Глава 8. Я с гордостью рассказывал, что эту комнату для меня сделал дедушка
10 декабря 2025 г., 03:00
Яркие лучи солнца слепят, пробиваясь в помещение сквозь высокие окна. Светлая просторная комната забита расставленными в ряды партами. Его силуэт в мешковатой одежде легко угадывается по копне собранных на затылке дредов. Улыбка поблескивает в тени силуэта, едва уловимая за яростным солнечным светом. Бумажный самолетик, сложенный из четверти тетрадного листа, острым носиком ударяется в ногу. Длинные пальцы с выкрашенными в черный ногтями дотягиваются до выглаженного линейкой крыла. Разноцветные буквы, выведенные текстовыделителем, виднеются на уголке разлинованной бумаги.
Будет ли он любить меня, если я умру сейчас, так и не прожив ни одного дня с ним под одной крышей, не встретив с ним ни одного рождества вместе, не став ему настоящим любовником? Что должно случиться, сколького нужно пережить, чтобы после смерти любовь не стала и на каплю меньше?
А я все еще не верю, что смог бы пережить. Не верю, что смог бы встать и пойти дальше. Я все еще не верю, что буду способен однажды
26 декабря
Вот и праздники прошли, и мы снова смогли собраться вместе. На этот раз у Тома дома. Ему подарили новые джойстики, и он даже смог сделать нас в гонках два раза подряд. Они оба были такие счастливые и веселые, что мое напряжение, вызванное нашим последним разговором, стало проходить. Что на него нашло тогда, так и не могу понять.
Мара поделилась с нами, что в этом году она с родителями едет в гости к сестре на новый год. Мне уже 15, а я продолжаю получать подарки от Санты. Обычно в зимние каникулы мы все время проводим вместе, шатаемся по городу и поочередно сидим друг у друга в гостях. Больше здесь делать особо и нечего. А в этом году у меня будет больше времени, чтобы побыть с Томом наедине. Мы сможем сесть и снова пересмотреть всю Тьму с начала, пусть это и совсем не рождественский сериал.
У Тома каждый раз появляются все новые теории о том, что же будет дальше, что значит каждая деталь, каждый хоть немного подозрительный взгляд. Я, честно говоря, поначалу часто терялся в сюжете, не мог запомнить кто кому соответствует, даже между персонажами путался, но любовь Тома к рассуждениям быстро расставляла для меня все по своим местам. Хотя теперь, после стольких марафонов, я знаю весь сюжет наизусть. Да даже песню из заставки, пусть и с английским у меня полная жопа.
Первые серии, когда сериал только вышел, мы смотрели у Тома дома вместе с его родителями. Мы даже не планировали на самом деле, Рона просто приготовила для нас чай, пока они с Ленартом смотрели Тьму на телевизоре в гостиной. Я думал, будет очередная скучная дрянь, какая по телеку обычно идет, но нас так быстро затянуло, что мы даже про чай забыли. Рона и Ленарт как-то быстро охладели к сериалу, а мы до сих пор затаив дыхание пересматриваем серию за серией в сотый раз как в первый.
У меня, конечно, нет такого огромного телека, как у них в гостиной, но Тому все равно больше нравится, когда мы устраиваем киносеансы именно у меня. Он говорит, что моя комната будто специально создана для просмотра фильмов. Что она такая темная и необычная, как зал в кинотеатре, и, если сесть в изголовье кровати спиной к стене, похоже будто сидишь на кресле в кинозале. Может, она и темная, как кинозал, но аналогию с креслом я до сих пор не понял.
Когда еще в детстве я впервые пригласил Тома и Мару к себе домой, они оба с раскрытыми ртами рассматривали мою спальню. А я с гордостью рассказывал, что эту комнату специально для меня сделал дедушка. Мара тогда еще делила комнату с одной из своих сестер и для нее в целом было удивительно, что для меня одного была выделена спальня таких размеров. Что касается Тома, то в его комнате, как и во всем доме, Рона сделала “дизайнерский ремонт”. Она сама с удовольствием проводила для меня экскурсию, но я, честно, восторга не испытал. Комнаты как комнаты, да и я в этом ничего не понимаю. Хотя, наверное, мою комнату тоже можно назвать дизайнерской, здесь же дедушка сам все придумал. И, судя по всему, задумка моего дедушки пришлась Тому больше по вкусу, чем идеи Роны. Не в обиду Роне, но я этим очень горжусь.
