Незабудки

      Я пытаюсь взять себя в руки, но выходит хуево. Будто воздуха в комнате нет, и я как рыба пытаюсь высосать последнее из этого вакуума. А слезы все текут и текут сука будто кто-то кран открыл. Блять.. блять. Почему это все происходит?? Почему с нами?? Почему сейчас?? Почему       Последняя строка чернил расплылась по бумаге невнятным пятном. Светло-голубая пелена перекрыла собой несколько строк, теперь ставших нечитаемыми, и только вдавленная, порванная дрожащей ручкой бумага оставалась последним свидетельством их некогда существования. На сухой стороне листа запись продолжилась, но рука, писавшая ее, все еще трепетала и смазывала буквы.       Мама с бабушкой ушли в гости, и я подумал, что не будет лучше шанса навестить Тома. Так меня никто не остановит, не скажет, что ему нужно время, верно? Но я все равно позвонил Роне, чтобы не свалиться к ним на голову просто так. Ее номер не отвечал, так бывает, подумал я, у них же гости, может не слышит просто. Тогда я позвонил Тому, но результат был тем же. Уехать они никуда не могли, он же болен, поэтому мне пришло в голову, что они просто обедают или еще как проводят время вместе. Может, ему стало значительно лучше, так я подумал..       Я собрался и пошел к ним домой, без предупреждения. На крайний случай я бы просто через окно с ним поговорил, все лучше, чем совсем не видеться. Когда я подошел к дому поближе, я заметил, что входная дверь распахнута, и уже тогда мне стало ясно, что что-то здесь не так. Я вошел в дом без стука, никак не обозначая свое присутствие, но меня бы и так там никто не заметил, не в такой суматохе.       Я увидел, как Ленарт ходит по коридору в верхней одежде. Он даже не разутый был, топтался по полу в огромных зимних ботинках, оставляя за собой талые следы. Рона бы не позволила такому случиться, не в ее присутствии, и именно отсутствие ее звонкого голоса заставило меня похолодеть еще сильнее. У входа в гостиную, опираясь на трость, стояла испуганная старушка, еще одна, не менее взволнованная, сидела на диване в окружении двух женщин и старика. Они все о чем-то беспокойно переговаривались, пытаясь обратить на себя внимание сосредоточенного Ленарта.       Вложив какие-то бумаги в синюю папку, Ленарт обратился к старушке с тростью:       «Мама, присядь. Я же сказал, все с ним будет нормально. Не беспокойся.»       Он настойчиво усадил старушку на второй диван и, дав указания одной из женщин, направился к выходу. Тут он впервые и заметил меня. Он взглянул на меня с такой тяжестью, что к горлу подступил комок.       «Билл,» — с надломом Ленарт произнес мое имя. «Сегодня никак, приходи потом.»       Больше не сказав мне ни слова, Ленарт пошел к машине, и я посеменил за ним.       «Что произошло? Где Том?» — я попытался заглянуть ему в лицо, но он больше не поднимал взгляда.       «В больнице,» — отрезал Ленарт, открывая дверь.       «Что с ним?» — я еще не до конца понимал, насколько серьезной была ситуация. Он же с отравлением лежал, черт побери! Что же могло такого случиться?? Но ответа я так и не получил.       Я напросился поехать с ним, и Ленарт, кажется, не имеющий никаких сил спорить хоть с кем-то сейчас, просто кивнул мне в ответ. Я сел на пассажирское сидение рядом с ним. Мне еще никогда не приходилось видеть его таким. Даже на службе он был довольно мягким, всегда улыбался нам с Марой, такой добрый услужливый полицейский, а сейчас его лицо было словно из камня. Он положил руки на руль, но мы не сдвинулись с места. Помяв холодную поверхность руля пальцами, Ленарт сказал:       «Только никаких слез, понял? Не вздумай плакать.»       И мне захотелось зарыдать в ту же секунду. Я понятия не имел, что происходит. Этот дом, эти люди, Ленарт, лишенный лица. Я будто оказался в ночном кошмаре, и ночь еще только начиналась. Он сказал, что мы должны держать себя в руках, ведь кто, если не мы. Было непонятно, обращался ли Ленарт ко мне или пытался убедить самого себя, но его слова залезли мне в самую голову, отпечатавшись внутри черепа крупными буквами. Слезы сами собой отступили, как бы сильно я ни хотел заплакать сейчас, и только душащая боль в горле продолжила нарастать.       Больше Ленарт не сказал ни слова. Мы ехали в гробовой тишине по пустым заснеженным улицам, и уже тогда по дороге, по знакомым домам я понял, что мы направляемся в Аркадию, снова. Я шел за ним по пятам, не задавая вопросов, но их у меня и не было. С каждым шагом я все яснее осознавал, что происходит, почему на самом деле мы оказались здесь, и дело было вовсе не в отравлении. Нет..       Мы поднялись на второй этаж, я помнил эту дорогу еще с ноября, слишком хорошо помнил. В первый раз она казалась мне воодушевляющей, я же шел навестить моего парня, впервые за долгое время, а теперь.. Теперь каждый шаг давался мне с большим трудом. Я заглядывал в палаты по пути — множество людей с тонкой пожелтевшей кожей, привязанных к страшным машинам трубками и проводами, лежало недвижно на постелях. Никто не смотрел телевизор, никто не читал книги, они все просто лежали там, как кучка мертвецов. Ни черта это не простая больница, насколько же глуп все это время я был..       На улице от снега рябило в глазах, но в коридоре было так темно, будто за окном стоял глубокий вечер. Из открытой двери его палаты лился тусклый холодный свет прикроватной лампы. Ленарт оставил меня позади и направился к Роне, о чем-то тихо переговаривающейся с врачом у палаты. Даже здесь мое присутствие оказалось никем не замеченным. Мелкими неуверенными шагами я приближался к открытой двери. Мне стал виден край больничной постели, его ссутуленная фигура, сидящая на краю. Дреды рассыпались по плечам, они свешивались перед его опущенным лицом, закрывая собой сжатые в полоску губы.       Свет из палаты упал на мое лицо, и только тогда Том заметил меня. Он надрывно вдохнул, его губы дернулись, перекосившись. Я шел к нему навстречу в беспамятстве, уже давно не управляя собственным телом. И чем ближе я подходил, тем больше нарастала необъятная грусть в его влажных глазах. Я склонился к нему, и Том руками обвил мою шею, так крепко, что ощущалась дрожь напрягшихся мышц. Его дыхание прерывалось всхлипываниями, он плакал, прижимаясь щекой к моему плечу, а я не мог позволить себе проронить ни слезы. «Не вздумай плакать».       У меня подкосились ноги, от тяжести тела и тяжести боли. Я упал на кресло возле его постели, руками машинально гладя его по голове. Том все плакал и плакал, тихо, отчаянно. Его слезы вымочили мою футболку, я чувствовал, как по ткани расползается влажное пятно, а сердце все сильнее болит, будто готово вот-вот разорваться. Я слышал голоса в коридоре, как доктора разозлило мое присутствие, но мне было плевать. Им потребовалось бы приставить дуло пистолета к моему виску, чтобы вытащить меня отсюда, и даже тогда я не подумал бы расцепить руки. Не сейчас, не когда я был ему так нужен.       Рона назвала меня членом семьи, сказала, что, несмотря на юный возраст, для ее сына я практически супруг. В другой момент я бы ужаснулся, для такого статуса даже я со всеми своими мечтами был еще не готов, но сейчас я был согласен позволить ей говорить что угодно, лишь бы ни одна живая душа не посмела нас потревожить.       