Незабудки

13 ноября       Меня зовут Билл и мне 15 лет. Я учусь в Черт, чувствую себя как девчонка, которая ведет свой дневничок. Не представляю, что я должен писать, а главное зачем. Не нужно было и начинать, будто кто станет проверять. Они сказали, что нам троим нужно ходить к психологу. Может, Маре это и надо, но зачем мне и Тому я не понимаю. Он ведь не Тогда школьная психологичка сказала матери, чтобы я вел личный дневник, чтобы мне было куда «выплеснуть свои эмоции». Какие еще эмоции? Что за чушь.       Но Том все равно подарил мне эту тетрадку. Незабывайменя. Траурный какой-то подарок Сказал, они с Роной специально взяли с замком, чтобы я был честным с собой. На самом деле я не собирался ничего вести, но, пока он там, мне особо заняться нечем, Мара все об одном а так хоть какое-то развлечение. 14 ноября       Сегодня в школе всем классом собирали для Тома подарки. Я не понимаю почему все устраивают из этого спектакль, будто он там на месяц. Да его выпишут уже через неделю-две, он сам мне сказал. Но нет, мы целый час потратили на то, чтобы каждый написал ему пожелание, придумал, что хочет сказать, чтобы мы все вместе туда не перлись. Я ничего не стал писать. Зачем? Я могу сказать ему все, что хочу, когда меня к нему приду навещать. А они тут устроили..       Мара опять плакала, но от графини плаксы другого и не ждешь. Она такая еще с детского садика. Мы там все втроем и познакомились. Я помню подумал, что они две подружки. У Тома уже тогда волосы были довольно длинные, Рона закалывала их заколками, чтобы в глаза не лезли. Он улыбчивый был такой, вечно что-нибудь придумывал, а она плакала целыми днями напролет, дико меня бесила. Тогда Том придумал будто он полицейский офицер и везет потерявшуюся девочку к маме домой. Он вообще был повернут на этой теме, у него папа работает в полиции, и в детстве Том во всем хотел быть похож на него. Он назначал меня своим помощником, из стульев выставлял импровизированную машину и в капитанской фуражке весь день вез ее домой. Мы делали остановки на обед, полдник, а потом снова везли. Пока мы играли, она не плакала.             16 ноября       Ходили с Марой сегодня гулять к больнице. Я ей сразу сказал, что, если разноется, то пусть лучше вообще не идет. Не нужно ему смотреть, как она там рыдает Том помахал нам в окно. И чего его там держат? Он выглядел как обычно, улыбался. Не понимаю. Нам не говорят, что с ним такое, а телефон у него Рона забрала. Сказала, пусть спокойно вылечится и вернется домой, без лишних волнений. Что его там может       Вообще он начал заболевать еще на прошлой неделе. Вялый ходил, не высыпался. Я думал, он опять по ночам играет сидит, но нет, он даже гулять стал реже ходить. Все жаловался на усталость. Раньше ему нравилось играть на физре в волейбол, а тут даже пробежать разминку не смог. Потом через пару дней прямо на уроке Том отключился и его увезли. Я тогда совсем с ума сошел. Первое, что подумал, что он умер. Теперь пиздец стыдно. Я его очень             17 ноября       Суббота, а я сижу дома. Но выходить никуда и так не хочется. Без Тома все равно не то. Я каждый день списываюсь с Роной, жду, когда мне позволят его навестить. Она говорит, уже на следующей неделе. Поскорее бы..       Мы по сути всего несколько дней не виделись, а я уже скучаю безумно. Мы еще никогда так надолго не расставались. Когда я в больнице лежал, он ко мне каждый день прибегал. Сидел со мной в палате, пока не выгонят. Не понимаю, почему сейчас меня к нему не пускают. Чем он таким заболел? Бабушка сказала, может быть, это инфекция. Я успокоился и рассказал об этом Маре, чтобы и ее успокоить. А Мара сказала, в Аркадии нет инфекционного отделения..       Я уже жалею, что ничего ему не написал. Он, наверное, обиделся на меня, все написали, а я один ничего. Нужно что-нибудь придумать. Рона завтра пойдет к нему, я с ней передам. Я не хочу, чтобы он думал, что мне все равно.       Мне не все равно. 18 ноября       Даже не помню, как уснул. Сидел вчера весь вечер рисовал для него открытку с самым лучшим доктором на свете. Пока мама с бабушкой спали, я быстро сбегал к Роне. Она сказала, что Том будет очень рад. А еще что мне можно прийти во вторник с ним увидеться. А там уже выписка, он вернется в школу и все будет как раньше. Надеюсь, он будет рад, что я все же писал в его тетрадке.       Рядом с записью на полях дневника был сделан карандашный рисунок. Он изображал задумчивого доктора в белом халате, листающего блокнот на пружине. Из-под халата виднелась бордовая рубашка и черный галстук, на носу сидели круглые очки. Над ними жирными штрихами были выведены толстые черные брови. Каштановые волосы доктора были аккуратно уложены на голове, создавая косой пробор, а квадратное лицо украшала густая борода и пара незаметных морщин на лбу. Нарисованный доктор, по-видимому, сделанный по подобию персонажа из какого-то мультфильма, показался Биллу отдаленно знакомым. 20 ноября       Рона отвела меня к Тому. Палата у него маленькая: койка, кресло и шкаф. И капельницы, провода какие-то. Когда я лежал в больнице, ко мне ничего такого не подключали, а вот дедушке да. Потом через неделю       Том был так счастлив меня увидеть. Он похудел, кажется, и лицо у него бледное было, совсем как у меня обычно. У Тома кожа всегда такая загорелая, а тут он весь как Но он был очень счастлив. Мы долго обнимались на его постели. Он весь какой-то слабый, больше висел на мне и голову постоянно на плечо клал. В палате еще запах стоял очень странный, будто лекарства какие-то разлили. И душно было. Том потом сказал, что окна открывать нельзя, чтоб не продуло.       Кроме внешнего вида, так и не скажешь, что он чем-то болеет. Он спрашивал меня про школу, про Мару. Сказал, что, как только выйдет, возьмет у меня реванш в Марио Карт. Я спросил, что у него за диагноз, он сказал обычное отравление. Потом еще добавил, что его здесь как носок изнутри выстирают и домой отправят. Какой же идиот.. Но зато мой идиот.       Пока Рона ходила за едой, мы смогли побыть наедине. Он тоже очень скучал. Мы целовались все то время, что ее не было, не прерываясь. У него губы были непривычно сухие и кожа холоднее, чем обычно. Но это все ерунда, пройдет. Я думал я умру, когда он прикоснулся ко мне. Шея до сих пор мурашками исходит. На нас потом еще какой-то дядька в халате наорал. Сказал, я ему капельницу оборву. Но я же не дурак.       Если бы мне только позволили, я бы с ним там остался, пока его не выпишут. Ждать еще неделю, когда мы сможем снова быть вместе, я не выдержу. 21 ноября       В школе на лестнице вырвало какого-то пацана. Все ступени и перила были в светло-желтой липкой массе. Он на спор в столовой выпил весь поднос с молоком и, когда пошел в класс, у него прямо изо рта и носа забило фонтаном. Жаль Том не видел. 23 ноября       Сегодня с нами пошла Мара, что меня не особо обрадовало. Она, конечно, говорит, что все ок, но мне все равно некомфортно при ней целоваться с Томом. И хорошо, что она не пошла в прошлый раз. Сегодня все совсем по-другому было. Забираю свои слова обратно, все с Томом в порядке. Он уже и не бледный вовсе и вообще. Я думал, его выпишут уже сегодня-завтра, но какого-то черта его продержат в больнице аж до 30. И я опять же не понимаю нафига.       На этот раз орать на нас не стали. Капельниц уже не было, можно было и обниматься, и сидеть с ним. Что угодно. И вот тогда я еще больше пожалел, что Мара сегодня выперлась со мной.       Рона сказала, что мы можем прийти к ним в гости, как только Тома отпустят домой. А я уже хочу поскорее, чтобы мы побыли вдвоем, без надзора врачей и Роны. Рона хорошая женщина, у Тома вообще родители классные. Когда он рассказал им о нас, они только рады были, даже разрешили мне чаще оставаться у них допоздна. Но все равно, как-то неловко что ли таким заниматься, когда она рядом. 