Правда позднее, когда мы подросли, Том вдруг зачем-то решил повыделываться передо мной, будто я считал его недостаточно крутым в самом деле. Он смеялся над моей кроватью, говорил, что она девчачья, а потом выдумал историю, что на мебельной фабрике ей не хватило краски и ее пришлось покрасить лаком для ногтей. Меня это нисколько не задело, мы тогда уже давно тесно общались, и его слова скорее вызвали у меня недоумение. Но даже после этого я замечал, как он в ожидании меня или просто в раздумьях лежит и гладит бортик моей кровати, рассматривая переливающиеся блестяшки в толще лака.
Нахмурившись, Билл несколько раз перечитал последний абзац. Он вел по строчке пальцем, внимательно вчитываясь в каждое слово, затем машинально спустил руку на край кроватного каркаса. Никаких блесток и даже лака, простая матовая отделка под дерево. Тогда парень дотянулся до ежедневника. Теперь эта вещь казалась ему менее реальной, чем сам дневник, а с ней и кровать, будто пропавшая из-под него как образ, но все еще не замененная чем-то другим. Пролистнув несколько страниц от заколки, Билл раскрыл разворот с вклеенным осколком. Он еще раз перечитал строки, ногтем поворачивая осколок под слоем скотча разными углами к свету.
У него не было сомнений, в его руках лежал отголосок его собственной кровати. Но где сама кровать? Почему здесь теперь стоит это нечто, будто взятое из первого попавшегося мебельного магазина? А комната? Разве эта комната могла хоть кого-то удивить, привести в восторг детей? От нее было скучно даже взрослым, чего уж говорить о живом детском воображении. «Как зал в кинотеатре». Билл снова обвел спальню взглядом. Вот уж точно комната из каталога комнат. Но куда же тогда делась его родная спальня?
Билл поднялся с кровати и снова, как и несколько дней тому назад, принялся разглядывать комнату. В этот раз он не искал что-то конкретное, скорее пытался припомнить, вытащить из головы хотя бы фрагмент воспоминаний о его прошлой спальне. Он отчетливо помнил эту арку, но что было вокруг нее — темнота. Только блестящая темно-синяя кровать теперь как призрак маячила перед глазами. Билл снова обратился к дневнику и бегло перечитал строки: «если сесть в изголовье кровати спиной к стене, похоже будто сидишь на кресле в кинозале».
Не представляя, как Том мог связать кровать и стену с креслом, Билл все же убрал в сторону подушки и сел в изголовье. Уголок стены, примыкающий к кровати, был слишком мал, чтобы на него можно было опереться спиной, да и выступающий край оформления арки давил на позвоночник, не позволяя удобно усесться. С противоположной стороны стена была едва ли шире. Поразмыслив немного, Билл решил, что единственным вариантом оставалось сесть прямо в арку, прижавшись к нише спиной. Так он и поступил.
Здесь было намного комфортнее, стены полукругом обнимали плечи, позволяя расслабиться. На секунду Билл испытал стойкое дежавю. Как по наитию, он прижал к груди колени, а затем развернулся, оказываясь внутри арки боком к стене. Мысль в мгновение пронзила его голову: он уже так делал. Он уже залезал сюда, умещаясь в нише целиком, и не раз. Машинально Билл принялся водить пальцами по своду арки, бумажный лист обоев неприятно скреб подушечки пальцев, но парень продолжал, по какой-то причине ожидая, что то же действие вдруг даст другой результат.
Вдоль арки местами обои ходили волнами, как высохшая на солнце бумага. Билл попытался пригладить полотно руками, но его край был настолько сухим и жестким, что это не принесло никакого результата. Обессиленно усмехнувшись от того, насколько же эта комната была противна ему, особенно теперь с этими ужасными облезающими стенами, он отогнул лист обратно, не пожалев сил, то ли из злости, то ли из импульсивного желания проверить дешевые обои на прочность. Обсыпавшись кусочками застарелого клея, обойный лист с шелестом оторвался от стены и лишь вполовину все еще держась за нее повис в воздухе.
Черное полотно, совсем не похожее на подготовленную под поклейку стену, показалось из-за обоев. Билл медленно в изумлении поднял голову вверх, провожая взглядом поднимающуюся к самой верхушке арки черноту. Он осторожно выбрался из ниши, не спуская глаз с открывшейся стены. Включив на телефоне фонарик, Билл посветил в появившийся зазор. Его руки мелко затряслись, телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с тяжестью рухнул на постель.