Время замерло в этой палате. Я больше не слышал будничного шума первого этажа, не слышал завывания ветра и рев уезжающих машин за окном. Я только слышал, как тихо он дышит, все еще крепко держась за мою футболку сжатыми в кулаки руками. Неспешно ладонью я проходился по дредам, щекой прижимаясь к горячей макушке. В моей голове крутилась ужасная мысль, что здесь же я могу его потерять, достаточно просто отпустить его, выйти за пределы палаты, и я вернусь уже к холодной постели, а его больше не будет ни здесь, ни на процедурах, ни дома, ни в школе. Нигде. Я пытался избавиться от этой мысли, убеждая себя, что это неправда, это только мой страх и не больше, но она продолжала возвращаться в звенящей тишине, и сердце все болезненней стучало в груди.       Я очнулся, когда холодная рука Роны коснулась моего плеча.       «Тебе пора, ежик,» — обратилась она ко мне, и я послушно кивнул ей в ответ. Но, как только мои руки исчезли с его спины, Том поднял на меня полный безнадежности заплаканный взгляд, затем взглянул на Рону.       «Нет, — сказал он задавленным слезами голосом, замотав головой. — Мама, пожалуйста, пусть он останется! Пожалуйста, разреши ему остаться!»       «Я не могу, милый, мы же в больнице. Здесь свои правила, часы посещения..»       Я думал, мое сердце остановится от того, как сильно сжимали меня его руки, от вида крупных слез, струящихся по его щекам. Перед глазами все плыло, меня затошнило, здесь было очень душно, душно и больно. Как же больно.. Будто кто-то крюком пытается вырвать все живое, что есть, у меня из груди.       Я взял его влажное лицо в ладони, и Том снова посмотрел на меня. Скромным, но таким долгим поцелуем я одарил его соленые от слез губы и, собрав все силы, что у меня остались, сказал:       «Я еще приду, я обещаю.»       “Все будет хорошо”, я хотел добавить, но не смог. Не смог сказать то, в чем сам сумел разувериться.       Только тогда Том согласился отпустить меня. Стоило мне выйти, как за ним зашел врач и увел его куда-то дальше по коридору. Рона подошла ко мне и ласково похлопала меня по плечу:       «Ты молодец,» — она попыталась мне улыбнуться, но губы не позволили ей этого, только задрожав. А у меня больше не было сил, ни на что. Наставление Ленарта как воск запечатало мои глаза, мои руки, ноги, служа тем единственным, что все еще не позволяло мне упасть.       Только сейчас она решила рассказать мне, что все это время было с моим парнем, почему вдруг ни с того ни с сего его запирают в больнице почти на месяц, а сейчас он снова здесь, весь в слезах, в компании совсем не блещущих жизнью пациентов. Я не могу поверить, что они решили все от нас скрыть. Что мама, психолог, директор все это время знали правду, а мы с Марой нет. Будто мы блять хуй пойми кто для него, так, пара одноклассников, которые его отсутствия и не заметят, можете хоть на год, хоть на два его увозить! Я не понимаю.. Какой.. Какое благо?? Какой покой?? Да чем стало лучше, что я узнал об этом сейчас, а не тогда, не в ноябре?! Что блять изменилось-то, Рона?! Мне легче стало?! Том стал здоровее?! Что я сделал, что ты решила, что лучше мне нихера не знать??!       От напора ручки бумага рвалась, продавливая слова сквозь толщу листа на другую сторону страницы. Слова сплетались воедино в яростном потоке, совсем теряя смысл, но не ужас, заточенный в них. Несколько бессвязных строк закончились гневными размахами, чуть ли не с корнем вырвавшими следующий лист. Он был помят, истерзан словно рассвирепевшим зверем, и весь испачкан каплями растекшихся слез и чернил. Только на следующей странице вернулся мнимый покой. Буквы все еще резко обрывались и вылезали за строку острыми линиями, но теперь закапанные слезами строки удавалось прочитать.       У него глиаглиобластома. Один из худших видов рака мозга. В среднем выживаемость составляет 17 месяцев и только 6% заболевших удается прожить дольше пары лет.. Они поначалу не знали, что все так плохо. В ноябре это была просто опухоль, которую они собирались вылечить или удалить, но теперь.. Рона говорит, что сейчас лечение рака ушло далеко, и в Аркадии делают все возможное, чтобы справиться с этим.. Что нам.. Что нам нельзя унывать и опускать руки..       Когда она ушла за Томом, я направился к выходу. Ленарт спросил, нужно ли меня подвезти, но я только помотал головой. Мне хотелось поскорее уйти оттуда, сбежать из этого проклятого дня и вернуться туда, где все в порядке, где мой парень не болен, где мне не нужно думать о том, что он может       На улице дышать стало еще труднее. Холодный воздух удавалось вдыхать только маленькими порциями и от каждого вдоха горло перехватывало. Я закусывал губы до боли, до скрежета смыкал зубы, чтобы подбородок прекратил дрожать. Я слепо пялился перед собой широко распахнутыми глазами, идя домой на автомате. Все казалось мне слишком пустым, слишком холодным, рождественские украшения и гирлянды на домах вызывали только отвращение и волну непреодолимой тоски. Само небо будто давило на меня, и я оказался заперт в этом страшном дне, в этой несправедливой мерзкой жизни, сделать с которой я ничего не могу.       Какой к черту рак?? Какая опухоль?? Ему же всего 16! Он же даже машину еще не умеет водить! Разве рак возникает не от работы с опасными химикатами?? Не от вредных примесей в воде?? Не от курения в конце концов?! Почему никто ни единого раза не сказал нам, что рак может возникнуть вот так, с нихуя, у самого простого здорового человека, который в жизни своей ни к чему опасному и пальцем не прикоснулся?!       Я.. Я думал, что это так, бывает только у кого-то другого. О нем говорят в социальных роликах, на уроках, проводят сборы средств, но он будто никогда не казался мне чем-то настоящим, чем-то на самом деле опасным.. Том.. Почему это обязательно Том? Я.. Я могу выкурить пачку сигарет за день, я лезу вечно во все злополучные места. Я мамины таблетки иногда дегустирую, почему это он, а не я??..       Когда я зашел домой, я уже не мог сделать и вдоха. Бросив вещи на полу у дверей, я бегом поднялся в комнату, закрыл за собой дверь, сел за стол.. Перед глазами все задрожало, крупные капли посыпались из глаз на столешницу, на обложку дневника, и я зарыдал, закричал так громко, что голос начал хрипеть. Я сжимал руками веки, царапал ногтями щеки, лоб. Мне хотелось вырвать это чувство из себя, разорвать себе горло, лицо.. Мне хотелось себя задушить, чтобы все, наконец, прекратилось.       Так много времени прошло, а я все не могу остановиться. И поверить, что это в самом деле происходит со мной, тоже не могу. Мне все еще кажется, что весь этот день был просто кошмарным сном, и я вот-вот проснусь, а Том здоров, ждет меня в гости, чтобы вместе провести каникулы.. Чтобы..       Нет, я больше не могу 3 января       Вчера поздно вечером заходила мама. Она пыталась поговорить со мной, но у меня не было сил с ней разговаривать. Тогда она подошла к кровати и легла со мной рядом. Мама обняла меня со спины. Я не вспомню, когда в последний раз она ложилась со мной в кровать, но ее руки на моих руках, тихий голос у затылка напомнили мне, как она утешала меня, когда умер дедушка. Я проплакал весь вечер, но это знакомое прикосновение снова заставило слезы подступить к глазам.       «Все будет хорошо, все наладится, — шептала мне мама, поглаживая большим пальцем мою руку. — Здесь работают очень хорошие врачи. К нам приезжают лечиться со всей Германии, даже из-за границы. Вот увидишь, все наладится. Том в хороших руках.»       