24 ноября       Мара наконец-то пришла в себя. Я уже думал это никогда не закончится. Катались сегодня на велосипедах, пока все снегом не засыпало. Снова к больнице ездили. Жаль, что их гулять не пускают. Мы бы с ним хоть в парке посидели. Но Рона сказала, что холодный воздух может помешать выздоровлению. Ей виднее.       Когда мы поехали домой, Мара задала мне странный вопрос: «Ты веришь, что у него отравление?». А почему мне не верить? Я спросил ее, почему она сомневается, на что она сказала, что, когда ее сестра отравилась, то никто ее в больнице столько не держал. Да мало ли чем он отравился. Когда я был маленький, дедушка решил что-то лаком покрасить в гараже. Он не стал дверь открывать и надышался. Бабушка его уже без сознания нашла. Может, Том тоже лаком отравился, откуда нам знать? Я так и сказал Маре, что я не доктор, и она тоже. 27 ноября       Еще три дня ждать, я уже не могу. Я еще никогда с таким желанием спать не ложился. Эти три недели как год тянутся. Я даже парой сообщений с ним перекинуться не могу, это пытка какая-то. Да и навестить его сегодня не получилось, мама не пустила. Говорит, еще после выписки наобщаетесь. Охрененно, мама. Спасибо.       Ей никогда не нравилось, что мы вместе. Раньше — да, когда мы просто друзьями были, она и слова не говорила. Бабушка рассказывала, что мама переживала, что я здесь друзей не найду, хотя мы переехали сюда, когда мне всего 3 было. А потом, когда я ей признался, что Тома люблю, она просто с катушек слетела. Сначала запретила нам видеться, потом пыталась силой запихнуть меня на греко-римскую борьбу? Более гейского вида спорта представить себе не могу.       Том очень переживал. Он тайно приходил ко мне, когда мама на работе была, а потом слезал по решетке для цветов, чтобы она его не заметила. Но один раз она его все же спалила и совсем взбесилась. Даже вспоминать не хочу, какой дичи она ему наговорила. Мы вдвоем убежали от нее тогда, спрятались у Тома дома. Я был зол как собака, а Том так расстроился, что заплакал. Нам ведь всего по 12 было. Позже Рона с Ленартом пришли к нам домой. Меня наверх загнали, а сами долго разговаривали с мамой на кухне. Не знаю, что они ей сказали, но после этого, сама того не желая, она все же разрешила нам быть вместе.       Но мама не была бы собой, если бы на этом все вот так закончилось. Теперь она мне втихую пытается каждый раз Мару продать. «Посмотри, как она красиво сегодня выглядит, а как она смотрит на тебя, а как вы хорошо с ней общаетесь». Блять она даже не догадывается, что Мара это вообще последний человек, который на меня соблазнится. Еще пару раз ловил ее, как она за нами шпионила с крыши, когда Том ко мне в гости приходил. Наверное, хотела проследить, чтоб мы не трахались. Не знаю, она что, в комнату бы ворвалась с криками, если б мы реально собрались? Я порой в ахуе от своей мамы.       Когда я рассказывал им о своей ориентации, я такую реакцию скорее от бабушки ожидал. Но она, наоборот, ко мне даже прониклась, рассказывала мне о каких-то Марте и Карен и каком-то Роланде. Я ничего не понял, кроме того, что должен быть с тем, кого люблю. Она теперь всегда на мою сторону становится чуть что, перед мамой меня выгораживает. Мне, конечно, не очень нравится, что из-за меня у них с мамой отношения подпортились, но иметь союзника тоже неплохо. И на Тома больше никто не срывается. 30 ноября       О боже боже БОЖЕ !!! ЭТОТ ДЕНЬ НАСТАЛ. Тома отпустили домой !!! Мне кажется, я так счастлив никогда не был. Даже на алгебре у доски все ответил, фрау Небель сама в шоке была. Я каждые пять минут проверяю телефон, но ему, похоже, Рона еще не отдала. Мара предложила после школы домой забежать и сразу к нему пойти, теперь жду, когда она отпишется.       Я бы на самом деле с удовольствием еще с уроков к нему сбежал, но ни Том, ни Рона бы этому не обрадовались. Том вообще всегда такой правильный, хоть и пытается выглядеть бунтарем. Он даже какое-то время курить пытался. Протащил сигареты с собой в поезд, когда мы на экскурсию с классом ездили, но все равно боялся их курить. Только пару раз затянулся, пока никто не видел, и все. Такой забавный. По итогу их я скурил, а он еще и наворчать на меня успел. Дурик.       И в результате никуда мы не пошли. Нас тупо не отпустили, ни Мару, ни меня. Наши мамы вдвоем решили, что лучше дать Тому время отдохнуть, а мы с ним завтра увидимся. Только от чего отдохнуть? Он же не пахал там, он лежал сутками в палате и все. Он сам мне говорил, какая там скука смертная. Но куда нам спорить, бесполезно. Они и Роне позвонили, чтобы нас не ждали. Я просто обожаю, когда мама начинает решать за меня.       Но хотя бы Тому вернули телефон, и я смог с ним поговорить. Так странно, я чуть не заплакал, когда услышал в телефоне его голос. Мы не говорили ни о чем особенном, он все шутил, рассказывал, что теперь будет отъедаться после больничной еды, а то штаны стали спадать, хотя он всегда в такие мешки одевается, что удивительно, как они с него прежде не спадали. А в конце мне его так хорошо слышно было, я каждый его вдох улавливал. И тогда Том сказал, что больше всего ему сейчас хотелось бы, чтобы я был рядом с ним. Он бы обнял меня крепко-крепко, и мы бы лежали в его постели, целовались бы до потери дыхания. Он так и сказал, что это то, по чему он больше всего за это время соскучился.       Я Я очень его люблю. Больше всего на свете. Пиздец, это последнее, что я бы хотел здесь написать, но я сейчас едва не задыхаюсь от того, как мне Теперь это точно как какой-то девчачий дневничок. Наверное, со стороны мои чувства кажутся сопливыми детскими переживаниями. Мне не раз говорили, что это все подростковое, пройдет пара лет и мы разбежимся, но они неправы.       Говорят, когда тебе 10, влюбиться по-настоящему невозможно. Но, если с вами такого никогда не случалось, это не значит, что такого быть не может вообще. Когда ты ребенок, о любви особо не думаешь. С кем-то тебе хорошо, с кем-то — нет. А с Томом мне всегда было хорошо. Мне никогда не нравились ролевые игры, но, чтобы быть с ним рядом, я был согласен играть в полицейских до посинения. Я видел его улыбку и мне самому становилось так радостно. Даже в самый дерьмовый день он мог все изменить одной своей улыбкой. У него всегда находилось решение, лекарство от любой беды. Он сам был моим лекарством. Стоило ему заболеть, не прийти, как день сразу мерк. У меня были и другие друзья в садике. Мара, Теди и Адаша. Но ни с одним из них я не чувствовал ничего подобного.       Я понял, что влюблен в него, уже намного позже, как раз ближе к 10 годам. К нам как-то раз приехала бабушкина подруга в гости. В подарок мне она привезла с собой DVD с фильмом Анне любит Филиппа. По обложке, да и названию, было понятно, что фильм больше на девочек нацелен, но я все равно из интереса его посмотрел. И все перевернулось. Я увидел в Анне себя, в каждой ее мысли, каждом действии. Я ведь тоже подбирал особенные вещи, когда ходил с ним гулять. Неосознанно, но всегда старался лишний раз к нему прикоснуться. Да даже ревновал к Маре, как я только раньше не замечал, не понимаю.       С ней я очень некрасиво поступил, мне до сих пор стыдно. Я ей так ничего и не сказал. Мы как-то привыкли делать вид, что этого будто не было. И Том об этом до сих пор не знает. Когда нам было по 10, мы играли вдвоем у меня дома. Мы с ней всегда хорошо ладили, спокойные неторопливые девчачьи игры мне были больше по душе, чем перестрелки и войнушки с мальчишками. Мара любила делать мне прически, сколько длина волос позволяла. Иногда я разрешал ей красить мне ногти и глаза детской косметикой, которую простой водой можно легко смыть. В такие игры мы обычно играли, когда мамы не было дома, не то она бы вообще с ума сошла, только узнав об этом.       