Вцепившись в висящий лист, парень резко дернул его на себя. Высохшая от времени полоса ненавистных зеленых обоев длинной лентой опустилась на кровать, обнажая темно-синий бархат, перепачканный разводами клея. Билл продолжил рвать, яростно хватаясь за стены ногтями. Он отдирал осточертевшую бумагу, не жалея ни пальцев, ни ногтей. Она же покорно слетала со стен, с потолка, длинными полосами оседая на пол. Если бы их не клеили в такой спешке, если бы не лепили поверх других, может и не сдавались бы они так покорно под напором одних лишь рук.
Бросив последний лист на пол, весь в пыли и поту, Билл задрожал. Темно-синие тканые обои после долгих лет томления сияли даже в слабом свете настольной лампы. Вышитые золотыми нитями звезды были разбросаны по их просторам далекими созвездиями. Оробевшей рукой, Билл коснулся нежного бархата, еще местами покрытого обрывками старых обоев. Вот же оно, то темно-синее небо, что виделось ему во снах, что утешало долгими часами на остывшей крыше. Вот то место, что, как ему казалось, он воображал, но на деле лишь искал, позабыв к нему дорогу.
Билл снова залез на кровать, сбросив жесткие обойные листы на пол. Чистая белая арка в обрамлении расшитого звездами бархата приняла его в свои объятия как любящая мать. Он коснулся пальцами мягкого края почти черной стены и пришел покой, которого он так давно не знал. Золотой блеск бархатного купола пробудил в нем воспоминания о том, как долгими ночами он всматривался в потолок, звезды смотрели на него в ответ и легким сиянием, подхваченным от луны в окне, прогоняли прочь его страхи. Еще ребенком он наблюдал за ними, лежа в кровати, с крыши дома, и думал, раз им не страшно быть одним так далеко, в бесконечной темноте необъятного космоса, то и ему не стоит ничего бояться.
Дышать удавалось с трудом. Билл вдохнул полной грудью и только сейчас осознал, что плачет. Он не сошел с ума, подумать только, он не сошел с ума. Эта комната, которую дедушка сделал специально для него, украшенная тканевыми обоями, какие беспокоили бабушку, она всегда была здесь, он ничего не выдумал, его воображение не подцепило ее из очередного фильма, из очередного журнала. Она правда здесь, столько лет ждала, когда он узнает ее под слоем этой нелепой мишуры. Она правда здесь.
Обвыкнувшись немного с новой правдой, Билл все же выбрался из арки и, хлюпая носом, встал. Недолго думая, он выставил обрывки обоев в коридор. Так или иначе, ободранные стены скрыть от Лоты уже не удастся. Затем Билл достал из стола канцелярский нож. Действуя по тому же принципу, он легким движением поскоблил угол кроватного каркаса. Но вопреки его ожиданиям, под тонким слоем покрытия оказались лишь опилки. Значит кровать также легко отыскать ему не удастся. Уже окончательно успокоившись, Билл вернул нож на стол и снова взялся за дневник, втайне надеясь, что эта бесценная книжка волшебным образом поможет ему вернуть и все остальное.
28 декабря
Завтра утром Мара с родителями уезжает, поэтому традиционный поход в кино пришлось перенести на пораньше. В этот раз нас повезла Рона и даже вместе с нами пошла на фильм. Мы долго спорили, на что пойти, и в итоге в качестве компромисса выбрали Бамблби. Мара трансформеров не очень любит, но в этот раз ей даже понравилось. Да и Рона почти весь сеанс просидела с нами. Только Том что-то был не очень доволен.
Поначалу все было хорошо, мы в машине всю дорогу не затыкались. А потом он как-то затих. Обычно во время просмотра Том любит отпускать комментарии по ходу повествования, но в этот раз весь фильм просидел молча. Когда мы вышли из кинотеатра, он пожаловался, что у него разболелась голова, и мы были вынуждены вернуться домой. На обратном пути Том совсем перестал участвовать в разговорах и просто молча смотрел в окно, прислонившись к подголовнику.
Может быть, это из-за снега. Бабушка часто жалуется, что в снегопад у нее болит голова. Хотя Том на такое никогда не жаловался..
Рона завезла Мару домой, а потом и меня. К этому времени Том уже уснул. Я попытался поговорить с Роной насчет его самочувствия, но она только сказала, что он мог простыть. И больше ничего, хотя мне совсем не понравилось, как она на меня смотрела. Что-то было такое в ее взгляде.. Будто я ее напугал.
