Солги мне

Ты не мой бой, ты не мой парень, Ты не моя пара! Пожара нет, только остатки пара, как у бара С айкосом стою туплю и правда, пытаюсь забыться, А сердце так искрится. Дима Билан, Мари Краймбрери, Ты не моя пара©

Для разнообразия Шулейман не воспользовался своими ключами, а позвонил в дверь и подождал, пока Том откроет. Том уже не смотрел в глазок. Смысл? К нему может прийти только Оскар, или снова Эдвин, или кто-то из соседей, которых толком не знал в лицо, поскольку почти не сталкивался. Четвёртого не дано. Даже для проформы не спросив, кто к нему пожаловал, Том отпёр замки, открыл дверь и встал в появившемся узком проходе, перекрывая его и скрестив руки на груди. - По какому поводу ты решил не вламываться, а позвонить в дверь? – поинтересовался Том. - Тебе больше нравятся сюрпризы? – вопросом на вопрос ответил Шулейман и шагнул в квартиру, но Том упёрся ладонью в его грудь, не пуская внутрь. - Я тебя не приглашал. - Так пригласи, - сказал Оскар, не пытаясь оттолкнуть Тома и пройти мимо его. - Нет, - Том крутанул головой, убрал руку и снова сложил их на груди, опёршись плечом о дверной косяк. – У меня к тебе есть важный разговор. Какой деловой. В таком виде Оскару Том тоже нравился. Он вопросительно выгнул брови, показывая интерес и готовность слушать. Том не заставил вытягивать из него слова, сказал: - Раз я всё равно не могу от тебя отделаться, верни мне Лиса. Я скучаю по нему и хочу себе обратно своего пса. - Я бы с удовольствием, но не могу, - ответил Шулейман. Выражение лица Тома изменилось в сторону непонимания, брови чуть сдвинулись к переносице. - Почему? Ты что, отдал его Терри? – в голосе проскользнула злость, пока не активированная, но готовая в любой момент вспыхнуть и обрушиться на объект, вызвавший негодование. - Нет. Лис умер, - без прелюдий и прикрас Оскар сказал правду. Вновь живое лицо Тома преобразилось, на нём отразилось какое-то детское, неверующее и почти испуганное удивление. - Что? – выдохнул он без намёка на былой холодный тон. - Лис умер. - Что… Что ты с ним сделал?! – выкрикнул Том с истеричными нотами, замахнувшись ударить Оскара ладонью по плечу. От эмоций. От того, как эта новость ужасна. Вся выдержка схлопнулась. Какое может быть самообладание, когда чувства захлестнули с головой. Тому было глубоко плевать, что он отошёл от своей линии поведения. - Ты серьёзно думаешь, что я его отравил? – Шулейман блокировал руку Тома. – Или усыпил? Или что я сделал? Лис сам умер. От тоски. У животных так бывает, когда теряют хозяина. У Тома дрогнули губы, опустились плечи. От тоски. Его малыш, его преданный пушистый любимец умер в разлуке. А ему сейчас так больно, так горько. Так не верится. Том думал, что наконец-то вернёт себе любимую собаку, и у них будет ещё много лет вместе. Но уже ничего не будет. Не для них. - Когда? – спросил Том, его печальные глаза приобрели влажный блеск. - Через два месяца после нашего развода. Через два месяца. Получается, в конце прошлого апреля, что был почти полтора года назад. Год и четыре месяца. Всё это время Том и подумать не мог, что любимца больше нет. Просто нет. Ведь смерть необратима. Том вспоминал Лиса, думал, что ему тоже плохо, но в то время был слишком занят жалостью к себе несчастному, чтобы думать, что кому-то ещё хуже. В первую очередь он жалел себя. Затем Оскара. Лис занимал только третье место, то и дело выпадая из области внимания. Потому что… Потому что. Том думал о других только тогда, когда у самого всё со всех сторон в полном порядке. А Лису было хуже, настолько плохо, что он этого не пережил. Самая страшная, невыносимо печальная смерть – от тоски, когда сердце больше не видит причин биться, не находит сил. Сердце разбивается и останавливается. Том чувствовал в груди эту боль. Развернувшись от порога, он в прострации, одеревенело