В общем, мы сидели у меня в комнате, Мара пробовала на мне новые приблуды для волос, которые клали в дополнение к журналам для девочек. И вдруг она начинает спрашивать у меня про Тома. Говорил ли он мне про кого-нибудь, нравится ли ему кто-нибудь. Я не сразу сообразил, что ей надо, спросил напрямую, к чему этот разговор. Боже, как мне стыдно.. Я все еще помню каждое ее слово. Она густо покраснела, отвернулась от меня и сказала:       «Я, кажется, его люблю».       У меня в ушах загудело, я меньше всего ожидал услышать от нее нечто подобное. Да, она как-то неоднозначно стала смущаться, когда Том ее обнимал, когда разговаривала с ним. Она начинала глупо смеяться от любого его слова, смотрела на него каждый раз таким взглядом.. Но я и не думал, что все может быть так серьезно, ведь все это время я сам мечтал о нем. Пока я пытался осознать, она все говорила:       «Я думаю о Томе перед сном и в школе на уроках. А еще когда мы гуляем. И даже сейчас я думаю о нем.. Я думаю о нем постоянно. От этих мыслей мне сразу становится так весело, и в животе будто что-то щекочет».       Не знаю, почему, но я ответил ей честно, что Тому никто не нравится. Наверное, на автомате. Не привык ее обманывать. Она вся зажглась, по ее улыбке без труда можно было понять, что творится у нее в голове. Мара начала спрашивать меня, как я думаю, а понравилась бы ему она, а согласился бы он быть ее парнем. Она лепетала, сидя напротив меня, чуть ли не визжала от радости, а мне так паршиво было. От расстройства защемило в груди. Я очень быстро осознал, какую ошибку допустил и как стремительно все мои мечты и фантазии обратятся в прах, если я ничего не предприму.       Надо было сказать ей о своих чувствах. Надо было честно все выложить, как есть. Но уже в 10 лет я был маленьким крысюком. Я живо свернул наши игры, отправил Мару домой под предлогом того, что уже поздно. У меня едва хватило сил потерпеть хотя бы пять минут, пока она не отойдет от дома подальше. Я выбежал через задний двор и что есть сил понесся к Тому, будто мы в самом деле соревновались с ней, и каждая минута была на счету.       Был поздний вечер, я хорошо это помню. У него окно выходит на задний двор, а окна спальни Роны и Ленарта находятся с торца, так что я пробрался к нему незамеченным. Из наполовину занавешенного окна лился теплый свет торшера, Том сидел за компьютером и играл в NFS. Я постучал в окно, чтобы привлечь его внимание. Мы часто так встречались, в обход родителей, когда меня наказывали и не разрешали никуда выходить. Том мне открыл. Мой визит здорово его напугал, настолько поздно я еще никогда к нему не приходил. Я стоял в его комнате, весь красный, не мог даже взгляда на него поднять. Казалось, время остановилось. Я был таким нелепым, тощий как жердь, с вороньим гнездом на башке, а он неотразимо красивый, с длинными блестящими волосами, как из рекламы шампуня.       «Что случилось, Билл?» — он спросил меня, мой вечный герой, чуть что готовый встать за меня горой.       Я не помню, что точно ему сказал. Что-то тарахтел про любовь, про то, как он мне нравится и как я хочу, чтобы мы всегда были вместе. От волнения у меня всегда начинается словесный понос. Я говорил, а в голове моей стояла страшная картина, что это скоропалительное признание может забрать у меня друга. Я ведь мальчик, не девочка, как Анне или Мара. Том никогда особо не разговаривал со мной об отношениях. Мы пару раз в садике задавались вопросом о том, откуда берутся дети, но отношения нас мало волновали. Я не знал на самом деле, нравился ли ему кто-то или нет. Думал ли он об этом хоть секунду. На самом деле, я даже не рассчитывал, что Том ответит мне взаимностью. Все, чего я хотел, это заявить о своей любви, будто это должно было сдержать Мару, будто это не отвернуло бы его от меня. Будто знание о моей любви к нему заставило бы его выбрать друга перед влюбленными в него девчонками.       В конце безудержного пиздежа я, как обычно, уже успел обо всем пожалеть. Я с опаской поднял на него взгляд. Думал, сейчас посмотрю на него и увижу на невинном лице отвращение, может даже разочарование. Но, на удивление, ничего из этого там не было и близко. Том улыбался своей ослепительной улыбкой, каждый раз сбивающей меня с ног. Я сам охренел. В следующий миг он обнял меня, сильно и совсем по-особенному. Обычно он просто слегка прижимал руками мои плечи, а здесь я ощутил кожей каждое его ребро, каждый вздох. И тогда Том сказал:       «Я тоже тебя люблю. Давай будем вместе».       Я все еще с трудом верил в то, что слышал. Он разжал руки, и меня снова пронзило насквозь его улыбкой.       «Будешь моим парнем, Билл?»       Мне казалось, у меня сердце прямо сейчас из груди выпрыгнет. За секунду стало так весело, хотелось бегать и кричать «Том теперь мой парень!» Меня будто оторвало от земли, и я вместе с ним парил в воздухе. Ни школы, ни мамы, ни Мары, никого не существовало, кроме нас двоих. Никогда прежде я не чувствовал себя таким счастливым, таким особенным.       Разумеется, я сказал ему «да». По-другому быть не могло. От радости Том даже подпрыгнул на месте, а затем замер в шаге от меня. Он наклонился ко мне и так по-детски неловко чмокнул меня в щеку, что у меня до сих пор лицо горит, как я об этом вспоминаю.       «Беги скорее домой, а то уже поздно,» — побеспокоился обо мне мой парень, и я побежал домой. Нет, даже полетел. Я прыгал, кружился, бегал кругами, как придурок. Вспоминал его слова, этот короткий поцелуй и снова кружился. Вот так мы с Томом и нашли друг друга. На следующий день он пришел в школу еще более сияющий, чем был в спальне вечером. Мара приоделась ради него, наверное, хотела признаться ему в любви, но он прямо с порога в лоб зарядил ей этой великолепной новостью. И она все поняла. Хотя, думаю, она поняла все уже, когда мы вошли в класс, держась за руки. Не понимаю, как она меня не убила тогда. Я бы ее убил, если бы они с Томом стали встречаться. Видимо, говно я, а не друг.       Но Том и я правда любим друг друга. Это не влюбленность, не мимолетные чувства. И, чем старше мы становимся, тем больше я убеждаюсь в этом. Мне не нужны подарки, внимание, эмоциональные качели, на которые любят присаживаться наши одноклассницы. И секс я не ставлю во главе угла, как делают наши одноклассники. Мы даже еще не спали друг с другом по-настоящему Я счастлив, когда мы просто лежим рядом в постели, когда я могу заплетать его дреды. Я счастлив, когда вижу его улыбку, ничуть не изменившуюся с годами. Это та любовь, о которой пишут в книгах, как бы наивно и глупо это ни звучало. И, если он позволит, я бы пронес ее с ним сквозь года, до самой старости. Даже когда у него не останется ни дредов, ни волос, когда он превратится в дряхлого старика, не поднимающегося с постели. В этом мире ничто не может заставить меня его разлюбить.       Пиздец выкатил откровение. Эти страницы надо вырвать и сжечь. Я со стыда сгорю, если это кто-нибудь когда-нибудь будет читать. Самому от себя тошно.       Я вспомнил еще кое-что об этом фильме. Он меня много на что подталкивал на самом деле. Но уж точно не резать волосы Маре, мы с ней все же друзья, не то, что Анне и Эллен. В фильме Анне стащила фотоальбом Филиппа с его детскими фотографиями и мне тогда непременно захотелось тоже иметь у себя детские фото Тома. Хоть у меня и были с ним фотографии из садика, я приметил в их семейном альбоме одну классную фотку. Он там сидел в садовом кресле на заднем дворе. Именно там его улыбка запечатлена, какой я ее вижу, какой она мне полюбилась еще в детском саду. Пока я думал, как бы ее спереть, Рона заметила, что мне это фото нравится, и специально для меня сделала копию.       