Опять эти размышления. Я не отрицаю, я мог и надумать себе, но мне это совсем не нравится. Том стал каким-то совсем болезненным в последнее время. А хуже всего, что я даже не могу спросить его об этом. Не будь того странного разговора, может я и решился бы. И не будь той сцены у них дома, и на репетиции и..
Да, я все же дерьмовый друг. Нужно будет обязательно спросить его, что с ним такое. Когда его голова пройдет.
30 декабря
Том заболел. Да уж. Никому такого в праздники не пожелаешь. А я-то думал, что мы с ним отлично время проведем, поваляемся вместе в кровати, пообнимаемся. Мара уехала, и я снова торчу один. Он даже не выходит в онлайн, даже не поиграть с ним. Рона сказала, что Тому нужен отдых, а это значит, что мы и завтра не увидимся, хотя гер Шульц обещал в этом году такие красивые фейерверки.
Гер Шульц каждый год на новый год закупается фейерверками и устраивает самый большой салют в округе. Мне кажется, еще ни разу его никто не переплюнул. У него своя собственная система есть, когда и что запускать. Он каждый раз готовится к этому заранее, за месяц даже наверное, а то и за два. Весь город ждет его шоу чуть ли не больше, чем сам праздник. Мы в детстве уже в конце ноября начинали его преследовать и спрашивать, что он приготовил в этот раз.
Однажды он приволок откуда-то огромнейший салют. Одна коробка чуть ли не до пояса ему была. Нам повезло застать, как гер Шульц его разгружал у дома. Я думал мы с ума сойдем от ожидания. Это был самый красивый салют, что я видел в своей жизни. Он будто куполом накрыл все поселение, а потом растворился в воздухе золотыми блестками. Пиздец, я до сих пор вспоминаю с таким восхищением. Это было всего один раз, больше гер Шульц не привозил ничего и близко похожего. Я не переживу, если в этом году ему снова удалось раздобыть этого монстра, а Том все пропустит.
Я спросил Рону, можно ли мне будет хотя бы навестить его, но она сказала, что лучше ему поправиться и уже потом полным сил встретиться со мной. Меня это, конечно, не обрадовало, но черт возьми да, она права. Не хватало еще, чтобы Том все праздники в кровати провалялся. У меня на него большие планы! И лучше бы ему поскорее прийти в себя.
31 декабря
Наверное, надо уже писать “1 января”, но пофиг.
Мама с бабушкой уже спят, а я на последнем издыхании сижу вот пишу. Сумасшедший выдался денек.
Я вчера еще перед сном подумал, что раз Том болеет, то на фейерверки смотреть Рона и Ленарт его точно не поведут. У них дом хоть и близко от моего, но стоит так, что салют ни из передних, ни из задних окон не видно. Кроме того, там такие густые деревья рядом, что сложно, в общем. Но это же будет совсем отстой, если Том не увидит новогодний салют, что за праздник тогда. И в этот момент у меня созрел план.
Я опять проспал до обеда, но это не столь важно. Мама с бабушкой полдня готовили на праздник блюда и к вечеру были уже без сил. Я договорился, что сам помою и уберу посуду, а их отправил в гостиную отдохнуть. Мама сразу заподозрила что-то неладное, но ей было не в чем меня упрекнуть, и она все же сдавшись села вместе с бабушкой за фильм.
Вообще мама и бабушка у меня почти не пьют, но зимой любят приложиться к глинтвейну. Бабушка наварит его целую кастрюлю, и они потом потягивают его весь вечер. И как раз к новому году они собирались готовить новую партию. Я же подумал, что гер Шульц наверняка со своими фейерверками отмораживает себе задницу каждый год и не откажется, если я предложу ему что-то не такое крепкое, как его бренди, но зато горячее и бесплатно. У меня еще со школьных поездок остался старый термос и вот, наконец, настал его звездный час.
Когда с посудой было покончено, мама с бабушкой успели задремать, и я, тихо отлив глинтвейна в термос, быстренько смылся из дома, они и не заметили. Мне нужно было как можно скорее добраться до гера Шульца, пока он не поехал готовить площадку для салютов. Он каждый год в одном и том же месте их запускает, но я подумал, что один раз можно и поменять место, так? Я нашел его у них в гараже, еле успел, он как раз загружал машину. Без лишних объяснений за взятку в виде глинтвейна я попросил его перенести фейерверки на другую площадку. Там переносить-то недалеко было, всего в паре километров от старого места. По моим расчетам, так Том смог бы увидеть их даже из своей спальни. Но, как можно было предположить, гер Шульц послал меня далеко и надолго. Стоило упомянуть, что я ему не очень нравлюсь. Я здесь вообще мало кому нравлюсь, но все же.
