Полосатая звёздочка

"Осторожно, двери закрываются!"

      Первое, что выдернуло меня из фрустрации, в которой находился всю поездку, держась за поручень вагона, чтобы ненароком не упасть на стоящего рядом. Осознав, что сейчас я мог пропустить цель этой поездки, рванул к уже начавшим закрываться дверям. Кое-как проскочив, я огляделся. И, действительно, оказался в нужном месте. А второе, что почувствовал – ветер, который не приятно охлаждал кожу от, пусть и осеннего, но ещё греющего солнца, а покрывал мурашками, заставляя сжаться и обхватить руки в попытке согреться. За то время, что ехал, погода испоганилась как и моё настроение. Я надеялся, что она будет хорошей, как и обещал прогноз.       С каждым днём “бабье лето” уходило, прощаясь с жителями и туристами, и открывало двери для вялого октября. Обычно холода так быстро не подступали к берегам Чёрного моря, давая привыкнуть людям, которые, казалось, давно знают тонкости этого места. Но не я. За довольно большой срок, что здесь провёл, ни разу не смог понять этой системы, хотя, признаюсь, два сезона мне удавалось взять верх над ней, но длилось это недолго. Хорошо, что в таких непредвиденных ситуациях у меня с собой рюкзак. Поношенный, оставшийся ещё с учёбы, но практичный и годный. Переживал и снег сочинский, и град, возникший очень неожиданно в одной небольшой поездке, и приключения студенчества. В этом рюкзаке, казалось, теплилась надежда в будущее, что могла выдержать любые невзгоды и притеснения жестокой жизни. Когда-то она была и у такого, как я.        «Когда всё пошло не так?». Вопрос, ставший для меня на уровень со смыслом жизни. Ответ я не видел, не воспринимал и, наверное, не хотел. Боялся, ведь я всего лишь жалкий трус и неудачник. А что тут ещё можно искать? Жизнь обошлась и “решила повертеть и поиметь как только можно”. А ведь я помню эту фразу отца. Вот у кого было всё ужасно. Но, в отличие от непутёвого сына вроде меня, он всегда радовался и пытался расценивать существование, если не как что-то хорошее, то как шутку. – И я опять путаюсь в своих же мыслях, – тяжело вздохнув, я поправил вязаную кофту и побрёл вдоль тротуара, выстланного старой, кое-где побитой, тусклой плиткой.       Совсем скоро показалась полоса обшарпанного парапета белого цвета. Вход на набережную открывала самая типичная статуя с названием курорта в окружении субтропической, уже увядающей, природы. Слегка штормившее море, галечный пляж, по которому бродили редкие гости, сгущающийся саван тёмно- и светло-серых облаков, под которыми пряталось жёлтое и приятное глазу золото. А ещё очень шумно и совершенно невкусно пахнет каким-то недорогим шашлыком с прибрежных кафе. Всё в духе старых советских курортов, на которые мы ездили когда-то всей семьёй по путёвкам, и когда она была полноценной.       Воспоминания о семье были чем-то очень болезненным и сокровенным, возвышенным и по-настоящему ценным. У меня она была замечательная, счастливая и любящая. В ней царила та атмосфера, идиллия из очередного сериала на канале спутникового ТВ, от которого все были без ума: общие увлечения, посиделки, семейные ужины или походы и куча фотографий на старом лакированном серванте, пережившем много политических перепалок, недомолвки, развал великой республики, войны, 90-е и даже обыкновенные бытовые ссоры, праздники и рождение новой ячейки общества. Я был самым лучшим сыном, «золотцем» и в шутку артистом у своих родных. Такое светлое и дорого мне стоящее время.       В скором из жизни ушла мама до моего поступления в институт, до моих выпускных классов, до моего первого мата и первой сигареты, которую я в тот же день и бросил. Она ушла, когда мне было 12 лет. То время покрыто чёрной пеленой, толстым слоем печали, подкреплённым горькими слезами и ненавистью на свою слабость. Тогда я увидел впервые отцовские скупые, но настолько искренние и тяжёлые, капли. Там, на похоронах, когда её маленькую фигурку уносили вдаль, беспросветную и угрюмую, журавли, укрывая белым саваном мягких и нежных крыльев узкие плечи. А это не просто какая-нибудь красивая метафора, хотя, в каком-то смысле она и есть – над её могилой кружили птицы, а именно эти представители крылатых. Не знаю, как они оказались над кладбищем всей стаей, но когда они подлетели, небо посветлело, и солнечные лучи пробились назло всему. Тогда я понял, что её выбрал сам Бог, что она заслужила быть рядом с ним и переживать совершенно не стоит.       