Под записью была приложена глянцевая фотография, бережно приклеенная к бумаге по уголкам голубой самоклеящейся лентой. По виду снимок сделали на старую карманную цифровую камеру. В окружении высоких ярко-зеленых кустов на белом пластиковом кресле сидел ребенок лет семи-восьми. По внешнему виду было сложно сказать, мальчик это или девочка. Загорелая кожа на контрастном снимке стала почти что оранжевой, сливаясь с выцветшими на солнце волосами. У него были прямые волосы до плеч, разделенные ровным пробором по центру. С каждой из сторон блестящие пряди были закреплены продолговатыми темными заколками розоватого оттенка. Он широко улыбался прямо в камеру, обеими руками держать за кресло, и эта улыбка словно сошедшая из тысяч снов, улыбка, какую Билл видел на протяжении долгих лет необъяснимых видений. Эта улыбка, навеки высеченная в его памяти, как в самый первый раз волновала исходящее болью сердце.       Ну, вот и все, да? Том дома, завтра мы увидимся, и наша обычная жизнь продолжится. Не знаю, чем мне помогла эта тетрадь. Разве что мне стало легче, что теперь хоть кто-то знает о том, как я поступил с Марой. Уже много лет прошло, но не думаю, что она все забыла. Надеюсь, она меня простила.       В общем, пока? До лучших времен, дневничок. А лучше до никогда.       В замке входной двери щелкнул язычок. Приподнятый голос Лоты как гром среди ясного неба прокатился по первому этажу. Страх вспыхнул за мгновение, трясущимися руками Билл захлопнул дневник и начал судорожно придумывать, где спрятать от мамы бесценную находку. Парень сразу же подумал о кровати, о подушке, но такой приметный сиреневый цвет даже торчащим уголком мог бы привлечь ненужное внимание Лоты в этой насквозь зеленой комнате. Тогда ему в голову пришла идея о платяном шкафе, однако его пустота и любовь женщины к беспардонным влезаниям в чужие вещи под предлогом стирки отмели и ее. Времени на раздумья оставалось мало. Больше не надеясь придумать что-то более подходящее, Билл выдвинул нижний ящик письменного стола и бросил дневник в него, а сверху прикрыл своим ежедневником. В качестве вишенки на торте парень положил поверх ежедневника полупустую пачку сигарет.       Лота находилась в прекрасном расположении духа, что редко случалось с ней в конце рабочего дня. Она что-то напевала себе под нос, раскладывая вещи по местам в коридоре. — А, спустился-таки, — улыбнулась ему женщина, увидев сына краем глаза на лестнице. — Я к бабушке по дороге заезжала. Говорит, у нее там не больница, а курорт. В палате с половиной своих подружек лежит. Целый день сидели болтали, чуть процедуры не пропустили. Хорошо хоть медсестры следят.       Подперев стену плечом, Билл с подозрением рассматривал хлопочущую над обувной полкой женщину. Ее портрет из дневника стоял у парня поперек горла. Почти не вслушиваясь в непрекращающийся поток ее речей, Билл перевел взгляд на ключницу в форме ракушки, стоящую на консольном столике. Связка многочисленных ключей Лоты серебрилась на керамическом дне. На крупном металлическом кольце висели ключи от обеих дверей дома, отеля, его складских помещений и кабинета управляющего. Лота всегда держала при себе только важные ключи, не желая утяжелять без того громоздкую связку. Но в этот раз в куче стальных ключей с острыми зубцами и яркими пластиковыми ярлыками неумело прятался приметный латунный ключик с облезшей овальной головкой. — А ты чем весь день занимался? — Биллу потребовалось приложить немалые усилия, чтобы оторвать от ключа взгляд и посмотреть на мать в ответ. — Дурака валял?       Украшенное ухмылкой лицо Лоты сейчас вызывало в парне только отвращение. — Рабочую почту разбирал, — как можно спокойнее ответил Билл. — Эх, Билл, нужно уметь отдыхать, — с пакетом продуктов женщина отправилась на кухню, а парень так и не сдвинулся с места, поглядывая на торчащий среди хромированных зубцов ключ. — Вот не научишься, и вся жизнь одной работой будет.       Все же оставив ключи в покое, Билл тяжелым шагом переместился в гостиную. В углу комнаты позади бабушкиного кресла стоял невзрачный высокий шкаф. За темным тонированным стеклом разместилась семейная коллекция VHS-кассет и DVD-дисков. Уже не надеясь на какую-либо честность от Лоты, Билл раскрыл дверцы шкафа и принялся разглядывать глянцевые корешки обложек пластиковых коробок с дисками, заранее уверив себя в том, что даже жалкий фильм мама от него спрятала. Однако к удивлению для самого себя он все же нашел темно-зеленый корешок с яркими оранжевыми буквами в самом низу шкафа. Красочный диск делил полку со скучными предсказуемыми мелодрамами, подаренными маме и бабушке невнимательными подругами, и несколькими детскими мультиками и фильмами, не несущими в себе никакой художественной ценности.       Девочка в полосатой кофте, улыбающаяся с обложки фильма, не вызвала в Билле никаких чувств. Обложка казалась ему совсем незнакомой, никаких воспоминаний или ассоциаций не появлялось в голове от прикосновений к плотной прозрачной пленке. Коробка тихо постукивала в его руках, приоткрываясь от каждого движения. Похоже, он так часто пересматривал этот фильм, что от постоянного открытия и закрытия один из пластиковых замочков коробки оказался надломлен.       Надавив на сомкнутый край, Билл раскрыл упаковку. Диск все еще лежал на своем месте, однако вместе с ним коробку делила небольшая металлическая заколка, прижатая пластиковым зажимом для буклетов. Подцепив ее пальцами, Билл вытащил заколку из-под щелкнувшего язычка, лаковое покрытие сливового цвета заблистало в лучах закатного солнца. «..Рона закалывала их заколками, чтобы в глаза не лезли..,» — всплыли слова в его голове, и Билл отчетливо вспомнил точно такие же каплевидные заколки на фотографии Тома из дневника. — Ты меня не слышишь, что ли? — Лота заглянула в гостиную. — Ты ужинать будешь? — она окинула взглядом ссутуленную спину Билла, застывшего у раскрытого шкафа. — Хочешь, можем поесть в гостиной и фильм посмотреть. Выбрал что-то?       Билл бросил на маму взгляд через плечо. Незаметно спрятав заколку в рукав кофты, он показал женщине коробку с диском. — Анне любит Филлипа? — прочитала Лота, сощурившись. — Он же детский. — Ну и что? — равнодушно произнес парень, пожав плечами. — Ладно, — с усмешкой согласилась она. — Включай пока, а я поесть разогрею.       Начало у фильма было неоднозначное, особенно для детского кино. Чувствовался отпечаток скандинавской культуры. Кадры и сюжет вызывали в Билле легкое дежавю, но ничего более. Пока в фильме не появилась музыка. Он узнавал ее частями, отполированные многократным переслушиванием фрагменты пробирали до мурашек на спине, на руках, до пьянящей легкости где-то на подкорке мозга. Анне и Филипп ехали на велосипеде по лесной тропинке, и в его памяти всплыла картина, как он раскатывал по окрестностям Бад-Эмсталя, слушая на повторе ту же мелодию в наушниках. Солнце било в глаза, теплый ветер прогуливался по обочине дороги, и его переполняло чувство необъяснимой окрыленности.       Билл коснулся пальцами заколки, прилипшей к запястью, и его сердце будто пронзило ударом тока. Одна единственная песня, уже давно позабытая и старым им, и новым, поразительно бережно сохранила в себе исчезнувшее в годах чувство первой детской влюбленности. Он вспомнил, как наматывал круги, почти лишая себя сил, до тянущей сухости в глотке. Он вспомнил, как с трепетом в сердце ожидал, что встретит на улице Тома, тот попросит довезти его до дома, и они будут совсем как Анне и Филипп. Это были его мечты, его сокровенные желания, пока он не признался ни себе, ни ему. Пока с глупой улыбкой на лице фантазировал о нем, сжимая в ладони тонкую заколку. — Что тебя так рассмешило? — настороженным тоном спросила Лота, и только тогда Билл осознал, что его губы оказались растянуты в беспочвенной широкой улыбке.       