Раз не прокатило быстро и за взятку, я решил надавить на жалость. Тут уже пришлось говорить правду, что Том заболел прямо в праздники, что родители его точно не выпустят, а мы этих салютов ждали блин как выпускного. Я старался подключить все свои актерские способности: и ныл, как мне хочется помочь другу, и втирал, что Том считает его салюты самыми лучшими, и что я так старался, еле выпросил для него глинтвейн, а это всего лишь другая площадка, ну подумаешь. В итоге, не знаю, чем уж я его пронял, но гер Шульц все же согласился. Хотя, как бы там ни было, глинтвейном он не побрезговал.
Счастливый, на всех парах, я понесся обратно домой. Время уже было позднее, нужно было скорее собираться. Я подобрал красивую одежду, надел новые черные джинсы, хотя черт, о чем я думал, под курткой все равно едва ли что можно разглядеть было. Накраситься и залить лаком волосы я тоже не забыл, как же без этого.
Пока мы ужинали, пока отсчитывали время, я чуть не умер, честное слово. Я думал, я ногой пол продолблю от напряжения. Когда подошло время для салютов, мама и бабушка засобирались, а я вылетел из дома пулей. Они даже понять не успели, мне кажется. Я бежал к дому Тома так быстро, как только мог. От холодного воздуха у меня чуть глотка не отмерзла. Я думал я ее выкашляю вместе с легкими. Ну, и, пока убегал, я совсем забыл и про шапку, и про шарф, так что там не только глотка отмерзла, но это было вообще не важно. Только уже вернувшись домой я понял, что у меня шапки все это время не было.
В общем, я прибежал к его окну. Он был уже у себя в комнате, а может он и не выходил оттуда, не знаю. Я был так рад его видеть. Пару секунд я просто пялился на него, прижавшись к стеклу как крип, но потом все же постучал. Том сразу понял, что это я. Он поднялся с постели, улыбнулся мне и ближе подошел к окну. Он был такой бледный, сразу видно, что правда заболел, поэтому я и не подумал попросить его открыть окно. Не хватало еще, чтобы он сильнее разболелся. Я приставил ладонь к стеклу, а Том с другой стороны прижал к ней свою руку. Нас разделяло только это проклятое стекло. Мне было так жаль, что я не могу сейчас поцеловать его. Все, что мне оставалось, это только смотреть, как он улыбается мне, стоя на подоконнике. Более того, я еще и не слышал ни слова, а телефон даже не подумал взять с собой. Я много о чем не успел подумать в этот вечер.
Подышав на стекло, я пальцем написал ему, что люблю его, и одними губами все с той же улыбкой Том ответил мне: «Я тебя тоже». И тогда, в его глазах я увидел отражение вспышек света. Он сразу же перевел взгляд на виднеющийся из-за деревьев салют. Я и не думал, что смогу сделать его еще счастливее в этот вечер. Том с такой радостью наблюдал за сияющими в небе огоньками, а я даже не обернулся на них взглянуть. Не мог оторвать взгляда от его лица. Я стоял там перед ним и думал, что это было самое верное решение. Стоило идти на такой риск, воровать бабушкин глинтвейн, только чтобы увидеть эту улыбку на бледном болезненном лице.
Блять..
Я очень люблю тебя и ни на стекле, ни на бумаге, ни в каких словах мне не удалось бы в полной мере передать, как я тобою дорожу. Я не знаю, что сталось бы со мной, не встреть я тебя в этой жизни. И не хочу знать. Больше всего я боюсь, что ты оглянешься и пожалеешь, решишь, что время потрачено зря. Я не видел мира без тебя и не хочу видеть. Я никогда не осмелюсь сказать тебе, но боюсь, что больше никогда и никого так не сумею полюбить. И если смерть однажды захочет нас с тобой разлучить, я не думая возьму ее за руку, потому что иначе мне все равно не жить.
Сентиментальный нытик. Ладно, это я вычеркивать не буду.
Пока бежал обратно домой, я слышал, как были недовольны люди. Ну конечно, впервые за сто лет салют с другого места запустили, но его все еще было прекрасно видно, так что не знаю, чего они все устроили. Мама поняла, что я бегал к Тому, но, что не удивительно, с салютом это никак не связала, поэтому даже ора на этот счет не состоялось.