дошёл до стула и сел. Оскар прошёл в квартиру, прикрыв за собой дверь. - Мой малыш… - проговорил Том ломким, истончившимся голосом, черты его лица тоже ломало от эмоций. И прорвало. Слёзы потоком хлынули по щекам, сметая все препоны силы, которые выстраивал в себе. Том закрыл ладонями лицо, ссутулился, вздрагивая от всхлипов. - Почему у меня всегда так? – вопрос в никуда сквозь рыдания на краю истерики. – Я теряю всех, кто мне дорог… Почему?.. - Не всех, - возразил Шулейман, подойдя к нему. – Я жив. Особенно громко всхлипнув, Том поднял глаза, посмотрел на него каким-то непонятным взглядом. - Твои родители тоже, - добавил Оскар для справедливости и полноты своих слов. В жизни Тома больше живых, чем мёртвых. Потерял он всего двоих: Феликса и теперь Лиса. И ещё Дами, которая в то время была единственным живым, тёплым существом, что хорошо к нему относилось. Этого так много. Их много, безвременно ушедших, в то время как он ни о чём не знал и ждал новой встречи, не ведая, что ей не суждено случиться. Что тот, к кому тянется душа, в ком нуждается, не вернётся. Никогда. Том судорожно обтёр ладонью мокрое лицо, зажал рот. По щекам продолжали катиться горячие капли, которые не пытался сдержать, а взгляд потерянно, ничего не видя, метался. За что? Оскар прав, он далеко не всех теряет. Но Том не мог успокоиться этой правдой. Провалился в изматывающую, выворачивающую душу жалость к себе, которая давненько не посещала и сейчас брала своё с процентами. В чёрно-серую меланхолию с привкусом надрыва, не пропускающую ничего светлого. Почему это происходит в его жизни? Как будто мало сердце пережило боли и отчаянья. Почему он ничего не может сделать, чтобы спасти? Почему даже не может узнать в срок, а не год, годы спустя? Почему он не написал Оскару: «Привези мне Лиса?». Потому что думал о себе больше, чем о любимце, который зависит от людей и ничего не может сам, в отличие от человека. Собака не может ничего решать, ей остаётся только преданно ждать и верить, что её тоже любят. Что её не бросят. Собака не знает, что такое предательство, она не думает, что с ней подло поступили, что могло бы придать сил. Прирученные животные просто ждут, угасая от тоски. Жалость к себе переродилась в чувство вины, изголодавшееся по пище, с удовольствием впившееся в страдающую душу, распустившееся в лёгких острыми лепестками. Так больно. Так горько. Так тошно от себя. Том ведь не вспоминал о Лисе в последнее время, с января он был слишком занят чем-то своим, чтобы думать о покинутом питомце. Думал – не к спеху, не столь важно, как другие вещи, успеет. Но ни черта уже не успеет. От понимания, что не вспоминал о том, кто сгорел в ожидании его возвращения, что не думал о нём, когда Лиса уже год как не было в живых, Тома скрутило. Собственная рука сжалась на горле. - Это я во всём виноват… - провыл Том, давясь чувствами, невыносимым чувством вины за то, что ничего не сделал, а теперь уже бесконечно поздно. Если бы он написал… Если бы написал, Оскар понял, что что-то не так, и всё сложилось бы не так. Разлука завершилась бы раньше, Лис был бы жив и в жизни Оскара не появился бы Терри. Озарение. Том долго и упорно бился лбом об стену, не замечая лазейки под носом. Тот, кто сбежал, бросив всё, в том числе питомца, не попросил бы его отдать через недолгое время. Оскар бы в любом состоянии заметил это несоответствие и понял, что на момент развода был не Том – или он был не в себе. Всё так просто. Достаточно было написать одну короткую SMS. Даже не открой её Оскар, часть сообщения высвечивается на экране, он бы увидел. Просто. Очень просто. Только поздно. От осознания того, какой дурак, что не заметил элементарного хода, который Джерри не предусмотрел, Том засмеялся. И снова заплакал. Смеялся сквозь слёзы. - Мне начинать беспокоиться о твоём