После соревнования в лесу в фильме снова показывали ретроспективу истории Хельги, причин для улыбки не удавалось найти даже с натяжкой. — Да ничего, задумался над поступками Анне, — Билл пожал плечами, стерев улыбку с лица. — Анне та еще интриганка, — Лота покачала головой, вернув свое внимание фильму. — Мне всегда этот фильм не нравился. Нельзя же так. — Почему не выбросила? — без задней мысли спросил парень, ожидая от мамы именно такого решения для подобной проблемы.       Это было вполне в ее характере, особенно теперь, когда он узнал Лоту с совершенно новой для себя стороны. Женщина с изумлением посмотрела на сына. — Это был твой подарок, — потрясенно выпалила она. — Тебе его тетя Эрна подарила, бабушкина подруга. Да и мне много какие фильмы из тех, что в шкафу стоят, не нравятся, но это же не повод их выбрасывать.       «Но с Томом ты именно так и поступила,» — пронеслось в голове у Билла, и он незаметно для матери с презрением хмыкнул. — Я не помню, чтобы его смотрел хоть кто. Может, ты пару раз, а так он все пылился в шкафу, никому не мешая.       Билл покрепче стиснул зубы, чтобы не рассмеяться. Да, именно поэтому у него трещина на трещине по краям, именно поэтому у коробки сломана застежка и местами порвана обложка. Именно потому, что он пылился в шкафу и его никто не смотрел, никак иначе. Парень еле высидел до конца. Молчаливое одностороннее противостояние с мамой выводило его из себя, как и подходящий к развязке сюжет с плачевными последствиями для Анне. Хотя бы обещанная дневником сцена с отрезанием волос Эллен позволила ему немного выдохнуть.       Когда фильм закончился, Лота со вздохом поднялась с кресла и нажала на кнопку на DVD-плеере. — Настоящая любовь, — позлорадствовала она себе под нос, вынимая диск. — Это в десять-то лет. — Думаешь, так не бывает? — абсолютно серьезно спросил ее Билл. — Конечно. Ну, какая любовь, когда у тебя еще зубы-то не все выросли. — И ты, хочешь сказать, не была ни в кого влюблена в детстве? Когда ходила в садик, в школу?       Лота засмеялась, но, заметив вдумчивое невозмутимое лицо сына, тут же опешила. — Нет, — неуверенно ответила она. — В садике точно нет, а в школе так, была лишь мимолетная симпатия. Ничего, что бы можно было назвать даже влюбленностью, тем более любовью. — А я? Я тоже никого не любил?       Лота вовсе осела. Она уставилась на сына широко распахнутыми глазами, в глубине которых маячил нарастающий страх. — Почему ты спрашиваешь? — похолодевшим тоном спросила женщина. — Я тоже никого не любил? — повторил Билл, не спуская с мамы пристального взгляда. — Не любил, — твердо ответила она, и парня в ту же минуту затошнило. — О чем ты, ты же совсем ребенком был. А потом, после аварии, тебе не до этого было. — Мама, — силой сдерживая дрожащий голос, он больше не мог смотреть на нее. — Я многим обязан вам с бабушкой. И тем, что вы помогли мне выкарабкаться, и тем, что приложили все усилия, чтобы я нагнал школьную программу и смог стать полноценным человеком, построить карьеру. Только благодаря тебе и ей я знаю, кем был, какой была моя жизнь раньше. Моя память — это целиком ваша с ней заслуга, ты знаешь?       Женщина несмело кивнула. — Я правда никого не любил? — его голос надломился, став едва слышным. — Или ты хотела, чтобы я никого не любил? — Ну, что ты такое говоришь! — вмиг вспылила Лота, подскакивая на ноги. Ее руки затряслись, зрачки в гневе расширились. Она смотрела в его печальные глаза не моргающим взглядом, с трудом скрывавшим бушующие внутри эмоции. — Хочешь сказать, я тебе вру?! Да ты же совсем ребенком еще был! Тебе шестнадцать едва исполнилось, когда с тобой это случилось! Вы с Марой мультики в кино смотреть ходили, какая любовь! — раскрасневшись, женщина совсем перешла на крик. — Да и много ли подростков рассказывают своим матерям о том, что им кто-то нравится! Может, и нравился тебе кто в школе, откуда мне знать! Я рассказывала тебе только то, что знала сама!       Оставив последнее слово за собой, Лота пулей вылетела из гостиной, прихватив с собой грязную посуду. С тяжестью вздохнув, Билл спрятал в ладонях лицо. Заколка уперлась в его запястье, и парень боязливо прикоснулся к ней пальцами, будто она вот-вот исчезнет, как и Том, как все, во что он с охотой поверил за эти дни. Продолговатая каплевидная пластинка блеснула в его руках, и Билл свободнее задышал. Нет, это точно не его выдумка, не в этот раз. Теперь он не позволит маме запутать себя, теперь только дневник и по крупицам собираемые осколки его прошлого заслуживали доверия.       Билл поднялся в спальню, все же заперев за собой дверь на этот раз. Время было поздним, скоро должна была звонить Амалия. Желая поделиться с любимой находкой, он вытащил из ящика дневник. Раскрыв его по закладке, Билл снова взглянул на фотографию маленького улыбчивого Тома и неосознанно улыбнулся ему в ответ, а затем достал телефон и сделал пару снимков его и пятнадцатилетнего себя, старательно выстраивая кадр, чтобы не захватить текст. Он отправил фотографии без подписей, и всего через пару минут на его телефон поступил звонок. — О, господи, это ты?? — завопила в трубку Амалия. — Если ты о том, что в куртке с размалеванным лицом, то да. — Поверить не могу! Это же.. Ты же ни на одно фото из альбома не похож! Ты там самый обычный мальчишка, а тут..,— за возбужденными возгласами девушки раздавалось клацанье мышки. — У меня слов нет, Билл! — Как и у меня, — вздохнул парень, засовывая дневник под одеяло. — Я даже не сразу понял, что там — я. — Может, это разовая акция была, так, для фото. — Не похоже. Приблизь, присмотрись хорошенько. У меня язык проколот, бровь..       Билл сбавил голос, оглядываясь. С кухни все еще был слышен стук захлопывающихся ящиков и звон посуды. Переместившись на подоконник, парень продолжил вполголоса: — Хочешь сказать, это тоже для фото? — Но в альбоме.. — В альбоме не хватает фотографий, — смело предположил Билл. — Там куча пустых листов. Я думаю, там были снимки, где я выглядел так или, по крайней мере, похоже, но мама их все вытащила. В дневнике написано, что у меня должно быть много фотографий Тома из детского сада, но их, как ты могла заметить, тоже не было. — Подожди-подожди, Билл, — затрещала в трубку Амалия. — Каком еще дневнике? Кто такой Том? — Я нашел свой личный дневник. Он был спрятан у мамы в шкафу, закрытом на ключ, в глубине полки с постельным бельем. У него незабудки на обложке, и называется он так же. Вот, о чем Мара говорила. Она хотела, чтобы я вспомнил его. — Блять.., — тихо выругалась девушка. — А что.. А.. А как она узнала? — Не представляю. Но она все точно называла: это незабудки, это закрытый шкаф и даже простыня, даже про нее она знала. — Ну, и что там?? — нетерпеливо потребовала Амалия. — Ты его уже прочитал?? И что за Том?? Тот мальчик, да?? Это его имя?? — Да, его. Я совсем немного успел прочитать, у меня на поиски почти весь день ушел. Начало датируется 13 ноября 2018, за четыре месяца до аварии. И тут все, и про Тома, и про Мару, и про маму достаточно.. неприятные вещи. — Про маму? — настороженно переспросила девушка. — Да.. Не хочу зачитывать, но она здесь с нелучшей стороны описана. — Многие подростки ненавидят своих родителей, — констатировала Амалия. — Это совсем не показатель. Так, подожди.., — она смутилась. — Зачем я ее выгораживаю. Извини, я по привычке, я не хотела. Я просто до сих пор с трудом в это верю, что все твои опасения сбылись. В голове не укладывается.. Ты уже сказал ей? Попробовал поговорить? — Ну, попытку предпринял, это точно.., — с сомнением вздохнул Билл. — И-и? — И ничего. Она встала в позу, наорала и сбежала. Как всегда, в общем. Я и сказать-то ничего не успел. — Неудивительно. Если бы я такое от собственного ребенка скрывала.. Да нет, я даже представить себе не могу, — в трубке послышался шорох, девушка покрутила головой, отгоняя от себя мысли. — Так что, ты был прав? Том был твоим другом? — Это мягко сказано. Судя по всему, мы были очень близки. Все трое.       