Да, наверное, я немного поднасрал геру Шульцу, но он мужик жесткий, думаю сам разберется. И потом, он же сам согласился, так что какой с меня спрос.
Том написал мне поздравление, а я даже ответить ему ничего не могу, тупо пялюсь на его сообщение, улыбаясь как дебил. Он тоже не догадался, что салют перенесли из-за меня. Но я ему и не расскажу. Пусть это будет маленькое новогоднее чудо в честь моего болеющего парня.
Билл не мог прекратить улыбаться. Он пробегал по строкам взглядом снова и снова, чувствуя, как нарастает в груди знакомое тепло. Губы сами собой беззвучно повторяли написанное, расплываясь во все более широкой улыбке.
— Я очень люблю тебя.., — вдруг словно с дыханием сорвались с его губ тихие строки, и парень, испугавшись, в ту же секунду закрыл ладонью рот.
Ему казалось, будто он был сейчас там, прижимался замерзшим носом к холодному стеклу, сидел с горящими от мороза щеками в постели, перечитывая неизвестное ему послание на телефоне. Он будто ощутил тяжесть уставших от бега ног, капающую с волос талую воду, а вывороченная спальня, одинокий пустой дом оказались лишь сном, вмиг позабытым после пробуждения. Потирая страницы между пальцами, Билл не мог расстаться с чувством, будто пишет дневник прямо сейчас, и в темноте зашторенной комнаты его бушующее воображение без труда рисовало пропавшую блестящую кровать, совсем другой, темно-синий письменный стол с белыми декоративными рамками на ящиках, дверцах шкафов.
Билл перевел взгляд на текст дневника. Теперь, когда его взгляд не мчался безостановочно по скачущим строкам, он вдруг обратил внимание, как странно местами на странице расплывались буквы. То, что поначалу он принял за следствие дереализации, оказалось силуэтами высохших в толще бумаги пятен. Они проступали с другой стороны листа и располагались беспорядочно, будто что-то понемногу капало на раскрытый дневник. Билл перелистнул страницу, сердце потяжелело в его груди. Расплывшиеся от влаги чернила едва сохранили в себе очертания дрожащих букв.
2 января
Б Боже.. Почему Я не могу дышать Я пытаюсь, но Не могу Не могу
Я не могу дышать
В этом мире ничто не может заставить меня его разлюбить
Прохладный ветер дует в лицо, солнце изредка подпаливает кожу, пробиваясь сквозь верхушки деревьев. Руки-веточки венком обвивают тонкую талию, теплая щека со спины жмется к плечу. Шорох вырывающихся из-под колес камней и тихий скрип велосипедной цепи угасают за гулом бьющегося сердца. Оно стучит в ушах, в глотке, в узких запястьях похолодевших от волнения рук, в ногах дрожащих от ожидания. Оно глушит каждый звук, расползаясь теплом по телу, что готово вот-вот развалиться на части от страха и счастья. Этот мимолетный миг, обещавший раствориться в годах, теперь станет вечным. Их не остановит ни дом, ни время. Ничто не в силах замедлить ход двух постукивающих колес. И не станет реже лес, не будет конца тропе. Только они вдвоем и стелящаяся впереди пустынная дорога.В этом мире ничто не может заставить меня его разлюбить
Ладони на прохладных щеках, влажная от снега шапка прижимается ко лбу. Вечереет, света от спрятавшегося за облаками солнца едва хватает, чтобы осветить выложенную снегом тропинку. Холодные губы вперемешку с горячим как огонь дыханием заставляют покрываться мурашками застанную врасплох шею. С потревоженных веток сыплется рыхлый снег, попадая на брови, ресницы, зажмуренные в смущении глаза. Он тает, смешиваясь с потекшей тушью, расползаясь по щекам длинными черными дорожками. Он смеется, трет ледяными пальцами раскрасневшиеся щеки, растворившийся в воде пигмент красит бледные пальцы и ему самому становится смешно. В этом холоде металлические шарики пирсинга обжигают словно лед. Мертвенные пальцы, не ставшие и на градус теплее, теперь прижимаются к оголенным бокам в глубине расстегнутой куртки, и только сомкнутые на его шее руки не дают окончательно свалиться в снег. Пусть бы это никогда не кончалось, им хватит света и от искрящихся в лучах луны снежинок. Мама не позовет, она не посмеет сюда явиться. Здесь время остановилось. Навсегда.В этом мире ничто не может заставить меня его разлюбить