состоянии? – произнёс Шулейман, приподняв бровь. – У тебя истерика? - Ты виноват в том, что Лис умер! Том встрепенулся, подскочил на ноги, вперив в Оскара больной, беспокойный, немигающий взгляд. Чувство вины искусно переметнуло стрелки, найдя нового виновника и жертву. - Как ты мог поверить, что я бросил Лиса?! – кричал Том, экспрессивно размахивая руками. – Ты должен был догадаться, что это не я! - Я был немного не в том состоянии, чтобы заниматься анализом, - ответил Шулейман, не ведясь на провокацию заразительных взрывных эмоций и не пытаясь выглядеть лучше, задвинуть свой промах. - Ты должен был! Ты же умный, чёрт побери! Ты всё время так говоришь! Почему ты не отвечал на мои звонки?! Том ударил Оскара ладонью по груди и как-то весь сжался, сник, упал обратно на стул. На его лице отразилась гримаса истинного страдания, кривя губы уголками вниз, проложив носогубные складки. Как бы ни хотел переложить ответственность, она всецело на нём. В нём корень зла. Всё это произошло из-за его сомнений, его вечной дурости. Не сомневайся он, да ладно – хотя бы поговори он с Оскаром до того, как стало поздно, трагедия не случилась бы. Лис был бы жив, и они с Оскаром сейчас были бы счастливы, а не боролись непримиримыми желаниями идти в разные стороны. Сам во всём виноват. Том закрыл ладонью лицо, беззвучно плача, часто вздрагивая опущенными плечами. Из него солёной водой выходило всё то, что накопилось. Всё, что запрещал себе. Ему так больно от того, что не успел. Что ничего не сделал и позволил себе непозволительно долго страдать. Не додумался отправить одно сообщение, которое бы изменило всё. Жизнь пошла бы по другому сценарию, и одна четвероногая жизнь не оборвалась бы. Лис же был совсем молодым, пять лет всего, почти щенок… Как так могло получиться? Насколько должно быть горько, чтобы смерть в теле победила жизнь? И они бы с Оскаром были вместе, догадайся он послать то сообщение. Догадайся он говорить о бардаке внутри себя, когда они ещё состояли в браке, что было бы лучше всего. Том думал об этом тоже, фоном, ощущая прогорклую тяжесть упущенной возможности. Это сейчас они непримиримы, он не может вернуться, потому что обстоятельства изменились. Но он хотел бы, хотел бы остаться с Оскаром, если вычеркнуть последние полтора года. Если бы этого отрезка времени не было в том виде, в каком он случился, отпечатавшись в памяти чертой, после которой только врозь. Шулейман сходил на кухню и подсунул Тому под нос бумажное полотенце: - Высморкайся. Том от него отмахнул, вскинул голову: - Ты совсем того?! Ты мне сопли вытирать собираешься? - Поскольку ты этого не делаешь сам, почему бы не сделать мне, - просто ответил Оскар, как всегда не видя в своём поведении ничего странного. Том открыл рот, закрыл, покачал головой. - Мне искренне жаль Терри, - сказал он. – Ты его точно доведёшь до того, чтобы ему требовался уход. - Зря ты его жалеешь. Ему со мной повезло. А до меня очень не повезло. Дважды, - Шулейман показал два пальца. - Так он всё-таки типа меня? – Том оскалился, что с мокрыми щеками и красными от слёз глазами выглядело жутковато и одновременно могло вызвать чувство жалости к нему, тонущему в разных захвативших контроль эмоциях, в злости на жизнь, того парня, но прежде всего на себя. – Какой у него диагноз? А насиловали его сколько раз? Больше, чем меня? Правильнее было не отвечать, не поддерживать огонь непонятно с чего начавшейся темы, не ведущей ни к чему. Но Оскар нечасто уходил от разговора по причине его бесполезности, и этот раз не стал исключением. - Терри не насиловали ни разу, и, надеюсь, не изнасилуют, - сказал Шулейман. – Диагноз у него есть, но не страшный, он проявляется только в определённых обстоятельствах и купируется без большого труда. - Диагноз есть, - повторил за ним Том и встал, улыбнулся