Билл сглотнул. Рассказывать Амалии о своем влечении к Тому он не решился. Эта маленькая истина переворачивала с ног на голову его представление о себе, и парень сам еще до конца не понял, как относится к вскрывшейся правде. А уж как к ней отнеслась бы Амалия.. Она бы наверняка поддержала его, так Билл считал, наверняка с ней ему было бы проще пройти этот непростой этап переосмысления всего себя как личности, вперемешку со спонтанными эпизодами восстанавливающихся воспоминаний. Но делиться с девушкой настолько откровенной информацией он пока не хотел, вернее даже не знал, как. Однако в одном Билл не сомневался — это однозначно был не телефонный разговор. — Я завел дневник, когда Тома положили в больницу. Там написано, что я отказался ходить к психологу и тогда мне сказали вести дневник. — В больницу? С чем-то серьезным? — Да нет, вроде как с отравлением. — Так странно, — в раздумье пробормотала Амалия. — Причем здесь психолог.. — Пятнадцатилетний я задается тем же вопросом, — Билл усмехнулся. — У меня дневник вызывает смешанные чувства. Вроде бы почерк мой, обороты знакомые, но истории совсем будто не про меня. Я какой-то злой все время, раздраженный, то и дело препираюсь с кем-нибудь: то с психологом, то с мамой, то с Марой. — То есть ведешь себя как типичный подросток, — подвела итог девушка. — Ну, да, но Том и Мара там описаны совершенно другими. Мару я называю плаксой и будто все время ею недоволен. Про Тома написано, что он весь из себя такой правильный, хоть и пытается казаться другим. Если так подумать, по тексту это будто бы я его порчу, а не наоборот. Только тогда совсем рассыпается моя версия, почему мама решила вычеркнуть его из моей жизни. — Если говорить по правде, милый, версия с дурным ребенком изначально никуда не годилась, как и мои предположения. Теперь, когда вся эта история оказалась реальной, я не могу представить, что такого могло произойти, что Лота решилась на настолько отчаянный шаг. Ведь, вдумайся, она обработала буквально всех, кто мог хоть как-то тебя коснуться. Я думаю, в таком маленьком городе, как Бад-Эмсталь, все знали, что вы общаетесь, и вас двоих все знали. Понимаешь? Лоте пришлось договориться с огромным количеством людей, чтобы никто ничего не сказал тебе за все одиннадцать лет. Будь дело в плохом влиянии, у нее бы такое вряд ли вышло. — Наверное, ты права, — задумчиво закивав, Билл закусил губу. — Знаешь, ты сейчас напомнила мне кое о чем. На прошлой неделе, когда я возил бабушку в больницу, на парковке на меня пялилась какая-то женщина. Бабушка сказала мне, что она была нашей соседкой, и я был знаком с ней в детстве. Она сказала, что ее зовут Рона, а в дневнике я так называю маму Тома. Я зову ее по имени, у нас с ней прекрасные отношения. Я к ней даже лучше, чем к маме, отношусь, судя по всему. — Ты видел ее на прошлой неделе? — неверяще переспросила девушка. — То есть они до сих пор живут в городе? — Нет. Если я правильно понял бабушку, она здесь уже давно не живет. Но она помнит меня, она меня даже узнала несмотря на то, что я совсем не похож на прошлую версию себя. Не то, чтобы такого никогда не было, я довольно часто здесь сталкиваюсь с людьми, которые здороваются со мной, а потом рассказывают, как помнят меня еще ходящим под стол, но она не подошла. Она просто стояла и пялилась на меня издалека, будто не могла подойти ко мне по какой-то причине. — Час от часу не легче, — посетовала Амалия. — Я теперь вообще ничего не понимаю. Это какой-то сюр.., — в трубке послышался шум глубокого вздоха. — И что ты намерен теперь делать? — Я хочу дочитать дневник до конца. Тут довольно много фотографий вклеено. Я хочу докопаться до всего, что от меня скрыли, Малика. А потом я выведу маму на разговор. Покажу ей дневник, вряд ли она станет тогда убегать. Я просто.., — Билл отчаянно засмеялся. — Я хочу понять, за что она так со мной? Что случилось такого смертельного, что она решила целиком и полностью переписать меня, мою жизнь? Догадываюсь, о моем личном прошлом она не сказала ни слова правды. А еще.. — Хочешь узнать, где теперь Том? — закончила за него девушка. — Да.., — Билл смутился. На его щеках в ту же секунду вспыхнул румянец. — Думаешь, глупая идея? — Конечно нет, ты что. Я думаю, случившееся задело его не меньше, чем тебя. И если даже его мама помнит тебя, то он тем более за эти годы ни разу о тебе не позабыл. Представляешь, каково могло быть ему все это время? Вы ведь ровесники, он тогда тоже был пятнадцати-шестнадцати лет. Если Лота и его не пускала к тебе.. — Мне страшно, когда я думаю об этом. Я все еще не могу осознать до конца, что он все это время был настоящим. Будто я все это себе придумал.. Но потом я смотрю на дневник, на его фото и понимаю, что все это самая настоящая правда.       Понемногу свернув с темы, они поговорили о работе, затем сконфуженная Амалия вспомнила о Терезе и поспешила узнать, как идут дела у женщины в больнице. За время разговора в запертой комнате стало душно. Попрощавшись с возлюбленной, Билл отложил телефон и поставил на проветривание окно. С улицы тут же задул свежий прохладный ветер, и вместе с ним до комнаты донесся тихий едва уловимый плач. Прижавшись к стеклу, Билл прислушался. Совсем рядом, где-то под окном были слышны частые всхлипывания. Разглядеть что-нибудь, не раскрывая окна, парень не мог, но ему и не требовалось лишних доказательств, чтобы понять, что эти бесшумные рыдания, перебиваемые тяжелыми вдохами, принадлежали его маме.       Раньше он бы тотчас побежал к Лоте, чтобы утешить ее, узнать, что сумело довести его маму до слез. Но сейчас Билл не решался даже выйти из спальни. Он стоял в шаге от окна и, напрягая слух, вслушивался в доносящийся с улицы плач, пока в его собственном горле потихоньку нарастал давящий ком. Это продлилось недолго, от силы пару минут. Лота высморкалась и, полной грудью вдохнув влажный воздух, вернулась в дом. В тишине пустого дома были отчетливо слышны ее шаги, как она оставляет резиновые сапоги у двери, быстрым шагом заходит в ванную, умывается, а затем идет в гостиную и тишину сменяет неразличимое бормотание телевизора.       Пересев на кровать, Билл залез под край рукава кофты и отлепил от запястья нагревшуюся заколку. Он смотрел на нее и понимал, как многое мама забрала у него, как многого лишила по велению только своей прихоти, но оттого ему было не менее больно переживать ее слезы. Парень чувствовал свою вину в мамином расстройстве и, сколько бы аргументов в свою правоту ни находил, он не мог уменьшить ее ни на йоту. Повертев заколку в руках, Билл клацнул ею и нацепил на прядь своих волос. Он лениво поднялся с постели, занавесил светящееся луной окно, и в комнате стало беспроглядно темно. Наощупь парень добрался до стола, включил стоящую на нем лампу и, сколько позволял провод, перенес ее к постели. В ярком свете из-под одеяла показался сиреневый уголок дневника.       Вызволив своего единственного друга из тканей, Билл раскрыл дневник по заложенной закладкой фотографии. После прощальных слов шли несколько пустых страниц, пропущенных по непонятной причине. Новая запись брала свое начало на чистом листе с правой стороны блокнота. 18 декабря       Я не понимаю, что происходит. С Томом что-то не так, я порой его совсем не узнаю. Он вернулся в школу, все вроде бы как раньше, но что-то все равно не так.       