Это больше не похоже на сон, все стало слишком очевидным, слишком настоящим. Словно маленькая жизнь, запертая в спящей голове. Он слишком живой, будто можно почувствовать запах загорелой шеи, будто можно ощутить тихое дыхание у самого уха. Его лицо, любимое незабываемое лицо, каждый его миллиметр способен рассмотреть трезвый взгляд. Его больше никто не отрывает, никто не приходит их разлучить. Он больше не пропадет, этого нельзя допустить. Его взгляд, чуткий и теплый, с трудом различимый за пеленой из слез. Только бы не просыпаться, только бы никогда не просыпаться. Щека вытирается о плечо вязанной кофты, в медленном танце все плотнее к нему прижимается тело. Застывших на спине ладоней касаются покачивающиеся дреды. Это не может быть сном. Он здесь. Прямо сейчас. Это не может быть сном. «Не забывай меня» — «Как я могу тебя забыть?» — «Пообещай, что не забудешь» — «Не забуду» — «Пообещай» — «Я обещаю, я не забуду»«Я обещаю»
Обещаю
Хлопнувшая внизу входная дверь вырвала Билла из сна. Комната все еще была погружена во тьму, будто ночь и не думала уходить. Едва видящими глазами он сквозь боль вгляделся в яркий экран телефона — половина восьмого. Мама только что ушла и, уведя за собой последние вспышки бытового шума, окончательно пробудила его. Неосознанно Билл коснулся пряди волос в поисках заколки, однако на месте ее не оказалось. Похолодев от страха, парень подскочил на кровати и принялся оглядываться по сторонам, надеясь в потемках отыскать дорогую сердцу вещь. Он тщательно обвел руками подушки, простыню, встряхнул одеяло. На постели не оказалось даже дневника. В ужасе, пробравшим парня за мгновение от головы до кончиков трясущихся пальцев, ему в первую очередь подумалось, будто мама была здесь этим утром и нагло забрала у него все с трудом отысканные свидетельства его прошлого. Но не успела сонная голова дать этой мысли ход, как бедная заколка обнаружилась на ковре в компании свалившегося там же дневника. Он совсем позабыл, что так и уснул вчера с раскрытым на коленях блокнотом, не желая расставаться с прошлым даже ради сна. Подняв с пола дневник, Билл проверил фотографию — на месте, все еще отмечает собой последнюю страницу. За ним он подцепил заколку, но в этот раз не рискнул возвращать ее на волосы. Вытащив из стола ежедневник, парень вложил заколку в него и легко прикрыл не смыкающиеся страницы. От подъема голова начала неприятно шуметь, тело подчинялось с большой неохотой. Шаркающей походкой Билл направился в ванную в надежде смыть с себя сон холодной водой. Он несколько раз ополоснул лицо, с усилием потер спящие глаза, и перед ними все поплыло. Пошатываясь, парень уперся в край раковины руками, длинные тонкие пальцы, чистые, с аккуратно подстриженными ногтями приковали к себе его внимание. Билл повертел рукой перед глазами, она казалась ему чужой, какой-то излишне крупной, с вязью выступающих вен на тыльной стороне ладони. Запястья выглядели пустыми, будто голыми. Билл поднял взгляд на отражение в зеркале и едва себя узнал. Он принялся внимательно разглядывать помятое худое лицо со следами пробивающейся щетины, взглянул в сощуренные глаза, выглядящие совершенно растерянными, взглянул на искривленные в сомнении губы. Он еще никогда не казался себе настолько посторонним, будто какой-то незнакомец сумел влезть в зеркало и теперь пытается вывести его из себя. Билл коснулся рукой темных кругов под глазами, пальцами прошелся по шершавой линии острой челюсти. Это напомнило ему первые дни после комы. Тогда он так же смотрелся в зеркало и вынужденно принимал свое отражение таким, какое оно есть, не отождествляя себя с осунувшемся бледным мальчишкой в нем. Ему потребовалось много времени, долгие часы, проведенные перед зеркалами в палате, у психолога, дома, чтобы наконец принять смотрящего из него подростка за себя. А теперь все будто вернулось обратно. Парень покинул ванную, не прекращая прикасаться к своему лицу. Он ел почти в беспамятстве, бесконечно думая о ставшем чужим теле. На телефоне высветилось уведомление — Амалия прислала сообщение с пожеланием доброго утра, и вдруг Билл осознал, что о девушке совсем позабыл. Более того, он поймал себя на мысли, что, вытаскивая из кармана телефон, ждал сообщение от Тома, а, увидев имя девушки, даже испытал некоторое разочарование. Но сообщение уже было прочитано и оставлять его без ответа было никак нельзя. То набирая, то стирая слова, находя их неподходящими, Билл выдавил из себя ответ с таким трудом, будто отвечал на одно из рабочих писем, и все в том же странном трансе продолжил есть совершенно безвкусную пищу. Только мысль о возвращении к дневнику смогла его приободрить. Не понимая до конца, чем вызвано его беспокойство, Билл поднялся обратно в спальню. Экран телефона снова зажегся, уведомляя о новом сообщении, но в этот раз парень и не подумал его читать. Помедлив, он все же выдвинул ящик письменного стола и бросил в него телефон, а затем вернулся в кровать, где его ожидал выглядывающий из-под края одеяла дневник. 