Я старался не зареветь при ней, но слезы все равно скатывались по переносице, по виску, оседая в волосах. И надрывное дыхание было никак не унять. Мамино присутствие, ее теплые нежные руки, пахнущие кокосовым кремом, убаюкивающий шепот за спиной понемногу успокоили меня, и я сам не понял, как заснул в ее объятиях.       Только сегодня я понял, почему мне было так тяжело, еще до того, как увидел его, как Рона сказала мне его диагноз. Все было точно так же, когда дедушка умер. Все начиналось с такой же срочной госпитализации, с больницы с темными коридорами, с перешептывания мамы с врачом у двери, со слез..       Я хорошо помню день, когда дедушку положили в больницу. Когда мы переехали к дедушке с бабушкой, они уже давно оба были на пенсии. Мама вышла на работу, времени на меня у нее почти не осталось, и мной стали заниматься дедушка с бабушкой. Они возили меня в школу, забирали из школы, каждый раз на разных машинах. Многие ученики выбегали посмотреть на очередной дедушкин автомобиль, мальчишки даже стали меня больше уважать, но не в этом суть.       Я привык, что дедушка приезжал за мной и всегда чуть раньше, за пару минут до конца урока. Когда я сидел у окна, я мог видеть, как на парковку заезжает его машина, и я уже не мог думать больше ни о чем, кроме того, что он приехал, и мы вот-вот увидимся. Он встречал меня у ворот, я с разбега врезался в него. Он всегда носил только костюмы, и от них каждый раз пахло дорогими крепкими духами, которые ни с чем было не спутать. У меня до сих пор в носу появляется призрачный запах дедушкиного одеколона, стоит мне взглянуть на одну из его машин. После школы дедушка с бабушкой брали меня погулять, мы могли съездить в кино, сходить в кафе или даже поехать в Кассель на прогулку.       В тот день его машина не появилась. До конца урока оставалась минута, а я все еще не видел ни его, ни бабушки в окно. Мамину машину я плохо знал на вид и потому не заметил сразу, что в этот день меня приехала встречать она. Мне было всего 7, но уже тогда я понял, что что-то не так. Мама улыбалась мне, но на ней не было лица. Я спросил ее, где дедушка, на что она попросила меня сесть в машину. У меня сами собой навернулись на глаза слезы. Блять, я еще не понял головой, но уже почувствовал, что с ним что-то случилось.       Сама едва справляясь со слезами, мама сказала, что он заболел и какое-то время пробудет в больнице. Хоть она и не сказала всей правды, я все равно заплакал. Всю дорогу рыдал навзрыд на заднем сидении. Я не мог успокоиться, я отказывался есть, отказывался ходить в школу, только требовал, чтобы мама отвезла меня к нему. В больнице без своего привычного костюма, в нелепой белой робе, с землистым лицом, он был сам на себя не похож. Он старался улыбаться мне, называл меня своим малышом Билли и слезы градом лились из его глаз, а я не понимал, почему. Я же приехал, мама же согласилась, и он жив, значит будет все хорошо, но дедушка все равно не переставал плакать.       Он больше не строил планы, не загадывал, куда мы поедем на выходные. Дедушка просто просил меня не переживать за него. От него больше не пахло духами, он больше даже не вставал. Когда я в последний раз увиделся с ним, дедушка крепко-крепко обнял меня, насколько ему позволяли силы, и сказал:       «Никогда не вини мир за то, чего он тебя лишает, и будь благодарен за все, что он тебе дает.»       Я не понимал смысла этих слов, пока не увидел его лежащим в гробу. Он будто бы спал, так мало он был похож на мертвеца. Я коснулся его руки, а она была такой холодной, такой жесткой.. Но я все еще верил, что он сейчас проснется, встанет, обнимет меня как раньше. А потом крышку закрыли и его опустили в землю. Я был зол на всех: на врачей, на маму, на бабушку, на гробовщика, на священника. Я не знал, что мне делать, без дедушки дом будто опустел. В гостиной теперь было очень тихо, бабушка и мама почти не разговаривали, везде стояла послепохоронная пустота. Я целыми днями сидел в его шкафу, зарывшись лицом в его пиджаки, и, когда я закрывал глаза, мне казалось, что дедушка совсем рядом, он сейчас придет, отыщет меня и все станет как раньше..       Только тогда слово “смерть” обрело для меня смысл. Это боль, дикая нестерпимая боль по человеку, которого в мире ты больше никогда не найдешь, не заговоришь с ним, не разделишь ни радости, ни горя. Это холод, холод пустой постели, пустого стула, леденящей неподвижной руки, которая еще долгие месяцы будет сниться по ночам. Это слезы по будущему, по всему, чего никогда не случится, потому что смерть вырывает, все вырывает с корнем и не оставляет ничего, кроме скорби, и даже время не может ее стереть.       Я так боюсь.. Так боюсь, что это случится снова. Я не смогу пережить, если Том.. если.. Я не смогу дальше жить, если Том тоже умрет. 5 января       Я нашел запрятанную в днище шкафа пачку сигарет. Мама с бабушкой стараются не оставлять меня одного, но сейчас меня возможность быть пойманным волнует в последнюю очередь. Я уже несколько дней ничего не ел, и даже самая простая сигарета стала ощущаться особенно болезненно. Будто по горлу катают кусок наждачной бумаги. И головокружение так быстро настает, стоит только пару раз вдохнуть и все. Но я все равно продолжаю насиловать себя, затягиваясь как можно глубже с каждым разом, чтобы боль продиралась почти до пустого желудка, стягивала странным жжением легкие. Мне очень хочется навредить себе, причинить так много боли, что сердцу пришлось бы на мгновение встать. Чтобы он не был один, чтобы не он один страдал. Я даже представить себе не могу, каково ему сейчас, что с ним там делают, в этой больнице..       Сегодня приходила Мара. Когда мама привела ее в комнату, я сидел на полу возле кровати со стороны окна и не видел их. Обычно Мара сразу же начинает трещать, но в этот раз она не произнесла ни слова. Она прикрыла за собой дверь и едва слышно зашагала ко мне. Никогда раньше не замечал, насколько тихо она ходит. Она села возле меня, я мельком взглянул на нее. Лучше бы не смотрел. Даже в темноте было заметно, как слезы блестят у нее на щеках. Я был не в силах утешать ее сейчас. Боже, мне бы самому не помешало утешение. Все, что я смог, это только взять ее за руку, и она так крепко сжала мою ладонь, что я почувствовал, как в руку впиваются уголки ее коротких ногтей.       Прижав колени к груди, Мара положила голову мне на плечо и закусила край пояса от своего платья в надежде больше не плакать, но ей это удавалось куда хуже, чем мне. Мы ни о чем не говорили, у нас не было никакого желания, да и нужды тоже. В наших головах рождались одни и те же мысли, не нужно было быть экстрасенсом, чтобы это понять. Мы оба любили его всем сердцем и оба больше всего боялись его потерять. Я не сомневался, сегодня она тоже не сможет уснуть, тоже прокрутится полночи, борясь с накатывающими слезами и страшными мыслями, одна другой хуже. И сделать с этим она тоже ничего не сможет.       Когда за Марой приехал папа, она с трудом оторвалась от меня, будто за это время мы успели срастись. Как и прежде, ни слова не сказав, она поднялась и ушла за мамой вниз. Ее отъезд обозначил приближение очередной ночи. Ладонь, в которой я держал ее руку, остыла, и мне стало вмиг так тяжело и больно, что в носу снова защипало. Я открыл в телефоне наш с Томом диалог, его пожелание спокойной ночи, отправленное еще 1 января, все еще было последним. И в сети он не появлялся с той самой последней спокойной ночи..       