Все началось с урока фрау Шлехтер на прошлой неделе. Она вызвала Тома к доске, на тот момент уже полторы недели прошло с выписки. Он вышел отвечать, занес мел над доской и замер. Он просто замер и все. Фрау Шлехтер попыталась направить его, подсказать чуть-чуть, но это ему не помогло. Том так ничего и не сказал, продолжая стоять у доски как истукан. Тут на самом деле ничего такого, с кем не бывает, даже Том может затупить. Но в этот раз.. Он вышел из себя за секунду. Психанул, кинул мелом в доску и вышел из класса. Директор позвонил Роне, и она забрала Тома с уроков. Тогда я не обратил на это особого внимания. Да, на Тома это не похоже, но он всегда принимал учебу близко к сердцу, мало ли что. Однако этим все не закончилось.       Как только Том вернулся, возобновились репетиции к рождественскому концерту. Мы каждый год играем «Как-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь» уже несколько лет подряд. Репетиции всегда были для нас скорее дополнительной возможностью сыграть всем вместе, не боясь, что родители наедут за слишком громкий звук. И вот, мы собрались в зале, все шло как обычно, но Том вдруг не смог начать. Он сидел с гитарой и пялился на струны пустым взглядом, будто ему мозг выключили. Все, конечно, начали спрашивать, что такое, в чем дело, может с гитарой что не так. Но он просто.. встал и ушел, никому ничего не сказав. Даже мне, блять.       Репетировать никто, понятное дело, не стал, это потеряло всякий смысл. Мара поймала меня после школы, чтобы узнать, что это было, а я даже себе объяснить не мог, что произошло. Она предложила вместе к нему зайти, но я отправил ее домой и пошел один. Лучше бы вообще не ходил.. Кажется, я стал свидетелем того, чего никто не должен был видеть.       Я видел, как Том на кухне кричит на Рону, прямо кричит, без преувеличений. Он орал, будто совсем с катушек слетел, не замечал даже, что я пришел. Я никогда не видел, чтобы Том так с ней разговаривал. Я думал, Рона наорет на него в ответ. Когда Мара поругалась со своей мамой из-за того, что та не дала ей ярко накраситься на зимний бал в 9 классе, такой крик стоял, что я с улицы их обеих слышал. Но Рона наоборот обняла его. Прежде она тоже, бывало, повышала на него голос, и за меньшее, а здесь прижала его к себе за голову, гладила стояла, будто утешала. Крик стих, сменившись пугающим громким дыханием, надрывным, предистерическим. И тогда Том заплакал..       Он так и не заметил, что я все это время стоял в дверях. Рона отправила его в комнату, а сама подошла ко мне и извинилась. Сказала, что все хорошо, он остынет и все будет как раньше. Она улыбнулась мне, но я видел, как в ее красных глазах стоят слезы. Я чувствовал, что ей тоже хочется, чтобы ее кто-нибудь обнял, но       Я снова сделал вид, что ничего не было. И вроде бы Том снова ведет себя, как раньше, но я никак не могу выбросить из головы ту сцену. Что с ним случилось? Почему он вдруг стал таким.. непредсказуемым? Я ничего не понимаю. И спросить боюсь.. Хотя мы с ним такие темы обсуждали, пару раз смотрели даже порно вместе, а тут боюсь.. Я не знаю, что мне делать. Да и должен ли я что-то делать или продолжать закрывать на все глаза? 22 декабря       Сегодня между нами был очень странный разговор.       Мы ходили на рождественскую ярмарку втроем. Весь день там проторчали. Том где-то посеял перчатки, и я отдал ему свои. Какие же у него ледяные руки были.. Я даже вздрогнул. Будто к статуе мраморной прикоснулся. Маре нужно было пораньше вернуться домой, у нее старшие сестры на рождество приехали, и мы с Томом вызвались ее проводить. К тому времени мы совсем продрогли, тогда я предложил ему зайти ко мне. Мама должна была до поздней ночи на работе торчать, а бабушка со своими подружками по старой традиции в ресторане сидела, пока ко всем внуки не приехали на праздники.       Комнату освещал только моток золотой гирлянды, лежащий на столе вот уже неделю из-за моей лени. Хоть мы и были одни, первым делом Том зашторил окно. С тех пор, как я ему рассказал, за каким занятием застал маму, он всегда занавешивает окна, даже когда мы у него. От Тома так сладко пахло какао, я почти мог ощутить остатки пряного вкуса на его губах. Его руки все еще были холодными как ледышки, я чувствовал их легкие, но нетерпеливые прикосновения на своей талии. Сначала кончиками замерзших пальцев, потом целой ладонью, прижимающейся к пояснице. Он нагло просунул свои ледяные руки под мою футболку, разместив их на покрывшейся мурашками спине. Вся кожа стянулась, я попытался запротестовать, но он только крепче прижал меня к себе, повалив вместе с собой на кровать.       Щеки загорелись несмотря на то, что я и изнывал от холода. Том протиснулся меж моих ног, только от этого у меня уже затянуло под животом, а, когда его руки наконец оставили в покое мою спину и переместились на покрытые джинсой ягодицы, я непроизвольно захныкал. Он резво поднял меня за бедра, еще плотнее прижимаясь ко мне, топорщащийся грубый шов ширинки впился в промежность. Сердце с такой силой забилось, что я начал забывать дышать. С губ то и дело срывались тяжелые рваные вздохи от нехватки воздуха, но выпускать его я не желал. Лучше было задохнуться, чем хоть на секунду оторваться от него.       Распустившиеся дреды заскользили по щекам, по шее. Волнение пронеслось по телу, беря начало в паху, и я зарылся пальцами в колючие дредлоки, настойчивее впиваясь в любимые губы. Ставшие чуть теплее ладони снова оказались на талии. Очертив ее по контуру, они переместились на дергающийся от дыхания живот. Том с напором погладил мягкую кожу большими пальцами, порождая во мне легкий страх. Я прекрасно знал, что будет дальше, но каждый раз его дерзкие прикосновения заставляют меня дрожать как в первый.       Том провел ладонями ниже, до линии узких джинс с ужасно низкой талией. Он продолжал целовать меня, вслепую расстегивая пальцами ремень, за ним — позвякивающую металлическую пуговицу. Когда проскрипела грубая молния, Том развел края расстегнутых джинс. Теплые ладони оказались на выступающих косточках таза, большие пальцы пригладили тонкую ткань белья, и я все же расцепил непрекращающийся поцелуй, только чтобы слезливо простонать.       Он не станет заходить дальше, хоть ему и очень хотелось. Том знает, как мне страшно. Фантазировать всегда приятно, в мыслях моей раскованности позавидовала бы любая проститутка, но, каждый раз, когда мы оказываемся наедине и доходит до дела, я с позором пасую. Сколько бы утешительных статей я ни читал, сколько бы себя ни уговаривал. Очевидно, я еще не готов, и Том с пониманием относится к моему решению. Господи, как же я его люблю.. Он каждый раз ходит по краю, осторожно пробегает пальцами по влажному лобку, напряженным ягодицам, так и не пересекая черту. Но даже этого мне хватает, чтобы сойти с ума. И от страха, и от возбуждения.       Том расстегнул свои джинсы, теперь между нами осталась только тонкая прослойка из двух пар нижнего белья. Он снова прижался ко мне, так крепко, что я ощущал каждый его вдох кожей обнаженного живота. Я покрепче схватился за его бедра, обвив тонкую талию ногами. От каждого движения прижатого ко мне тела становилось все труднее дышать. Меня бросало в жар, голова кружилась, поддаваясь нарастающему внутри напряжению. Тело затягивало негой, в мыслях стоял густой туман, мои руки и бедра продолжали двигаться по наитию, как и губы, которые я больше не чувствовал в полной мере, лишь разливающееся от них тепло.       Я бы хотел, чтобы это никогда не кончалось. Это томное состояние, полное то нарастающего, то угасающего удовольствия. Если бы Том продолжал гладить меня, целовать в припухшие губы, сменяя их влажной шеей, я бы сдох в его объятиях без еды и воды, не мысля даже на секунду выпустить его. Но его руки становятся все настойчивее, в страсти поцелуи грубеют. Дыхание все тяжелее, он все чаще припадает ко мне лбом, иссушивая горячим воздухом мои губы. Напряжение начинает стремительно расти. Оно больше не приносит мне удовольствия, только душит, до гула в ушах заводя сердце. Хочется, чтобы все было быстрее, еще быстрее, чтобы натянутая между легкими и животом струна, наконец, лопнула от напряжения. Из последних сил я держусь за его шею, дреды до боли дерут прижатую к ним щеку. Мне кажется, что я вот-вот умру. И с оглушительным стуком сердца в ушах все гаснет.       