24 декабря Опять как рождество, так я один. Мара все праздники проводит со своими сестрами, Том — с бабушками и дедушками. К нам же приезжают разве что бабушкины и мамины подруги, а в этом году не будет и их. Других родственников у нас просто нет, но, наверное, это к лучшему. Мара постоянно жалуется, что в канун рождества они весь вечер проводят в готовке и под конец ей даже есть не хочется. А Том вообще уезжает на все праздники к бабушкам в гости в такую глушь, что там даже телефон не ловит (к счастью, в этом году они все решили собраться у родителей Тома). Ну, а у нас в праздники всегда очень тихо. Мама меня все каникулы почти не трогает. Они с бабушкой большую часть времени смотрят древние рождественские фильмы, еще черно-белые, и что-нибудь пекут на кухне. Сегодня днем меня только бабушка дернула елку наряжать, а потом я весь день был предоставлен сам себе. Когда дедушка был жив, наши праздники проходили совсем по-другому. Он никогда не сидел на месте и другим не позволял. Каждый год он доставал для нас билеты в театр на рождественские сказки или очередное рождение Иисуса. Мы обязательно катались по разным окрестным ярмаркам, по несколько часов торчали в торговых центрах, рассматривая всякие праздничные безделушки. Дедушка ни один магазин не позволял себе покинуть без покупок. Однажды ему на глаза попалась зимняя подвижная диорама. Там были высокие заснеженные горы, вокруг них по рельсам катал паровоз. У подножья гор находилось поселение с крошечными домиками и в каждом из квадратиков окон горел свет. В самом центре заваленной снегом деревни стояла украшенная гирляндами елка, а рядом с ней наматывали круги маленькие фигурки детей в разноцветных шапочках и шарфах. Все это действо сопровождалось характерными звуками, и из трубы паровоза даже валил дым. Диорама привела дедушку в такой восторг, что он позабыл обо всем на свете и, расплатившись, счастливый как ребенок поехал прямиком домой. Никогда не забуду, как светились его глаза и горели щеки, когда в машине он планировал, как мы установим ее на кофейный столик у елки. Долгие вечера по первому этажу разносился звук паровозного гудка и стучащих колес. Дедушка сажал меня к себе на колени, и мы вдвоем наблюдали, как паровоз заходит на новый круг. От диорамы было невозможно оторвать взгляд. Я хорошо помню, с каким любопытством осматривал кружащих вокруг елки детей, борясь с диким желанием прикоснуться к фигуркам руками. Мы запускали ее утром после завтрака и выключали только ближе к ночи перед сном. На счастье бабушки и мамы, у диорамы выключался звук, и большую часть дня паровоз катался в полной тишине, лишь тихо шурша приводящими его в движение механизмами. Очевидно, на такое непрерывное использование диорама не была рассчитана, и уже на второе рождество у нее сломался сначала паровоз, а за ним и все остальное. Но это не помешало дедушке доставать эту махину год за годом. Даже не знаю, где она теперь. Когда его не стало, мы больше не праздновали рождество с таким размахом. Первый год даже елку никто ставить не хотел, ведь это была всегда его забота, любимая часть праздника. А потом каждый год перед отходом ко сну я замечал, как бабушка в одиночестве сидит перед елкой и с грустью в глазах смотрит на сияющие в ветвях огоньки. Я снова вспомнил тот странный разговор. А на что будет смотреть Том, если меня вдруг не станет? На мою парту в классе? На кружку в форме Купа, которую я ему дарил? А будет ли он так же подолгу меня вспоминать? Бабушка так и не встретила никого после дедушки, но, по ее словам, она и не искала. Но что мы? Бабушка прожила с дедушкой всю жизнь, еще и в браке, а мне только будет 16 в феврале.