широко, как-то нездорово для своего глубоко печального, скорбного состояния. – Чем тебя так привлекают ненормальные? Эксклюзивностью? Так людей с психиатрическими болезнями и расстройствами от всей популяции… Не знаю, сколько процентов, но куда больше, чем нужно, чтобы считаться эксклюзивом. Что ещё? Беспомощность, нужда в тебе, то, что мы думаем, что нас таких никто не полюбит, а тут ты распрекрасный и благородный? Том стоял близко к Оскару, бросал слова в лицо, задрав голову. Он как будто был пьян, опьянел от ударивших в голову эмоций. - Ты думаешь, что тебя никто больше не полюбит? – поинтересовался Шулейман, метким вопросом удачно сбивая запал Тома. - Я думаю, что мне не будет просто построить отношения, - буркнул тот в ответ. – Непросто строить отношения, когда человек не знает сразу о моих своеобразных секретах. Я же… Том запнулся, снова встрепенулся, вперил в лицо Оскара изжигающий взгляд: - Чего я с тобой откровенничаю?! Ты мою собаку убил! - Я его не убивал, - спокойно ответил Шулейман. – Если говорить об истоке обстоятельства, приведшего к его смерти, то это ты. Твои сомнения, о которых ты не хотел говорить, как я ни пытался. Только Оскар умел так больно бить словами. Говорить правду в лицо без намёка на смягчение, не заботясь о том, переломает ли она человека или убьёт. Тома разом покинула вся запальчивость, толкающая кидаться на него, обвинять, что-то выяснять. Будто стержень вытащили. Даже со стороны было заметно, как он сник, физически. Плечи снова опустились, лицо приобрело пустое и страдальческое выражение. Том сел, бессильно положив руки на бёдрах. Он во всём виноват, только он. Вообще во всём в своей жизни он сам виноват. Думал, что Оскар позаботится о Лисе, пока он налаживает свою жизнь, и этим убил любимца. Своими сомнениями и последующим бездействием убил… Кто-то должен быть виноват. Не Том, конечно, кто же винит себя? Но в конечном итоге переложенная вина всегда возвращалась к нему, поглощала, разрастаясь внутри терминальной раковой опухолью. Том всегда и во всём был у себя сам виноват, даже в том, в чём объективно нет ничьей вины или есть очевидная вина другого человека. Угрызения совести – его верный спутник с малых лет. Том не помнил, когда его в последний раз так швыряло из эмоции в эмоцию, думал – перерос, повзрослел. Но нет. Неустойчивость лабильной психики удачно подавлялась, маскировалась необходимостью быть сильным после развода, но никуда не делась. Удар в место, которое не защитил – в любовь к питомцу и ответственность за него, - разбил весь панцирь. Склонность тонуть в чувстве вины за самую малую оплошность тоже никуда не делось. Только в этот раз оплошность была больше, чем когда-либо. Целая жизнь существа, которое он любил, и которое любило его настолько, что не смогло выжить в разлуке. Лис, малыш, прости… Оскар присел перед ним на корточки и начал вытирать щёки, по которым текли новые, редкие слёзы, которых Том и не чувствовал, глядя перед собой. Том морщил нос, отворачивал лицо, но сопротивлялся так слабо, что мешал лишь чуть-чуть. Напоследок Шулейман вытер ему нос, под которым тоже мокро и склизко, и выпрямился. - Пойдём, тебе надо умыться. Том в ответ только сильнее поморщился и отвернул голову. Шулейман поднял его за локоть и всё равно повёл туда, куда считал нужным. Том не противился, как-то отрешённо чувствовал горячие пальцы на локте, что – то, что Оскар решил за него и ведёт - воспринималось таким естественным, что ничего внутри не взбрыкнуло. Ему по большей части было всё равно. Пусть ведёт, пусть касается, сейчас не до того, ведь внутри горелая пустошь, и чёрный дым от неё заволакивает окружающие краски. Шулейман подвёл его к раковине, встав за спиной. А Том поднял глаза к зеркалу и так и застыл. Смотрел на Оскара за своей спиной, который в свою очередь тоже глядел