Капли градом полились на экран, делая сообщения нечитаемыми. Сжав зубы, я попытался вдохнуть, но вместе с этим, сам того не желая, тихо заскулил. Я погасил телефон, уткнулся лицом в колени, покрепче прижав ноги к груди руками и глухо завыл, заглушая новые потоки слез.       Пожалуйста, возвращайся поскорее.. Я не могу больше, не могу.. Я так люблю тебя и хуже всего, что не могу совсем ничего для тебя сделать.. Ничего.. Только ныть и страдать сука как какая-то малолетняя девчонка.. Забери у меня все, что нужно, мне ничего для тебя не жалко, хоть всего меня бери, только выздоравливай, умоляю тебя. Мы обязательно попадем в эти 6% и даже меньше, будем самым маленьким процентом, потому что ты проживешь и 10 лет, и 20, Том.. Прошу тебя, только выздоравливай.. 7 января       Не думал, что возвращаться в школу будет так сложно. Утром после ванной я по привычке выглянул в окно, но на заднем дворе было пусто. Телефон молчал, никто не подгонял меня, никто не ждал. И идти никуда совсем не хотелось.       Дорога в школу казалась бесконечной. Я еле передвигал ногами, борясь с желанием просто упасть в сугроб и пролежать в нем до поздней ночи, пока совсем не замерзну к чертям. Без его руки в моей идти было просто невыносимо, как и без пустых разговоров о какой-то очередной ерунде. Я замечал заросшие тропинки, закутки между домами, где мы часто целовались перед школой, и глаза снова начинали гореть. Но даже подумать о слезах я не мог, не хватало еще разреветься прямо перед школой. А скрыть такое, еще и с яркими подтеками туши на щеках, будет просто невозможно.       Но и не краситься сегодня я тоже не мог. В последний раз ненакрашенным я ходил в школу разве что, когда мне было 12. Отсутствие краски на моем лице привлекло бы еще больше внимания, чем размазанная по щекам тушь. Да и ничто не замаскирует красные, опухшие от слез глаза лучше, чем пачка плотных черных теней.       Маре в этом плане меньше повезло. По ее лицу легко читалось, как она провела прошлую ночь. Но и без того ее безучастность и упертый в парту взгляд красноречиво рассказывали о том, что творится у нее на душе. К счастью, вопросов ни мне, ни ей никто не задавал. Вся школа уже знала, что случилось с Томом, новость быстро разлетелась по всему городу еще в праздники. Удивительно, как в первый раз им удалось этого избежать. Одноклассники то и дело перешептывались за нашими спинами, стоило нам пройти мимо, а учителя вообще понятия не имели, что с нами делать и только одаривали нас жалкими сочувственными взглядами.       Ни на одном уроке нас не рискнули вызвать. Я замечал, как учителя, бросив на меня случайный взгляд, сразу же переводили его на кого-то другого. Будто я взорвусь и смету весь класс, стоит меня чуть-чуть задеть, честное слово. Мара же и головы не поднимала, пропуская мимо ушей всю эту болтовню. После второго урока фрау Небель все же отправила ее домой.       Все уроки я просидел, подперев голову рукой. Тогда ладонью удавалось перекрыть вид на его парту и слезы к горлу подступали уже не так настойчиво. Какое-то время у меня даже получалось держать голову совершенно пустой, без кошмарных мыслей, будто на самом деле ничего и не случилось, и я просто в очередной раз туплю на одном из скучных предметов. Но стоило начать собирать вещи, выйти из класса, как мысли с новой силой начинали влетать в голову, и избавиться от ощущения нахлынувшего одиночества не удавалось, как бы сильно я ни хотел. Особенно когда Мару отправили домой и с этой бедой я остался в школе один на один.       На обед я не пошел, все равно есть не хочется. Вместо этого покурил в туалете, и жить стало хоть немного легче. Поразительно, как легко пара затяжек может привести в порядок голову, в частности, когда хочется прямо в это маленькое окошечко выйти, чтобы разбить себя вдребезги и уже хотя бы сраной выворачивающей наизнанку печали не чувствовать.       Когда уроки закончились, я снова остался один. В последнее время мне начинает казаться, что с этим чувством я теперь надолго. Я хочу загадать, хочу помечтать, когда его уже отпустят, и мы снова сможем быть вместе, но перед глазами встает эта ебаная статистика, эти 6%, эти блятские 17 месяцев.. Я хочу, чтоб это было не про нас, но я так не умею, я..       Я не особо спешил домой. Какая теперь разница, будто от этого что-то изменится. Я брел по городу, стараясь избегать привычной дороги к дому, и тут меня заметила Рона. Она затормозила возле меня.       «Я еду к Тому, хочешь со мной?» — спросила она, улыбнувшись, и я без колебаний сел в машину.       Рона поглядывала на меня, но мне было сложно смотреть на нее в ответ. Тогда она снова решила взять инициативу в свои руки.       «Как в школе дела? — я неопределенно пожал плечами в ответ. — А где Мара? Вы же всегда вместе ходите.»       «Ее отпустили с уроков,» — мне пришлось заговорить, пока своим говеным настроением я не испортил все и ей. В отличие от меня, Рона держалась просто превосходно. Только приглядевшись к ее глазам можно было заметить полопавшиеся от недосыпа сосуды, но в целом она продолжала быть нерушимой, готовой ко всему Роной.       Рона понимающе закивала:       «Я догадывалась, что к этому все и придет, — она тяжело вздохнула, медленно выпустив воздух через рот, а потом снова улыбнулась. — Тому выписали новые таблетки. Он теперь снова может контролировать свои эмоции.» Рона взглянула на меня, ожидая радостной реакции, но я только кивнул ей в ответ. Тогда она добавила: «Он будет очень рад тебя видеть.» И я снова кивнул.       Когда мы добрались до больницы, Том был у себя в палате. Он сидел на постели, подобрав ноги под себя. Его лицо было бледным, худым, я без труда мог различить острую линию оголившихся скул. Из его левой руки торчала какая-то пластиковая штука, примотанная к кисти бинтом, а на сгибах локтей виднелись темно-синие синяки от уколов. На приветствие Роны Том почти никак не отреагировал, но, стоило ему заметить меня за ее спиной, как он тут же просиял. Он улыбнулся мне, искренне, насколько хватило его сил. Я заметил, что он собирался встать, и вместо этого сам сел с ним рядом. Значительно слабее, чем в прошлый раз, Том обнял меня за шею, и я покрепче прижал к себе слегка влажное, странно пахнущее тело.       «Ты пришел,» — вполголоса прохрипел Том, головой прикладываясь к моему плечу.       «Я же обещал,» — и я улыбнулся. Я знал, я должен улыбаться, чтобы он не чувствовал, будто что-то изменилось, чтобы эта болезнь не вызывала у него тревоги или страха. Я знал, что с ним я должен быть таким же, каким был всегда, и только тогда я смогу, действительно смогу метить в эти 6%.       «Том, ты что, опять не ел?» — огорчилась Рона, заметив нетронутый поднос на кресле.       «Я не хочу,» — сухо ответил ей Том. Отпустив меня, он с раздражением взглянул на нее.       «Тебе нужно есть, хотя бы пару ложечек, — она присела с другой стороны кровати, посмотрев на сына в ответ. — Ты представляешь, какую сложную работу сейчас совершает твой организм? Даже если тебе так не кажется, он сейчас отдает все силы на то, чтобы ты выздоровел, а ты лишаешь его еды.»       «Я не хочу есть, мам, — он ответил с напором. — У всего этот дурацкий ватно-металлический вкус! И какой смысл, если меня потом опять вырвет? Еще и этим..» — Том брезгливо покосился на лежащие в тарелке картофельное пюре и неясного происхождения тефтели.       «Ты понимаешь, тебе питательную капельницу тогда подключат, если ты совсем не будешь есть,» — Рона обреченно взглянула на сына, который совсем ее не слышал, а потом перевела взгляд на мое потерянное лицо и, похоже, только сейчас вспомнила, что я все это время был здесь.       