Я думал, что папа будет со мной рядом, дольше, но в прошлом году мне позвонила соседка Надя, сказав, что он умер. Она долго плакала в трубку вместе со мной. Сначала я просто молчал. Мой мозг отключился, просто не хотел воспринимать услышанное, а потом я завыл. Долго и протяжно, как брошенный пёс. Было больно, но также и стыдно. Когда я ушёл с института, то сказал отцу, что буду в этом городе ещё, оставшись учится на магистратуре. Я соврал, думая, что так не опозорю в первую очередь его. Но осознав, что натворил, – корил себя. Я приехал и просто не смог быть на похоронах второго родителя, ведь это бы меня точно добило, решив покончить с собой раньше мне положенного. Что я тогда делал? Лежал на подушке, полностью мокрой, в пустой однокомнатной квартире, без ремонта, вдыхая запах одиночества и страшной пустоты, держа в руках письмо, содержанием которого было пять слов – “Мама и папа с тобой.”. Я буквально ощущал тяжесть конца жизни, будто ещё немного и он сам для меня настанет, заберёт к себе. В моменты безысходности любой станет верующим, любой начнёт молиться, креститься и всё прочее, что делают дабы выжить. Как позже мне рассказывала подруга мамы, та самая Надя, то он скончался спокойно, не мучился, будто предвидел следы Смерти, что давно его слабины поджидала; его лицо было безмятежным и, несмотря на его предсмертные недостатки, оно было даже приятным, словно наконец смог расслабиться и почувствовать покой.       Время – плохой доктор, в этом Ремарк была права. Всё, что я бы не делал, возвращает в прошлое, не давая вылечиться, ощутить настоящее, не то чтобы будущее. Словно с маленьким ребёнком играет в салки, понимая своё превосходство. Давно я смирился с ним, да не мешало оно мне. Лучше плыть по течению, как мусор, что оставляют каждый день туристы, чем жить с чем-то таким приторно противным и приевшимся для души.

***

      Фигура в лице меня долго стояла, наблюдая за неспешным ходом колеса обозрения возле набережной, что возвышался над остальными зданиями, видимыми невооружённым глазом. Мысли долго вертелись, скакали, обхитряли мои тщетные попытки собраться и продолжить путь. Чтобы отвлечься и согреть свои многострадальные пальцы, достал термос и налил себе щедрую кружку горячего бергамотового чая без сахара. Рот приятно обожгло, а пальцы покалывало. – Хорошо, – растягивая удовольствие от такой мелочи в виде чая, я посмотрел прямо, куда вела незамысловатая дорога, и заметил серое, едва различимое что-то.       Допивая напиток, я быстро собрался и пошёл. Куда-то спешить не хотелось, тем более, незачем. Подумаешь, что-то вдалеке. Поэтому направил свой взгляд на всё то же море. Чайки, совершавшие различные пируэты в воздухе, плавно и редко хлопали крыльями, иногда вскрикивая, словно вторили шумным и беспокойным волнам. Кое-где можно заметить затесавшегося дельфина, вернее, его спину с плавником. Редкий гость, которого удивительно встретить в это время года после “бабского” сентября. А кривая полоса давно заброшенного приморского бульвара вела всё дальше, пока незаметное, тихое времяпрепровождение не сменилось ласковой и приятной слуху мелодией. Перебирание струн ловкими, приноровившимися пальцами, – нежная песнь Ангела, что совсем не касалась тонких нитей инструмента, её звук сам извлекался, покоряясь воле его.       Одинокий музыкант, взрослый, с задумчивым взглядом сидел на выступающей плите ограждения. Повидавшая многое седая голова склонилась над гитарой, иногда поглядывая на нечастые шумные компании и снисходительно улыбаясь, продолжал играть. Он, казалось, не обращал на это внимание, а посвящал музыку свою Ветру и Морю, те в благодарность подыгрывали ему. Я остановился и внимал, пока тот не отставил четырёхструнный инструмент в сторону и не посмотрел на меня с выражением явной благодарности. Музыкант долго разглядывал моё лицо, но под этим, как бы могло показаться, испытующим выражением совсем не возникало тревоги, лишь уважение и понимание, что-ли? – Молодой человек, можно ли вам посоветовать кое-что? – задав вопрос, он не стал дожидаться моего ответа и продолжил. – Улыбайтесь, не доставляйте беде удовольствия. Я думаю, что в вашей жизни произошло то, что могло изменить вас и ваши мысли, но как и Москва видала всякое и, при этом, беды все и горести склонялись перед ней, перед величием столицы, так и вы – несите её с гордостью, с таким же благородством. Всего доброго вам, спасибо, что остались. Пригодится ли вам совет а-ли нет – зависит от вас.       