на него через отражение. Тоже внимательно и неотрывно. Стоя совсем рядом. Том думал, что Оскар его сейчас поцелует. Повернёт к себе, придержав за подбородок, и поцелует, забыв о том, для чего они сюда пришли. Шулейман протянул руку и открыл кран, взглянул на Тома не через зеркало, подсказывая: - Умывайся. Кивнув, Том опустил глаза, подсунул под холодную воду пальцы. И всё. Ни через пять секунд, ни через тридцать к умыванию он не перешёл. Прождав три минуты, за которые у Тома занемели от холода пальцы, но он их не вытащил из-под струи, Шулейман спросил над его ухом: - Мне тебя умыть? Ушную раковину задело выдохом – и губами, всего на долю секунды, вскользь. Том вздрогнул. А следом за нервной реакцией пришла волна мурашек, побежавшая через всё тело вниз, к кончикам пальцев ног. Том даже запоздало не ответил, не помотал головой хотя бы. Шулейман опёрся руками на край раковины, тем самым оказавшись ещё ближе, замкнув в капкан. - Ты опять говорить разучился? – голос Оскара стал ниже. Снова дыханием по чувствительному изгибу уха, и губы коснулись уже намеренно, посылая по телу новую волну волнительной дрожи. Толком не моргая, Том пялился в зеркало, напряжённо, испуганно и окаменело. Без возможности воспротивиться, хотя бы звук издать. Воображение разгулялось не на шутку, теперь рисуя, как Оскар кладёт руку ему на живот, неспешно, томительно и горячо ведёт вниз, чтобы в конце путешествия накрыть ладонью пах, где не поднялось ещё, но уже напряглось. Том дёрнулся прочь, не подумав, что этим только приблизится к Оскару. Врезался в него спиной, отшатнулся, насколько позволяло сильно замкнутое пространство. Сердце в груди рокотало, оттесняя мысли о смерти на задний план. Том покосился через плечо: - Отпусти меня, - проговорил натянуто, почти процедил. - Я тебя вообще-то не держу, - Шулейман развёл кистями рук, подтверждая свои слова. Курьёзный момент. Не многим лучше, чем возбудиться от дыхания и мимолётного касания губ. От близости Оскара. - Отойди от меня, - Том выдвинул другое требование. - Так-то я жду, когда ты умоешься. Уже почти готов окунуть тебя самостоятельно, потому что ты отчего-то не справляешься с этим элементарным действием. - Я умоюсь. Но если я наклонюсь, то упрусь в тебя попой. Отойди. Шулейман оставил при себе замечание, что прижмётся задом к его бёдрам Том не в первый – и не в последний, по его самоуверенному мнению, раз. Он скучал по всему этому: по контакту с разгорячённой кожей, тому, как вжимается в его тело, двигаясь внутри, или Том сам прогибает спину, подаётся к нему, чтобы ещё ближе, ещё глубже; по отзывчивости на каждое движение и прикосновение; по несдержанным стонам и крикам в забытьи наслаждения, в которое его, пылкого, легко ввести; по затуманенному взгляду шоколадных глаз и ярким и влажным от поцелуев губам. Оскар не ожидал, что процесс возвращения Тома себе затянется, но как в тот день, когда в первый раз сказал, что между ними всё кончено, так и до сих пор в руки он не давался. Дикий котёнок… Но тем приятнее его приручить. Шулейман отступил назад и в сторону, чтобы удобнее было наблюдать. Том наконец-то наклонился и плеснул в лицо холодной водой. Умывшись, он вытер лицо полотенцем и повернулся к Оскару, сталкиваясь с его взглядом. - Я прилягу. Один. Пожалуйста, - сказал Том и пошёл к двери. Но на пороге он обернулся и спросил: - Где похоронен Лис? - Рядом с Дами и Ананасом. У меня на кладбище линия для домашних животных. – Шулейман выдержал паузу и добавил: - Свозить тебя? Том покачал головой: - Нет. Если что-то после смерти есть, то Лис и так знает, что я люблю его и сожалею. Если нет, то не имеет смысла разговаривать с камнем. И вышел из ванной комнаты. Закрыв за собой дверь спальни, Том лёг на кровать на живот, просунув руки под подушку. За короткое время он смог задремать и