Вздохнув, Рона встала:       «Потом еще об этом поговорим. Я пойду переговорю с врачом, а вы пообщайтесь, пока время есть,» — и, глубоко о чем-то задумавшись, она вышла из палаты.       Из чистого любопытства я взял в руки уже остывший поднос. Тому это не очень понравилось. По выражению его лица и тому взгляду, каким он одарил меня, я понял, что сейчас в его голове было что-то вроде “Только не говори, что и ты сейчас начнешь мне читать лекции”. У меня такого и в мыслях не было, но попробовать убедить его хоть немного поесть я собирался. Хотя я был далеко не тем человеком, которому следовало говорить ему что-то о еде. Мне самому пришлось утром затягивать ремень на джинсах до отказа, лишь бы они прекратили спадать с меня при любом удобном случае.       Как бы там ни было, я взял ложку и зачерпнул сероватое пюре. Запах у него был далеко не аппетитный, пахло вареной картошкой и больше ничем. Ни молоком, ни маслом, ни солью. Только голой картошкой. Я попробовал немного, и у меня самого к горлу тут же подступила тошнота. Это было невозможно есть. С нормальным, домашним картофельным пюре эта жижа не имела ничего общего. Да даже на простой вареный картофель она мало походила. Неудивительно, что Том ничего не ест. Тут любой быстрее от голода сдохнет.       Отставив поднос на кресло, я поднялся с постели. Во рту все еще чувствовался вкус больничной картошки, и со скривившимся лицом я присел на пол возле своего рюкзака.       «Что ты делаешь?» — осторожно поинтересовался Том.       «Сейчас,» — просто ответил я, выуживая из кармана рюкзака перекрученные мятые купюры и несколько монет. Поднявшись на ноги, я поспешил в коридор, бросив Тому напоследок: «Не бойся, я скоро.»       На первом этаже в зале ожидания стояли торговые автоматы. Я хорошо это запомнил, потому что Рона однажды покупала там кофе, а потом всю дорогу до палаты жаловалась на его ужасный вкус. Там продавали все от бутылок с водой до бутербродов и что-нибудь в этом разнообразии уж точно подошло бы Тому, в этом я был уверен. Но однозначно не миллион шоколадных батончиков, не крекеры со всеми вкусами на земле, не желейный зоопарк и прочая совсем не больничная еда.       Я помню, когда дедушка лежал в больнице, он тоже отказывался есть то, чем их там кормили. При этом ему много чего было нельзя и с этим километровым списком запретов подыскать что-то, что он бы стал есть и у чего не был бы вкус как у мокрого картона, было проблематично. Тогда бабушка стала делать для него пюре. Она покупала яблоки, груши и персики у своих подруг, а потом сама из них делала для дедушки вкусное, но при этом безопасное пюре. Только его он и ел, категорически не соглашаясь на больничные похлебки. Ну, разве что иногда.       Сделать пюре сам я, конечно же, не мог, но вполне мог его купить. В одном из автоматов продавалось детское питание и там стояли целые ряды самого разного пюре от Хипп в пластиковых пакетиках. Но выбирать мне не пришлось, я точно знал, какая упаковка мне нужна — яблочно-грушевое пюре для младенцев с наконечником в виде ложки. Вытащив из автомата пюре, я побежал скорее наверх, не желая тратить драгоценное время.       Том так и сидел на кровати, как я его оставил. В этот раз он встретил меня выжидающим взглядом. Я снова сел рядом с ним, вытаскивая из-за спины руку с упаковкой детского пюре.       «Помнишь, как мы ходили в поход на Хабихтсвальд? Фрау Баур облажалась с прогнозом погоды и нас всех накрыло жутким ливнем,» — я вспоминал, в это время откручивая крышку пакетика. А Том продолжал наблюдать за мной, но на его лице не осталось и следа сомнения.       «Вся еда вымокла, — согласно закивал Том. — Остались только консервы с вонючей тушенкой и мерзким склизким рагу.»       «И пакетики с гадкой зерновой кашей, не забывай, — добавил я, надевая на упаковку крышку-ложку. — Кто-то давился этой мерзостью, у кого-то остались уцелевшие яблоки и бананы, а у нас с тобой не осталось ничего, потому что как два самых настоящих идиота все самое вкусное и неубиваемое мы сожрали в первый же день.»       Том посмеялся, заулыбавшись, а в глазах его стояли слезы. Я ощутил, как больно сдавило горло, но все то же вечное предостережение не давало моим слезам подняться выше. «Не вздумай плакать».       «Но благодаря все той же фрау Баур, которая подавала списки продуктов до того, как все родители дали согласие, и благодаря слабому желудку Саши Ленц, которая вообще не пошла с нами, у нас оказалась никому не нужная коробка с детским пюре.»       «Все смеялись над нами, — тихо продолжил Том. — Еще год потом малышками обзывали.»       «Зато, в отличие от этих “героев”, мы не травились холодным свиным жиром и наедались недурным, хоть и детским, пюре.»       Выдавив немного пюре в ложку, я первым снял пробу.       «Все еще такое же сносное, — я протянул ему крошечную зеленую ложку, наполовину наполненную пюре. — Хочешь попробовать? Точно лучше этой водно-крахмальной жижи.»       Неуверенно приоткрыв рот, Том позволил мне поместить в него ложку с пюре. Слезы ручьем потекли по его щекам. Понемногу, по пол ложечки за раз, но он все же ел это пюре. Было видно, что Том пробует, проверяет, появится ли тошнота, стоит ли продолжать или лучше остановиться, пока не стало слишком поздно. И так, ложка за ложкой, мне удалось скормить ему 2/3 пачки.       Когда Рона вернулась, чтобы проводить меня к выходу, она не могла поверить своим глазам. А я не мог поверить, что его все это время не пробовали кормить чем-то нормальным. Ну, ладно, может я придираюсь.. Но все же она была так счастлива. Забрав у меня остатки пакетика, Рона внимательно изучила марку, вкус. Она обещала обязательно узнать у доктора, может ли Том пока питаться детским пюре, если больничная еда ему не подходит.       Мы снова тяжело расставались, но в этот раз обошлось без слез. Том очень не хотел, чтобы я уходил, да и мне совсем не нравилось оставлять его там одного. Но выбора не было. Мы должны были быть благодарны, что меня сюда вообще пускают без какого-либо контроля, а остальное уже не так важно.       На выходе Рона спросила меня, не буду ли я против ездить с ней к Тому на обед после школы. Она сказала, что мое присутствие на него положительно влияет. Конечно же я согласился, о чем речь. Это же значит, что я смогу видеть его каждый день, значит мы будем проводить вместе больше времени. Намного больше, чем было в ноябре. И если это поможет ему, если это приблизит его к выздоровлению.. Черт, да я на что угодно согласен, хоть ночевать там. Сколько потребуется. Я все, что угодно сделаю, чтобы Том снова встал на ноги. 11 января       Мама просто блять меня ВЫМОРАЖИВАЕТ! Пиздец. Что ей вечно надо, я понять не могу, ну сколько можно?? Неужели она не понимает, что сейчас такое время, сложное, нужно приложить все силы, чтобы помочь Тому. Но нет, она все равно об одном! То ей не так, это не так! Когда дедушка болел, тут без вопросов она и с работы срывалась, и мою помощь принимала, а здесь, видите ли, я не должен!       Всю неделю я ходил к Тому. Рона забирала меня со школы, и мы вместе ездили к нему, чтобы составить компанию на обед. Узнав, что Том может есть пюре вместо больничных помоев, фрау Рейтерн вместе с Марой вызвались готовить для него. У Роны не слишком много времени сейчас, и она с радостью приняла их помощь. К тому же, у родителей Мары свой сад и все овощи и фрукты они выращивают сами. В общем, нашей задачей было только забрать это пюре и привезти его Тому. Проблему с металлическим привкусом нам также удалось решить с помощью пластиковых ложек из набора для пикника. Теперь Том больше не теряет вес, как раньше, и даже более-менее питается.       