Он перекинул гитару через плечо и пошёл медленно как монах, по шершавой от песка дорожке, издавая звуки из-за волочившихся по земле ног. То, что был сбит с толку таким диалогом, хотя, я бы сказал, монологом из-за ошарашенного молчания, – ничего не сказать. С минуту постояв так, направился дальше, туда, куда теперь, подойдя ближе, меня тянуло больше всего.       Я с детства был непоседливым и чересчур энергичным ребёнком. Постоянные синяки, мелкие ссадины от очередных с ребятами со двора приключений, взъерошенная копна иссиня-чёрных волос, в которой удивительно было не найти репейник или листики от кустов, а также обаятельная, по-детски привлекательная улыбка с выпавшими молочными зубам, чей обладатель держал в руках пойманного голубя, головку которого аккуратно поглаживал указательным пальцем. Тягу и интерес у меня никогда не отнять. И так было всегда, даже сейчас. Поэтому ускоряя шаг, я всё приближался и приближался к серому массиву. В скором оказалось, что это железная строительная ограда, предупреждающая, что данная часть набережной ещё находится в ремонте.       Я разочарованно стал разглядывать её со всех сторон и около кустов нашёл хорошо припрятанную лазейку, прикрытая бережно ещё и картонкой серого цвета. Разгромив потайной вход, я пролез довольно быстро. Но тут в мою импульсивную голову ударило озарение. Слишком уж тут всё скрыто: кусты, вырезанный, довольно широкий, чуть ли не проход в Нарнию, проём, картонка под цвет стены. Да тут же могут быть закладки, а я торчу здесь с рюкзаком и термосом, как какой-то школьник, прознавший про сигареты! Мысли стали кружится волчком, но, подумав, что это необязательно должны быть именно закладки, я остался за забором, продолжая свой путь. За оградой открывались просто невероятные красоты: старая ротонда с разрисованными вандалами колоннами, увенчанная множеством гипсовых орнаментов, которые где-то обломились и валялись кусками на земле, старая плитка, намного интересней уже новой и выход на причал, с которого вела лестница вниз. И, ко всему прочему, это место было бухтой, из-за чего шквальное море было спокойным здесь.       Я начал спускаться по кряхтящей лестнице, аккуратно ступая по гниющему под ногами дереву, параллельно держась за перила. Под причалом оказалось место для различных морских развлечений: “бананы”, катеры и катамараны. Но я так мог лишь предполагать по табличке, что указывала на стоимость каждого аттракциона. Сейчас же тут всё пустовало, лишь встречался сгребённый в кучу мусор и разбитое повсюду зелёное, коричневое и голубое стёкла. Пляж тут был довольно чистым, с множеством ракушек и песчаный, как будто за этим маленьким кусочком заброшенного островка кто-то следил. Оглядевшись по сторонам, никого не заметил, поэтому со спокойной душой достал тёплый плед и всё тот же термос с цветочками, расположился поудобнее и стал наблюдать за морем.       Тихо было в этом отдалённом, скрытом от глаз, языков и ушей месте. Изредка шелестела листва, покачиваясь на еле заметном ветре, облака также гуляли, пряча солнце, которому всё же иногда удавалось протиснуться сквозь пехоту воздушного пара, вскрывая им животы. Тогда водная гладь начинала после буйства шторма расцвечивать берег теплом янтаря. Оно сверкало, переливалось, но затем его, как оголодавшего и уставшего человека, что беспричинно обвинили, легко ловили сетью мелких облачков, возвращая в темницу, завесу.       Я за целый месяц смог наконец расслабиться, давая волю всем думам и проблемам отразиться на лице. Поднял взор на серо-жёлтый небосвод, и свет его, тусклый и печальный, казался настолько ярким, настолько беспощадным, что на ресницах заметно сияла прозрачная, пекущая влага, а горло сжалось в невысказанном комке боли и страха, негодования и осязаемой немощности. Холодок пробегал по телу, заставляя встрепенуться и сжаться, плотнее укрываясь клетчатой флисовой тканью. Время остановилось.