Полосатая звёздочка

      День клонился к вечеру, а вечер встречал закат. Оранжево-красная краска, будто морозный румянец, разлилась по небу: кучка светло-серых облачков, ставшие тёплыми и розоватыми, открывали солнцу вид на свои земли. Оно уходило на восток, скрываясь за водным горизонтом, и разбавляло осеннюю меланхолию тем самым летним свойством. Среди буйства сохранившейся зелени пёстрым акцентом стояла фигура. Наблюдая за всем со своего места и запечатляя всё на бумаге, иногда напевая себе под нос что-то, она приметила кое-что. Посреди одинокого пляжа, вокруг которого не было даже намёка на живое помимо неё, ближе к берегу сейчас сидел парень. Сорвавшись с места, фигура стала спускаться с припрятанного клифа, иногда скатываясь на скорости по изведанным тропам.       Очутившись, наконец, на ровной поверхности, перешнуровал изношенные кеды и взял поудобнее папку в руки и карандаш в зубы. Немного отдышавшись и быстро сообразив, что лучше всё же подкрасться по-тихому, решил так всё и выполнить. Незаметно подобраться не получилось, – раскрыл протяжный скрип злосчастной ступени. Испуганно обернувшись на звук, парень посмотрел на преступника нарушенной идиллии. Им оказался парень с карамельным загаром, полностью обвешанный разной ракушчатой бижутерией из сувенирных ларьков и растрёпанными светлыми волосами. С зажатым карандашом во рту и позой, в которой остался он, выглядело всё довольно странно. Удивительно же было в нём, что весь он светился, если не прямо, то косвенно; весь и, право слово, невинный в этом золотом свечении облюбованного светила, баловня Небес. Лучи играли в жмурки по его телу, отбрасывая пресловутые тени. Он нелепо улыбнулся, будто прося прощения за разбитую атмосферу. « – Неудивительно, что сюда приходят. Здесь и вправду красиво. »       Со слегка нахмуренными бровями, между которыми образовалась неглубокая складка, парень, что сидел на пляже, повернул голову, продолжая созерцать спокойное море, собираясь больше не обращать внимание на нового гостя. Он же, в свою очередь, сел недалеко от объекта своего интереса, рассматривая его профиль. Прямой нос с еле заметной горбинкой, губы сложены в единый строй – тонкая полоса верхней, нижняя же шире, глаза в прищуре, а из-за ресниц кажутся прикрытыми в лёгкой дремо́те; длинная шея с очерченным кадыком. Подсвечен уходящим светом, приятным, так и тянущим дотронуться.       Планомерные штрихи, выработанные годами, шуршали по шероховатости бумаги, а волны всё бились о пляж и бились. Время незаметно утекало в темноту. Погода вновь ухудшилась, а бухта покрылась осенними мрачными сумерками; одинокий полумесяц, такой тусклый и бледный-бледный, слабо освещал подкравшуюся сизую темноту. Паренёк в свитере стал собираться, но задержал взгляд на увлечённого соседа. Одет совсем легко, не по погоде, ему не мешал этот холод.

***

      Песок под ногами и мелкая россыпь ракушек и камушков скрежетали при ходьбе. Приблизившись к парню, тень заволокла полностью его тело. Заметив изменения в природном освещении, он всматривался в моё лицо своими большими и весёлыми глазами, в которых было что-то хитрое, что пестрилось искрами. Стало не по себе, казалось, что навязываюсь, но поинтересоваться, думаю, не так плохо? – Вам не холодно?       Вопрос нарушил покоившуюся тишину. Слова звучали как-то громко, будто давили на купол покоя, что создавала эта бухта, грозясь пойти трещинами и прийти в негодность. В ней текло всё по-другому, особенно время. На вопрос он лишь встал, улыбнулся и протянул листок. Словно мы друзья, хлопнул одобрительно по плечу и произнёс: – Нет повода для переживаний, – бархатный голос, полный энергии, тот голос, который ведёт за собой людей и заставляет успокоиться.       Пока я смотрел сквозь лист, не обращая внимания на содержание, он ушёл, тихо и незаметно. Уже разглядев, что же нёс папирус, удивился: точная копия меня сидящего, настолько изумительная и аккуратная, будто наброски да Винчи. Стало так тепло и приятно, что моя личность кого-то могла заинтересовать. Опомнившись, я огляделся, но так и не обнаружил "солнечного" художника.       Мне ничего не оставалось, кроме как собираться и уходить отсюда. Путь и выход из нового, открытого мною, места был пройден быстро. Всё изменилось, как только я оказался за пределами этого удивительного места – дышать, видеть, чувствовать всем существом городское давление и родное, но отвратительное состояние, как родственники, которые приехали раз в пятилетку и которым должен строить льстивую гримасу уважения, чтить кровные узы. Улицы были пусты, тоскливы. Бродил я то по грязным тротуарам, то переходил стёртые пешеходы, то заглядывал на площадь, на которой видел людей, но уйти так и не смог до рассвета. Его встретил уже на станции, ожидая начало хода электрички. Птицы давно не пели, деревья увядали, но солнце светило так по-весеннему, нежно, как первая любовь, как первое прикосновение.       Уже в пустынном салоне долго размышлял; неужели я – как брошенный пёс, оставленный на произвол судьбы? Как одно подобное действие могло так перевернуть выстроенную мною душу? Кто виноват в подобной щенячьей радости, что просто дай мне этот листок, а я буду, как Акита, сидеть и ждать непрерывно, до конца? И знаю все эти ответы, знаю, что виноваты здесь исключительно только эти сердце и разум. Стоит ли принимать эти веские, имеющие твёрдую и крепкую опору, доводы? Хочется лишь дальше якобы не догадываться об этом. Я всё искал в этом помятом по бокам от сжатий листе ответы или подсказки, что делать, а там было лишь лицо, вдумчивое и печальное. Лицо, что должно быть замазано, заштриховано, никак не мягко очерчено. Достойно ли оно этого?       Между тем отворилась скрипучая массивная дверь в грязный подъезд. Раз лестничный пролёт, два лестничный пролёт, три… сотая ступень, и уже напротив – старая дверь с мягкой обивкой спереди, металлической каймой и поломанной ручкой. Такой же унылый и узкий коридор, дверь сбоку, ещё одна стеклянная и, наконец, диван. Худая тушка, лежащая на подушке, с пустым взглядом в белый потолок. Сон.