Сегодня, когда мы ждали Тома с процедур, в больницу пришла мама. Вот, то есть ей можно просто так завалиться на второй этаж, а ко мне какие-то претензии были?? Короче, она пришла, увидела, что я в палате сижу и позвала к себе Рону. Она говорила тихо, почти шепотом, но это все равно было похоже на крик. Она отчитывала Рону за то, что та таскает меня с собой. Говорила, что она не имела никакого права выдергивать меня с уроков, что никому не будет лучше, если из-за этой всей ситуации я завалю учебный год. Ну, да-да, ушел я пару раз с последних уроков, чтобы к Тому успеть, но какая разница? Будто я что-то новое получу на биологии или фрау Шлехтер меня наконец вызовет к доске. Они же и так делают вид, будто нас с Марой в классе нет, так что изменится, если меня там на самом деле не будет?       Мама впредь запретила Роне брать меня с собой. Сказала, это для моего же блага. Ну да, конечно. Будь это для моего же блага, ты бы хоть на секунду попыталась меня понять. Хотя бы блять раз! Но ей даже чувство любви не знакомо, с чего я вообще взял, что она сможет меня понять. Всегда одно и то же.       Сколько себя помню, мама никогда ни с кем не встречалась. Она мало того, что ни с кем нас не знакомила, так еще и никуда не уходила. Только работа и дом, все. Может, еще с бабушкой в гости. Но никаких мужчин, никаких ухажеров. Все время одна. Мне кажется, после моего папаши-гандона она вообще ни с кем больше не сближалась. Хотя чего удивляться, после всех этих разговоров, какой мразью он был. Лично мне она, конечно, ничего не говорила. Так только, что они пару раз встречались на вечеринках, а потом он сбежал, как только узнал, что она залетела. Остальное я смог вытащить из подслушанных разговоров с ее подругами и бабушкой. И даже в них я ни разу ни намека на какого-либо мужчину не встретил.       Я только не понимаю, ей что, завидно что ли? Что я смог встретить человека, которого люблю и который полюбил меня, а она — нет? Или это все тот же неприятный осадок от того, что я встречаюсь с мальчиком, а не с девочкой, как она хотела? Но он же болен, черт возьми! И не какой-то хуйней типа гриппа или ветрянки, это рак! Люди от этого подыхают как мухи! А что, если.. Если это последние месяцы, когда я вижу его?? Если это последняя возможность побыть с ним рядом?? Эта мысль ее дурную голову ни разу не посещала?!       Что угодно может говорить, все равно я буду к нему ходить. Меня там уже знают, да и больница большая, могут не заметить. Как обычно. Если Тому становится лучше, когда я рядом, я в лепешку разобьюсь, но буду с ним. И как бы тебе, мама, это не нравилось, ты не сможешь меня остановить. 13 января       Надо почаще оставаться с бабушкой наедине. Она мне такое про маму рассказала..       Выходные так себе прошли. Мы как с мамой в пятницу поругались, так больше и не разговаривали особо. Еще и к Тому не удалось сходить. На выходные Рона и Ленарт ходят к нему вместе, поэтому я там, так скажем, лишний. Ближе к вечеру сегодня маму вызвали на работу, что-то случилось с отоплением в отеле и нужно было ее присутствие, чтобы мастер мог заняться починкой. Так мы с бабушкой и остались дома одни.       Я собирался подняться к себе после ужина, но бабушка позвала меня. Она сидела в гостиной перед телевизором, листая какой-то очередной журнал. Она попросила меня сесть рядом с собой, на что я ее спросил:       «Что ты хотела? Тебе что-то принести?»       «Сядь,» — жестче потребовала она, и я все же сел.       Одобрительно кивнув, бабушка отложила журнал и выключила телевизор. От этого у меня сразу же покрылись испариной ладони, такой поворот событий обычно ни к чему хорошему не вел. Здесь меня либо отчитают, либо накажут, другого варианта быть не могло. По крайней мере, когда мама была вместе с ней.       «Что у вас там с мамой случилось?» — поинтересовалась бабушка, как учитель, сложив руки на коленях.       «Да ничего, — я отмахнулся. — Как всегда. Будто ты не знаешь.»       «Я бы все же хотела послушать и твою версию тоже.»       Бабушка смотрела на меня выжидающе. По ее упорному взгляду было ясно, что, пока я ей все не выложу, никуда она меня не отпустит. Делать было нечего, я ей все рассказал. Помягче, конечно, значительно мягче, чем написал здесь, но в основном смысл остался тот же.       «Мама у тебя правда, очень суровая, — согласно закивала бабушка. — Но ты подумай сам, разве она была неправа, что отругала тебя за прогулы? — я хотел ей возразить, но бабушка подняла в воздух руку, жестом попросив меня помолчать. — Я знаю, мой милый, как ты любишь Тома. И также прекрасно знаю, что в больнице он не просто так. Это очень благородно с твоей стороны, что ты помогаешь ему и его родителям в это непростое время, но нельзя забывать и о себе. Думаешь, Том будет рад, если тебя оставят на второй год, м? — я отрицательно помотал головой ей в ответ, насупившись. — Вот. А хуже всего, что он будет винить себя, если это произойдет. Не мотай головой, обязательно будет. Это я тебе говорю как человек, который тоже был влюблен.»       Я тяжело вздохнул, промолчав. Мне, конечно, очень хотелось поспорить с ней, но перспектива разозлить еще и бабушку мне не нравилась совсем. В конце концов, она мой последний союзник в этом доме.       «Давай договоримся так, — продолжила бабушка. — Ходи к Тому, сколько захочется, пожалуйста. Здесь мы не будем тебя ограничивать. Но! Только после того, как закончатся уроки. ВСЕ уроки, а не только те, которые тебе кажутся обязательными.»       «Но я же помогаю ему есть, без меня он там вообще голодал!»       «Это хорошо, что ты нашел для него альтернативу. Рона звонила нам и рассказывала, как ты здорово придумал с этим детским питанием. Однако у него все еще есть мама, верно? В обед с ним побудет она, а ты придешь как раз к ужину.»       «Но..,» — я попытался запротестовать, но бабушка крепко взяла меня за руку, осадив.       «Так у мамы не будет причины запрещать тебе видеться с Томом, подумай об этом.»       И, нехотя, мне все же пришлось с ней согласиться. Я сидел надутый на диване и все продолжал винить маму. Ведь если б она не полезла, я бы так и продолжил ездить с Роной после школы в больницу.       «Только ты понимаешь меня, бабушка, — я все не мог остановиться в своих жалобах на маму. Нужно было куда-то это все деть, особенно теперь, когда мне пришлось согласиться с тем, что меня совсем не устраивало. — У тебя был дедушка и ты лучше кого другого знаешь, каково мне сейчас.»       «Твоей маме тоже было тяжело, когда дедушка слег. Не думаешь же ты, что она не понимает всю серьезность состояния Тома?»       «Я не об этом, — я махнул рукой, и бабушка с интересом взглянула на меня. — Ты дедушку очень любила, ты сама говорила. Вы же вместе были.. сколько?»       «35 лет,» — сходу сказала она.       «Ну вот. Мы с Томом вместе уже почти 6 лет, а у мамы такого никогда не было. Даже с моим отцом у нее отношений толком не было, я уже не говорю о любви.»       «И ты думаешь, она отругала тебя потому, что сама никогда не любила? — я пожал плечами, и бабушка засмеялась. — Нет, мой милый, ты глубоко заблуждаешься. Чем уж руководствуется твоя мама, я за нее говорить не буду, но кое-что о ней я тебе расскажу. Кое-что, чего она сама никогда тебе не расскажет.»       