел из материнского дома: и с одной стороны, он чувствует свободу от ее удушающей гиперопеки, а с другой — не может не беспокоиться о том, как она там живёт в одиночестве и без его помощи. Конечно же, он не перестает отправлять ей деньги, сейчас даже больше, чем раньше, потому что с переездом в квартиру Тэхёна он не думает о бесконечных счетах и о том, что поесть завтра. По сути, его проживание оплачивается вместе с работой бара, а Рин никогда не отказывает ему в сытном обеде, продолжая подкармливать бедного студента. Поэтому ему не на что тратить кровно заработанные в баре деньги, а все вокруг идут ему на многочисленные уступки, и все же… все же он чувствует, как его место, любезно подаренное директором, перестает быть полностью его. Он старается не завидовать тому, что Юнги отхватывает львиную долю славы от завсегдатаев бара, которые рады увидеть новое лицо, помимо привычного исполнителя. Но все же иногда, когда остаётся послушать Мина, использующего простую деревянную гитару и тем самым создающего невероятно уютную и комфортную атмосферу в баре, Чонгук чувствует необъяснимую пустоту — будто он перестал быть единственным и незаменимым. Оказывается, его вечера легко могут стать чьими-то ещё, если директор позволит, а тот, словно издеваясь, действительно позволяет. И Чонгук понимает нелогичность своих чувств, ведь это он изначально и упрашивал принять Юнги на работу, искренне желая помочь другу, но он не был готов отдавать тому свое… Тэхён приходит его слушать. Это становится удивлением для всех сотрудников бара, когда в один из вечеров, отведенных Юнги, директор Ким невозмутимо выходит из своего кабинета. Поздоровавшись только со стоящим за барной стойкой Хосоком, он тихо просит налить себе какой-нибудь коктейль, после чего садится на свое привычное место. И остаётся до самого конца, периодически кидая косые взгляды на Юнги, играющего на гитаре что-то из нестареющей классики. Когда за окном начинает светать, а в баре устанавливается тишина, директор Ким лишь кивает ему на прощание, тем самым выказывая свое одобрение, а остальные сотрудники облегчённо выдыхают: работать в присутствии начальства, даже такого, как Тэхён, который почти никуда не лезет, все равно напрягает. Но затем это повторяется ещё раз. И ещё. И, в конце концов, новость о том, что директор Ким неоднократно остаётся на выступления Юнги до самого конца, доходит до Чонгука, который, узнав об этом, кажется ломает что-то внутри себя. Потому что ему самому ни разу — ни разу с тех пор, как они расстались, — не удалось выманить Тэхёна из кабинета. И подобное внимание, оказываемое Юнги, не просто ущемляет его собственное самолюбие, но и в самом деле делает мучительно больно. Так может поступать только Тэхён. Желая в чем-то убедиться, он и сам остаётся в баре, решив не прятаться в квартире этажом выше. Вместо этого — скрывается на кухне у все понимающей Рин, которая замечает его душевные метания и постоянные взгляды, которые он кидает на стекла, ведущие в зал. Оттуда очень хорошо просматривается сидящий за барной стойкой директор Ким, который тихо переговаривается о чем-то с Хосоком, пока на фоне раздается поющий голос Юнги. Чонгук мечется по кухне, мешая рабочему процессу, но у Рин не находится сил, чтобы прогнать его напрямую. Она только заваривает ему крепкий черный чай с лимоном и уговорами уводит в неприметную кладовку, понимая, что ему нужно время, чтобы побыть одному. А если он выйдет в зал, то непременно пересечется с Тэхёном, который как будто бы не понимает, как жестоко с ним поступает. Чонгуку всего лишь нужно было хоть что-то… хоть слово о его исполнении и присутствии на сцене, даже если бы директор Ким сказал, что он абсолютная бездарность, не имеющая ни слуха, ни голоса. Но Тэхён даже не смотрит на него. — Почему? Ну почему? — спрашивает парень у Рин, заботливо подставляющей ему ко рту кружку с горячим чаем. — Что я делаю не так? — Ты слишком зациклен на нем, Чонгук, — наконец говорит женщина, помогая сделать глоток. — Не во всех его действиях есть скрытый смысл. Это просто… Тэхён, — продолжает она, на секунду запинаясь перед тем, как произнести имя директора с особой интонацией. — Ты думаешь, что хорошо его знаешь, но это не так. — Я хорошо его знаю, — тут же противится Чонгук, не готовый смириться с мыслью о том, что, на самом-то деле, ему практически ничего неизвестно о личности Ким Тэхёна, кроме тех крох, которые он сам намеренно упоминал в разговорах. Что-то о его родителях и сестре, о бизнесе, который достался по наследству; что-то о том, что когда-то был таким же, как Чонгук: жарко мечтал о карьере музыканта, прежде чем жизнь показала ему настоящее место. Чон тяжело сглатывает, постепенно начиная понимать, что имеет в виду Рин, но всё-таки не может принять это до конца. — Я знаю, какой он человек. За что-то же я его полюбил. Рин молчит, закусив