увидел сон, в котором Оскар пришёл, без слов спустил с него штаны с трусами и… Даже не убедившись, что он не спит. Том открыл глаза. Оглянулся, неуверенный, что это был лишь сон. В смысле, не сомневался, что проснулся бы во время секса, но начало… Может, Оскар успел прийти и тоже взгромоздиться на кровать. Но в комнате он был один. Перевернувшись, сев, Том настороженно позвал: - Оскар? Проверял. Если он не ушёл, если вдруг сейчас зайдёт… Запоздало подумав, что зовёт Оскара, и если он в квартире, то как раз после этого зайдёт в спальню, Том зажал рот ладонью. Сверлил взглядом дверь в ожидании. Оскар не шёл, не отзывался. Не дозвавшись, Том покинул постель и отправился на поиски по квартире. Потому что лучше узнать сейчас, где он, чем потом столкнуться с сюрпризом. Так он аргументировал своё упрямство. Шулейман не нашёлся нигде. К удивлению Тома, Оскар второй раз за неделю послушался его, не поступил как настырная сволочь и покинул квартиру. От того факта, что один дома, Том испытал облегчение – и мелькнувшее на мгновение абсурдное разочарование. Том вернулся в спальню, снова лёг. Жаль даже, что Оскар ушёл. Игра вышедшего из-под контроля воображения показывала, что могло бы быть и приятно, и безопасно в плане сохранения боевой позиции. Оскар мог прийти, заметить его возбуждение и лечь сзади. Том бы сжался, перестал дышать, попытался остановить, а Оскар запустил руку ему в трусы, обхватывая ладонью член, и не отпустил бы, пока Том не взорвался оргазмом. Застонав от творящейся в голове порнографии, родящейся против воли разума, Том уткнулся лицом в подушку. Как можно одновременно испытывать опустошающее горе от вести о смерти любимой собаки и возбуждение? Как можно прыгать из одного чувства в другое, когда они столь несовместимые? Да что с ним не так?! Том думал, что у него есть ещё время, но похоже на то, что нет. Началось. Уже кроет желанием. Том отказывался допускать мысль, что это связано с вечером, когда не смог переспать с Себастьяном. Что хочет именно Оскара, с Оскаром, потому рядом с ним в голове шарики за ролики заходят, наплевав на траур души. Нет никакого откровения. Просто у него здоровый организм, который вспомнил о том, что у него есть взрослые потребности. А то, что прожил год и четыре месяца спокойно, а ныне не прошло и двух месяцев воздержания, а он уже тёпленький, вовсе не связано с тем, что тогда Оскара не было рядом, а сейчас есть. Том верил, что дело не в Оскаре. Просто у него сегодня сильный стресс – и в последние полтора месяца по вине Оскара, - и напряжение ищет выхода, сброса. Том намеренно начал думать о кончине Лиса, воскрешая в памяти светлые моменты, которые уже никогда не повторятся, и держа мысль: «Он не дождался меня, это моя вина». Лучше лить слёзы, чем чувствовать, как в постель упирается стоящий член, и приближаться к желанию излить другую жидкость организма. Лис, его малыш. Никогда уже не погладит его, не расчешет пушную шёрстку цвета шампанского, не бросит мячик и не побесится с ним, что его необузданно энергичный мальчик так любил… Том ощущал горькие слёзы в уголках глаз, он искренне скорбел. Только процесс размышления незаметно снова свернул не туда. Том дошёл до мысли, что, может, действительно стоит переспать с Оскаром. Не ради того, чтобы он отстал, а для себя. Не сказать ему, что это будет один-единственный раз, снять напряжение и всё, делать вид, что ничего не было. Тупо секс. В нынешнем его состоянии желание не вступать в контакт утратило значимость. В конце концов, если так сильно хочется, лучше с Оскаром, чем с кем-то, кто может доставить проблемы. Раз с Себастьяном не получилось, с ним было бы лучше всего. Во второй раз приглашать его и тащить в постель с честной формулировкой: «В этот раз я смогу!» Том не будет. Потому что нет никакой уверенности, что со второй