Сжав руку в кулак и выставив мизинец, бабушка протянула руку мне:       «Обещаешь, что не выдашь маме меня, что я тебе об этом рассказала?»       Полностью заинтригованный, я без промедления схватился за ее мизинец своим:       «Обещаю.»       «Хорошо, тогда слушай, — довольно улыбнувшись, бабушка поудобнее уселась в кресле. Я ощутил, будто мне снова 5 лет, и она собирается рассказать мне очередную сказку на ночь. — Мама твоя правда очень холодный к отношениям человек. Боюсь, не случись в ее жизни твоего отца, она бы так и прожила до сих пор одна, без детей, без семьи. А виной всему один юноша, с которым ей не посчастливилось встретиться очень-очень давно.       Было это году в 90-ом. Тогда умерла моя сестра, царство ей небесное. У нее остался сын Алекс, подросток еще совсем, 17 ему тогда всего было. Отец-то его умер, еще в конце 80-х, а сестра моя второй раз замуж вышла. И вот как умерла она, второй ее муж дом себе прибрал, а парня на улицу выставил. Я сразу говорила ей, что какой-то он нехороший, не то с ним что-то, но кто б меня слушать стал.       Мы с Рольфом пожалели мальчишку, позвали его к себе пожить. Рольф вооружился целой ватагой адвокатов, чтобы отбить хоть часть наследства для Алекса, а он в это время жил у нас. Мы ему отдали гостевую, кормили его, одевали. Все ж не чужой, племянничек мой. А красавцем каким он был.. Волосы русые, длинные, глаза карие. И одевался всегда хорошо, в эти, как их, помнишь.. Ах, ты-то то время не застал.       Он мальчиком добрым был всегда, хоть мы с ним и мало виделись до смерти его мамы. А с Лотой как хорошо общался, был для нее все равно, что старший брат. И вот она по юности своей влюбилась в него окончательно и бесповоротно. Как она на него смотрела, как вздыхала по нему, сложно было не заметить. Я пыталась поговорить с ней, он двоюродный, но брат ей все же, да еще и старше ее на 7 лет. Но она совсем как ты была, упертая и так слепо влюбленная в него, что любые мои разговоры воспринимались ею в штыки. А он то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает ее чувств.       Алекс прожил с нами до 92-го. Рольф смог выбить ему неплохие деньги с наследства, но дом, к сожалению, к этому времени был уже продан. Да и поступать он собирался в Гейдельбергский. Я уж боялась, что Лота соберется перед отъездом открыть ему свое сердце, но, к счастью, у нее хватило ума ничего ему не сказать. Как Алекс уехал, так для нее жизнь вся и закончилась. Она ходила все время понурая, целыми днями лежала в комнате, никуда не ходила, с подружками своими не общалась.       Пришла зима, близилось рождество. Алекс собирался приехать к нам на праздники, а мы только рады были. Лота как узнала, что он едет, сразу похорошела. Несколько дней готовилась к этому событию как к свадьбе. И вот, настал тот день, Рольф уже вез Алекса с вокзала, а Лота будто просто так сидела в гостиной, вся при параде, а накрасилась-то как.. Раздался звонок, заходят они в дом: Рольф, за ним Алекс, а с Алексом под руку идет девушка. Миленькая, невысокого роста, тонкая как тростинка. Он представил ее нам как свою девушку. Думаю, не нужно говорить, как это отразилось на твоей маме.       Все праздники Лота была сама не своя. Молчаливая, не ела ничего. Я думала, пара месяцев и у нее это пройдет, но вот ей исполнилось 15, а она все забыть его не может. Под подушкой у нее лежала его фотография с ней, еще 10-летней малышкой, подарки его со всех праздников Лота держала в красивой коробочке в платяном шкафу.       Мне казалось, что хуже быть уже не может, и как же я была неправа. Бедная моя девочка.. На ее 16-е рождество Алекс объявил, что они с этой девушкой помолвлены. Пригласили нас на свадьбу в июне. Тут у Лоты уже совсем не осталось никаких сил, она просто молча вышла из гостиной, когда Алекс рассказал нам об этой новости. Подумать только, 6 лет. Ну забудь ты о нем, жизнь-то продолжается. Но твоя мама так крепко его любила, что даже после свадьбы не могла его отпустить.       Но конец у этой истории еще страшнее, чем безответно влюбленное сердце. На медовый месяц Алекс со своей невестой поехал на море, ее родители подарили им поездку. Они были на седьмом небе от счастья. Алекс часто звонил нам, поэтому я всегда с радостью подбегала к телефону, ожидая, что это он, хочет рассказать, как проходит его медовый месяц. И в очередной раз подхожу я к телефону, а там папа этой девушки. Говорит мне: “Простите, вашего мальчика больше нет в живых”. Оказалось, когда они плавали в заливе, катер не заметил их и пронесся прямо над их головами. Невесте его еще повезло, а вот Алексу нет..       Как мы горевали, какое это было тяжелое для нас время. Он же нам с твоим дедушкой тоже уже почти как сын был. Но хуже всего пришлось Лоте. Она даже не плакала, так велика была ее потеря. Я боялась, как бы она по глупости юной чего с собой не сделала. Потом смотрю — пропала фотография, и коробочка из шкафа тоже пропала. И как она пошла.. Парнями крутила только так. Что ни праздник, то у нас весь ящик забит. Постоянно приходили, передавали ей подарки. С подружками со всеми своими рассорилась, какие ужасы про нее говорить стали. Даже в драки, бывало, с девчонками ввязывалась.       Я ее как-то вот так же за руку поймала. Говорю, ты что творишь, что с тобой происходит. Ну, ежели хочется тебе отношений с мальчиком, так будь с тем, кто тебе нравится, кого ты любишь, а не разводи это черт пойми что. И на это она так руки сложила, вздохнула, будто я тут совсем ничего не понимаю, и говорит: “Я, мама, никого не люблю”.»       «Вот так вот, Билл, — вздохнула бабушка, заканчивая свой рассказ. — Как бы там ни было, мама твоя не меньше нас с тобой знает и о любви, и о боли, и о потерях.»       Так у меня этот разговор из головы и не выходит. Я и подумать не мог, что с мамой такое случилось. И ведь ей тоже было тогда 10, когда она влюбилась. Наверное, все же я был прав. Смотря на нас с Томом, она чувствует обиду, ведь ее любовь так и осталась без ответа. Неужели она правда все еще может любить этого Алекса, столько лет спустя? И, как бабушка дедушке, хранит ему свою верность все эти годы, так ни с кем себя и не связав?       Наверное, это тупо, не знаю. Может, я тут все просто притянул за уши и на деле она всего лишь до сих пор не может смириться, что я встречаюсь с парнем. Но, в любом случае, теперь я знаю, мама была такой же, как я. Только ей не повезло встретить своего Тома. 14 января       За прогулы мне назначили отработку. Теперь в школе придется торчать еще на час дольше. Класс. Даже не знаю, что я выиграл, ведь теперь я и к ужину в больницу еле успею. Но я дал бабушке слово. Будет просто свинством после нашего вчерашнего разговора взять и свалить с уроков в первый же день. 17 января       Со всем этим дерьмом я и не надеялся, что случится что-то хорошее, но все же случилось. Сегодня вечером, когда Рона отвозила меня домой после больницы, она сказала, что Тома могут перевести на домашнее лечение уже на следующей неделе. Ведь больница близко, а его состояние улучшилось, и держать его там постоянно больше нет необходимости.       