В доме было прохладно, но теперь это еще сильнее ощущалось, когда ставшая влажной одежда постепенно остыла. Том все еще лежал на мне, я слегка прижимал ногами к себе успокоившееся тело. Его голова покоилась на моей груди, он смотрел в никуда, повернув голову в сторону горящей гирлянды. Когда с рук спала дрожь, я снова завел их в теплую копну дредов, ласково перебирая пальцами колкие пряди.       В комнате, как и во всем доме, стояла тишина. Я отчетливо слышал, как Том тихо размерено дышит. Иногда мне казалось, что я даже могу уловить тихий стук его сердца. Я услышал, что он собирается что-то сказать еще до того, как он набрал в грудь воздух, чтобы вновь заговорить.       «Билл, как думаешь, после смерти что-нибудь есть?»       Он говорил так бесцветно, будто задавал самый обычный вопрос по типу «сколько сейчас время». Его вопрос загнал меня в тупик. Я никогда особо не задумывался о смерти. Единственный раз, когда меня действительно волновал этот вопрос, был в тот год, когда дедушка умер.       После похорон я не находил себе места, у меня не укладывалось в голове, что мы положили его в деревянный ящик и закопали в землю. Тогда я еще не до конца осознавал, что такое смерть, хоть и понимал, что происходит с людьми, когда они умирают. От мысли, что дедушка лежит там, внизу совсем один в полной темноте, мне становилось его до глубины души жаль. Я помню, что тогда я начал придумывать, что мама с бабушкой должны положить со мной в гроб, чтобы мне не было так страшно. Мой выбор пал на плюшевую игрушку котопса, которую мне подарил дедушка, его старый динамо-фонарь(очень дальновидно) и коробку шоколадных хлопьев. Я доводил маму чуть ли не до слез постоянно пополняющимся списком и просил ее очень внимательно меня слушать, ведь вдруг я умру, а она забудет, что нужно положить.       Чтобы успокоить мою безудержную фантазию, мама с бабушкой провели со мной разговор о том, что становится с людьми после смерти. Их версии значительно отличались друг от друга. Бабушка рассказала мне довольно типичную историю про место, где тебя ждут твои умершие близкие, где не будет ни боли, ни печалей, только вечная благодать. А мама сказала, что после смерти у человека больше нет ни сожалений, ни переживаний, ничего. Он погружается в покой и пустоту, и наши обыденные проблемы больше не касаются его. Наверное, не стоит упоминать, что ни одна из них так и не смогла успокоить меня, и я продолжал втайне переживать за лежащего под землей дедушку, пока постепенно просто не вырос из этого.       «Я не знаю, Том,» — я честно признался, не стал ничего выдумывать. «Почему ты спрашиваешь?»       «Я смотрел стрим одного мужика, он физик или астроном, или и то, и другое вместе, неважно. Он сказал, что за все время наблюдения за космосом, они не нашли никаких доказательств чужого присутствия. Никакого бога, никаких других “скрытых” планет, обещанных как место вечной жизни. Он сказал, что мы все рано или поздно рассыпемся на атомы и, когда наше Солнце умрет, будем в виде частиц парить в нигде, пока однажды, через миллиарды лет, не соединимся в какой-нибудь космический мусор или подобие планеты. Он сказал, что это то, чему действительно стоит учить детей — вечности в виде новой вселенной, новой земли или луны, или звезды, а не мнимому раю.»       Он приподнялся и уставился на меня таким взглядом, что у меня руки похолодели. Я никогда прежде не видел, чтобы Том был чем-то так сильно опечален. Разве что, когда мама его обругала.       «Неужели это правда так? Мы проживаем несколько десятков лет, чтобы потом исчезнуть навсегда? И мы больше никогда не встретимся, мы умрем и это будет конец. Я.. Я больше никогда не увижу тебя? Просто закрою глаза и все?? Разве может такое быть??»       Я с содроганием заметил, как в его глазах заблестели слезы. Его губы мелко затряслись, а меня затошнило от страха. Я снова услышал этот предистерический вздох, он выглядел совсем как в тот день, когда я застал их с Роной на кухне. В беспамятстве, я поднялся и что есть сил прижал Тома к себе. Не знаю, чего я хотел этим добиться, наверное был в ужасе от мысли, что снова увижу, как он заплачет.       «Ну что ты, Том,» — я помню, как дернулся от собственного голоса, не узнав дрожащий сиплый писк, сорвавшийся с моих губ. «Никто не знает, что ждет нас после смерти и никакой ученый не скажет тебе точно. Никто до сих пор не знает, что мы есть такое на самом деле, что есть наше сознание и память, как они появляются и что представляют из себя. А что с этим всем происходит после смерти — тем более никто не знает. Мы можем только предполагать, но узнать сможем только тогда, когда сами умрем. Знаешь, что я слышал?»       Том помотал головой, шумно дыша на моем плече, и я продолжил бодрее.       «Я слышал, что с нами будет то, что мы сами захотим. То, во что ты больше всего веришь, и будет ждать тебя после смерти.»       «Я бы хотел после смерти снова оказаться здесь,» — тихо прошептал мне в ответ Том. Он поднял голову, бегло взглянул на меня покрасневшими от слез глазами и грустно улыбнулся. «Если вечность существует, я бы хотел провести ее здесь, с тобой.»       «В Бад-Эмстале?»       «Да,» — он смущенно усмехнулся. «Гулять с тобой, проводить вечера вместе в одной постели, в вечном спокойствии и тишине. В том виде, в каком все есть сейчас. Может, без школы, разве что.»       Взяв в руки мою ладонь, Том прижался к ней влажной щекой и поднял на меня окутанные тоской глаза.       «Ты бы согласился на вечность со мной, Билл?»       «Конечно,» — я ответил без колебаний. «Но только не здесь. Вечность в Бад-Эмстале — звучит скорее как ад.»       Он грустно улыбнулся мне, и я улыбнулся ему в ответ.       «В Касселе, может быть в Ганновере или даже в Берлине. Только ты и я. Но для этого не нужно ждать смерти, Том. Как только школа закончится, мы будем с тобой абсолютно свободны и сможем уехать так далеко, как захотим. Хоть за границу. За всю жизнь я так тебе надоем, что ты еще передумаешь о вечности со мной.»       Этой шаблонной шуткой я смог, наконец, вытащить из него мою любимую улыбку, чистую и искреннюю, не отяжеленную из ниоткуда взявшейся грустью. Весь остаток вечера мы пролежали в кровати друг напротив друга. Я перебирал его дреды, на ходу придумывая, чем мы могли бы заняться в нашей посмертной вечности, а Том внимательно слушал меня, закрыв глаза. Позднее за ним заехал Ленарт, и я остался один переваривать этот странный разговор.       Его действительно так задел какой-то стрим? Идея-то не нова, я и раньше видел скрины цитаты какой-то женщины, которая продвигала примерно такую же философию. Почему именно сейчас, почему он обратил такое внимание на научную сторону вопроса именно сейчас? Я очень беспокоюсь за него. И даже не знаю, как поговорить с ним об этом. Сегодня ему было грустно, но вдруг в другой раз он взорвется, как с Роной? Не знаю. Ничего не знаю. И что со всем этим делать тоже не имею ни малейшего понятия.       Теперь из головы не выходит его мечта о вечности со мной. Да я и так уже не могу представить свою жизнь без него. Просто не могу и все. В тот день, когда мы встретились в детском саду, когда впервые заговорили друг с другом, тогда и началась наша вечность, Том. А мы ведь даже не умерли еще. Я думаю, все наоборот. Не “мы будем вечно вместе после смерти”. Мы умрем, как только закончится наша “вечность вместе”. По крайней мере я. Я умру.