нижнюю губу и смерив его таким взглядом, будто ей известно что-то такое, о чем он даже не догадывается. Но она не признается, продолжая хранить этот секрет. В конце концов, Рин действительно знакома с Тэхёном много лет. И все же Чонгуку кажется, что он сам знает директора Кима чуточку больше. Чуточку ближе. — Тогда ответь сам себе на вопрос, почему он так с тобой поступает? — по-настоящему жестоко произносит Рин, насильно впихивая чай в чужие переставшие трястись руки. Чонгук глупо моргает в ответ, не найдясь с тем, что сказать. Несколько секунд тишины проносятся под укоризненным взглядом женщины, которой уже пора возвращаться к работе — на кухне ее обыскались. Но она все равно почему-то продолжает тратить свои силы и нервы на то, чтобы что-то доказать Чонгуку. И тем самым облегчить его душевные терзания. — Не можешь? Значит, не так уж хорошо ты его знаешь. Звучит, словно словесная пощёчина. Чонгук в мгновение подбирается на месте, зацепившись за внезапную слишком яркую мысль, которая объясняет ему буквально все. — Но тебе известно, почему он больше не приходит на мои выступления. И Хосоку тоже, — с уверенностью произносит он, проверяя чужую реакцию. Однако Рин надевает на себя каменную маску, чем сдает себя с потрохами. Чонгук победно ухмыляется, впервые что-то распознав в этой ужимке, которая кричит громче всех слов. Значит, причина такого поведения Тэхёна все же есть. Весомая. — Но вы мне не скажете. — Ты должен говорить с Тэхёном, а не с нами, — нехотя признает Рин, тяжело вздохнув. — Думаешь, я не говорил? — Чонгук издает смешок, ничуть не наполненный радостью. — Думаешь, я не спрашивал у него, что все это, — он проводит рукой с зажатой в ней кружкой по помещению, как бы характеризуя ситуацию, — значит? — Спрашивал? — И он ничего не ответил, — парень прижимает руки по швам, чуть не выронив утварь из рук, которую вовремя забирает Рин, готовясь завершить этот разговор и уйти. — Я тоже ничем не могу тебе помочь. — Ты знала о том, что мы с ним встречались? — внезапно бьёт словами наотмашь Чонгук, пытаясь убедить и её, и самого себя в том, что, даже если не сейчас, то когда-то значил для Тэхёна больше, чем все остальные. Он в этом уверен — Ким не тот человек, который станет разменивать себя на ничего не значащие связи. И после самого Чонгука у того никого не было: разве что собственная рука, помогающая коротать долгие вечера, пока сам барабанщик раздирает глотку на сцене. — Ты называешь отношениями вашу с ним интрижку? — Рин даже не испытывает угрызений совести, когда произносит болезненные, но правдивые вещи. И одновременно с этим показывает свою осведомленность. Ничем другим тот, по ее мнению, загул Тэхёна невозможно объяснить. Уж точно не высокими чувствами. Скорее, директор Ким решил вспомнить бурную молодость, когда снимал вот таких же безбашенных, как Чонгук, мальчишек, проводя с ними томные ночи, чтобы наутро уйти, ничего не пообещав. Конечно, по многим причинам так нельзя было поступать именно с Чонгуком, и Рин уверена, что Тэхён поступил правильно, когда решил все это закончить. Он не самый лучший человек для перспективного парня, которого ждёт большой свет, тем более что после случившегося… Ким стал ещё более невозможным, чем был прежде. — Это ты называешь интрижкой мои с ним отношения, — явно затаив обиду, произносит Чонгук и, не дождавшись того, что ещё может сказать женщина, первым выходит из кладовки, намеренно громко хлопнув дверью. Этого не особо слышно из-за той суматохи, которая царит на кухне, и ему приходится немного задержаться, чтобы выровнять дыхание и принять прежний невозмутимый вид. Никто не должен знать о том, как сильно он расстроен. Однако, увидев короткие и ужимистые взгляды своих коллег, он понимает простую истину: все и так уже в курсе происходящего. И он ещё никогда не был зол на Тэхёна так, как в эту самую секунду, когда чувствует, что буквально все вокруг готовы обглодать каждую его косточку сплетнями, стоит ему выйти за порог бара. Это он и делает, не обратив внимания на окликнувшего его Юнги, только забирает свою кожанку с общей вешалки и проходит через дверь, перед этим пропустив внутрь пришедших клиентов. Холодный воздух остужает голову, но не может привести мысли в порядок. Чонгук блуждает по темным улицам, совсем позабыв о своем страхе, и бредёт без какой-либо цели, даже не понимая, что его самовольный уход без предупреждения выглядит как акт детского бунтарства. В моменте ему так осточертел этот бар вместе с людьми, что он просто захотел хоть немного отдохнуть от этой атмосферы, прекрасно зная, что уже никуда отсюда не денется. Даже не попробует уйти насовсем, потому что, как бы с ним здесь ни поступали, он всеми силами прикипел к этому месту. И, конечно же, к его владельцу. Его уход заканчивается на мелькающей перед глазами крышей родного дома, и он, неожиданно