Пиздец, у меня нет слов, чтобы описать, как я был счастлив в тот момент! Это же значит, что все налаживается, что он выздоравливает? Иначе они бы просто так не стали переводить его на домашнее лечение, так ведь? Я не рискнул спрашивать о таком у Роны. А может просто не хотел узнать ответ.. Но в любом случае это к лучшему. Я уверен. Дедушка из больницы так и не вернулся. Он умер прямо там, в больничной палате. А Тома отправляют домой. Значит шанс у нас еще есть! Мы точно попадем в эти 6%! Никаких сомнений.       Рона попросила пока никому об этом не говорить, это только между нами. Даже Тому. Это немного странно, но я согласился. Также она сказала, что о возвращении в школу речи вообще не идет, чтобы я на это не рассчитывал. Да и в целом наплевать, кому нужна эта школа. Главное, что его отправляют домой. А все пропущенные занятия он еще успеет нагнать. 20 января       Тома отправляют домой! ДОМОЙ!!! Уже точно, Ленарт мне сказал. Завтра оформят документы и все, можно будет навещать его уже дома. Очень жаль, что я не смог увидеть лицо Тома, когда они ему сообщили. Думаю, он просто светится от счастья сейчас.       Мне разрешили поделиться этой новостью с Марой. Графиня плакса опять разрыдалась в трубку. Как обычно. Но ей пришлось, конечно, хуже, чем мне. Мне хотя бы можно было его навещать в больнице, а ее так ни разу и не привели. Получается, Мара с декабря с Томом не виделась. Я бы так долго не продержался, честно. С ума бы сошел от беспокойства. Так я хотя бы видел его, что он живой, хоть и не очень здоровый. Но мы это поправим, обязательно. Мы справимся. 21 января       Как же он все-таки был рад снова оказаться дома. Несмотря на слабость, худобу и бледность лица, Том улыбался, как умеет только он. Эту страшную пластиковую штуку вытащили из его руки, и теперь на ней остались лишь мелкие красные точки, будто уколы. Я сидел рядом с ним, поглаживая заживающую кожу руки, и больше ничего в целом мире мне было не нужно.       Мара долго обнимала его, стараясь сильно не сминать в руках потерявшее в весе тело. Было видно, она пыталась, но все равно не смогла не заплакать. Похоже, с ней Ленарт беседу не проводил.       Его комната на время превратилась в филиал аптеки. На компьютерном столе, прикроватных тумбочках, полочках — повсюду стояли разные бутыльки и лежали кучи таблеток. Я также заметил пустой штатив для капельниц, умело спрятанный за торшером. Я покрепче сжал в руке теплую ладонь, и Том в ответ мне улыбнулся.       Мы с ним почти не говорили, в основном его расспрашивала Мара, восполняя почти месячный пробел. Она хорошо подбирала вопросы, не спрашивала прямо в лоб. За это я ей очень благодарен. Хотя меньшего я от нее и не ожидал, она всегда была такой ­— осторожной, тактичной.       Вечер очень быстро подошел к концу. Я коротко поцеловал Тома в щеку и обещал, что обязательно буду завтра после школы. Уходить совсем не хотелось. Одевшись, я взглянул на него, Том стоял в дверях спальни, опираясь на дверной проем. Он слабо улыбался мне, и только сейчас я не чувствовал страха перед уходом. Я знал, я еще вернусь сюда, как и сотню раз до этого. Я еще увижусь с ним, ведь у нас еще так много времени впереди. На мгновение мне снова удалось почувствовать покой, который стал настолько большой редкостью. И впервые за долгое время мне не пришлось сдерживать слезы, когда за мной закрылась дверь. 22 января       В рационе снова пюре авторства Рейтернов. Но, честно говоря, оно даже вкуснее детских пюрешек Хиппа. У Роны с Ленартом теперь этих банок завались, поэтому я тоже не побрезговал поесть его вместе с Томом. Но он на это отреагировал неоднозначно. Нахмурившись, Том сказал:       «Зачем ты ешь это месиво, ты же можешь нормальную еду поесть.»       «Это, по-твоему, ненормальная еда?» — спросил я, заглатывая очередную ложку.       «Будь моя воля, я бы съел пиццу, а не.., — Том брезгливо повертел чашку с пюре. — Я даже понять не могу, что там.»       «А я выбираю пюре, — я гордо взял еще ложку. — И, похоже, это цветная капуста с тыквой.»       «Гадость,» — Том поморщился, но, следуя моему примеру, все равно продолжил есть.       «Скажи спасибо, что это овощи, а не какая-нибудь индейка или курица. У них вкус, будто кто-то все хорошенько прожевал и прямо так в банку сплюнул.»       «Если ты не хочешь, чтобы меня вырвало прямо на тебя, лучше заткнись,» — пригрозил мне Том, и я послушно замолчал, слабо улыбнувшись.       Рона сказала мне, что со мной Том ест лучше, чем с ними. Говорит, что я его забалтываю, и он, сам того не замечая, съедает больше. И только сейчас я сам заметил, как это происходит. Было здорово сидеть с ним за столом, а не на больничной койке. Будто бы все, как всегда.       После еды мы вернулись к нему в комнату. Том по привычке взял резинку для дредов с проволокой внутри, чтобы собрать их. Он сел перед зеркалом, поднял руки к голове, но не успел собрать и пары прядей, как его локти задрожали. Пальцы затряслись от напряжения, только собранные дреды рассыпались обратно, и его исхудалые руки обессиленно опустились вниз. Яростно вздохнув, Том попробовал еще раз, но руки продолжали отказываться его слушать.       Я подступился к нему со спины:       «Подожди, давай я,» — и не дожидаясь ответа сразу же принялся по одному собирать дреды в ладонь.       Я думал, он начнет спорить со мной, но вместо этого Том только молча смотрел на меня через зеркало. Как я аккуратно укладываю жесткие пряди у него на голове, бережно зачесывая их друг к другу. Я так часто это делал, что уже наловчился, и одной рукой мог удержать их все вместе, пока подбираю резинку со стола. Не туго затянув жгут вокруг копны, я улыбнулся Тому.       Не желая больше переглядываться с моим отражением, Том повернулся ко мне. Обвив руками талию, он уткнулся лицом в мой живот, я даже опешил от этого жеста. Не зная, чего ожидать дальше, я неуверенно положил ладони на его голову, начав поглаживать уложенные ровными рядами дреды.       «Я очень люблю тебя,» — тихо раздалось где-то внизу, и мое сердце больно закололо.       «Я тоже тебя люблю, очень-очень,» — я старался держать грусть как можно дальше от моего голоса, и, к удивлению, у меня это неплохо выходило.       Опустившись на кровать напротив него, я взял в руки его грустное лицо и нежно поцеловал сухие горячие губы. Затем, не отнимая рук от его щек, я прижался лбом к горячей голове и тихо-тихо, так, чтобы только он меня слышал, прошептал:       «Мы со всем справимся, вот увидишь.»       Мы так и просидели, прижавшись друг к другу, пока Рона не вернулась. Был уже вечер, подошло время возвращаться домой. Я поцеловал его на прощание и, как всегда, пообещал, что завтра обязательно приду. В этот раз я не стал идти по дороге. Вместо этого я обошел дом Тома и направился к узкой тропинке, спрятанной между деревьев. Мы здесь часто прячемся от мамы, эту дорожку не видно ни из дома Тома, ни из моего дома. Деревья надежно скрывают это место от посторонних глаз. Мы останавливались прямо здесь, целовались, пока не перестанем чувствовать губы. Я почти никогда не ходил здесь один, и сейчас улетучивающееся с холодом тепло его ладоней развезло меня только сильней. Горячие капли потекли по щекам, по носу, капая с покрасневшего кончика на снег. Я быстро растер слезы по лицу, вдохнув поглубже.       Все обязательно наладится, Том. Что бы ни случилось, как бы там ни было, я буду рядом с тобой до самого конца. Что бы ни ждало нас в будущем, мы пройдем через это вместе, и я не посмею оставить тебя одного. Ни за что. Каким бы ни был этот конец для каждого из нас, чем бы это все ни обернулось.. Я обещаю, я буду рядом.. Я ни за что тебя не отпущу.