осознав, куда его сами собой привели ноги, опомнившись, разворачивается в обратную сторону. Что бы ни произошло теперь, к матери, цепляющейся за прошлое, он тоже больше никогда не вернётся. И потому буквально через полчаса он вновь находит себя в стенах квартиры Тэхёна, или его сестры, утомлённо прислонившимся к дверному косяку. На него беспричинно накатывает такая тоска, что в пору вешаться, но он все равно заставляет себя снять обувь, поставив ее у самого порога, и аккуратно повесить куртку к остальным вещам. Щелкает выключатель, и студия, до этого освещённая луной, выглядывающей из-под стеклянного потолка, вмиг озаряется теплым золотым светом. Чонгук ставит разрядившийся телефон на зарядку и подогревает чайник, поняв, что безумно замёрз. Обычные будничные действия немного отрезвляют его. Он уверен, что с ним все будет хорошо. Теперь он не испытывает злости из-за резких слов Рин, по-своему поняв ее, но продолжает тихо обижаться на Тэхёна, сам до конца не понимая, из-за чего именно. Из-за охватившей ревности? Из-за того, что директор Ким пытается найти ему замену в виде Юнги? Из-за его вечной отстраненности и молчания? Из-за его «Давай не будем»? А если Чонгук, несмотря на все попытки отвратить от себя, все равно отчаянно хочет это «будем»? Что тогда? Заварка опускается в чашку с кипятком ровно в ту секунду, как за дверью раздается раскатистый громкий стук, заставляющий подпрыгнуть на месте. Чонгук оставляет несколько горячих капель на столешнице и полу, чудом не пролив кипяток на дрогнувшую руку, и, выругавшись вслух, идёт открывать двери, уже заранее понимая, кто может стоять по ту сторону. — Держи свой блядский телефон всегда при себе, — врываясь внутрь, словно вихрь, тем не менее опасно спокойным тоном произносит Тэхён, срываясь на шипение. — Мне твои детские истерики с убеганием из дома совсем не интересны! — все же подняв голос, отчитывает он, не скрывая своего волнения из-за довольно долгого отсутствия барабанщика на месте. Чонгук складывает руки у груди и, высокомерно приподняв бровь, всем своим видом показывая, что не нуждается в этой бессмысленной тираде, отвечает тихое, но тем не менее раздражающее: — Я не обязан отчитываться о том, где, когда и с кем нахожусь. Тэхён, вперившись пристальным взглядом в его невозмутимое лицо, лишь косо ухмыляется. — Пока я твой начальник — обязан. — Вот именно, что только начальник, директор Ким, — мгновенно отбивает Чонгук. — А сегодня не моя смена. Поэтому, будьте добры, дайте мне отдохнуть, — от вас в том числе остаётся неозвученным. — Выгоняешь меня? — А что, хотите сделать это первее? — обвиняюще произносит парень, больше не пытаясь спрятать свои истинные чувства, потому что это, в конце концов, не в его духе. Он — открытая книга для всех, кто захочет ее раскрыть, и ничто и никто не в силах это изменить. — Не стесняйтесь, говорите в лицо, замену-то мне уже нашли, — с его языка срываются злые слова, которые он не может сдержать. Те рвутся изнутри неукротимыми хищными птицами, готовыми заклевать свою цель. — Твоя неуместная ревность… — начинает Ким, но его тут же перебивают, не позволяя закончить мысль. — Ревность?! — Чонгук непроизвольно взмахивает руками, выражая масштабы свалившейся на него несправедливости. — Ты правда думаешь, что все дело только в ревности?! — на повышенных тонах спрашивает он, рыча чуть ли не в лицо. — Да пошел ты! — парень со всей силы пихает директора в плечо своим, освобождая себе дорогу к кухне, тем самым намереваясь закончить ненавистный разговор, но никак не ожидает, что его перехватят за кисть, больно дёрнув в намерении остановить. — Ты и понятия не имеешь о том, что происходит, — обманчиво спокойно произносит Тэхён, мгновенно остужая ледяным взглядом голубых глаз. — Ни малейшего. Иначе не вел бы себя так. Чонгук горько усмехается, вырывая руку, которую больше не держат, и, обернувшись спиной, глубоко вздыхает. Директор Ким не может видеть те эмоции, которые так ярко отображаются на его лице, но ему и не нужно. Чонгук так устал от безуспешных попыток в очередной раз что-то добиться от этого человека. Пообещал же самому себе, что больше не станет, и не сдержал слова. А его вместо правды, к тому же, несправедливо отчитывают. Акт унижения ощущается предательским плевком в открытую настежь душу. В одном Тэхён прав — он и правда ничего не знает. Но в этом нет его вины. — Ты что-то сказал? — уточняет директор Ким, внимательно следя за движением спины Чонгука, которая не выдает ничего, кроме глубокого и шумного дыхания. Все просто держат его за дурака. — Потому что ты никогда не был честен со мной, Тэхён, — став вполоборота, едва различимо шепчет Чонгук, не обратив внимания на прозвучавший вопрос. И, прикусив нижнюю губу, тем самым давая себе время на раздумья, все же решается закончить мысль: — И пока это будет так, мне не о чем с тобой говорить.