попытки всё получится. А Оскар тоже использовал его, всё честно. Отличный циничный план: ты поимел меня, я поимею тебя, выражаясь фигурально. Но Том не был Джерри, и для него изнанка предполагаемого плана имела привкус помешательства. Внимание привлёк какой-то шум. Пойдя на него, Том увидел Оскара, явно только пришедшего и разувающегося. Плечи сами собой обречённо опустились. Какого чёрта? Это намёк, что пора переходить от размышлений к действиям? Лучше бы Вселенная в чём-то другом слышала его и так быстро давала желаемое. - Ты же ушёл? – произнёс Том. - Ездил купить сигареты. Закончились, - в доказательство своих слов Шулейман продемонстрировал затянутую в слюду запечатанную пачку. Это знак? То, что Оскар вернулся. Нет, это издёвка жизни. - Я думал, ты уехал, - сказал Том. – Я же просил тебя уйти. - Нет, ты просил меня за тобой не ходить, что вытекает из твоих слов: «Я хочу полежать один, пожалуйста», - важно заметил Оскар. – А насчёт моего ухода ты ничего не говорил. Гад. - Действительно, как я мог подумать, что ты второй раз за неделю поведёшь себя как нормальный человек, - фыркнул Том, начиная плеваться ядом, потому что Оскар фактически застиг его в момент слабости. Момент, когда думал, что хотел бы с ним сделать. Чего не должен делать ни в коем случае, сейчас, столкнувшись с присутствием Оскара, Том склонился к этому решению. Должен убраться подальше, чтобы не искушаться, не нарываться на какие-то действия со стороны Оскара, не задёргаться снова. - Пойду в спальню. Не ходи за мной, - буркнул Том, давая понять, что не рад обществу Оскара. Но, развернувшись в сторону упомянутой комнаты, Том врезался в дверной косяк. Неслабо, больно и позорно. Обернулся, меча из-под бровей хмурые ожесточённые молнии; конечно, Оскар видел его неловкий момент. И второй раз Том врезался, в тот же косяк, снова попытавшись уйти. Выругался. Дебилизм какой-то. Он же нормальный, был нормальным совсем недавно, но что же случилось, что отказала вся выдержка – и мозги в придачу? Когда это произошло? Как? Что Оскар сломал в нём? Том испытывал и стыд, и обиду, и злость брала – на ситуацию, на него, на себя. За то, что Оскар проскрёб в нём трещину, от которой пошёл большой разлом; за то, что не выдержал, превратился в глупое и дёрганное нервное существо, ведомое импульсами. Это началось в тот вечер после ухода Себастьяна, наутро оказался не готов к встрече с Оскаром, не сумел собраться и всё, до сих пор не мог взять себя в руки. Вроде бы держался, держал дистанцию, но щёлк – и разбитая защитная оболочка обрушивалась под ноги, оголяя неразумную суть. Рушился он, тот, кем стал, возвращаясь в изначальную точку. Так обидно. Как будто всё насмарку. Том жалел Терри, говоря, что Оскар его доведёт, но пока что Оскар довёл его. Или ещё нет, можно побороться и быть сильным? - Что с тобой? – спросил Шулейман, внимательно глядя на напряжённую Томину спину. - Всё нормально, - ответил Том без резких эмоций, немного глухо, к нему вдруг пришло опустошение. – Насколько всё может быть нормально у человека, который узнал о смерти любимой собаки. Намеренно он избегал формулировки: «Всё в порядке», заменяя её синонимичными словами, чтобы Оскар не докапывался. Оскар знал о связи лжи о своём состоянии и фразы «Всё в порядке», а пока разберётся без этого маркера, пройдёт время. Повторив, что пойдёт ещё полежит, Том всё-таки ушёл. Но что-то дёрнуло вернуться, заглянуть на кухню, благодаря чему увидел, как Оскар кладёт в навесной шкафчик блок сигарет. - Ты что делаешь? – вопросил Том. - Кладу сигареты в шкафчик, - Шулейман обернулся к нему, закрыл дверцу. – Пусть будут, не хочу снова столкнуться с тем, что нечего курить. - Ты здесь не живёшь, - выразительно напомнил Том. - Я в курсе. Но я провожу у тебя времени едва не больше, чем дома, - ответил Оскар и скрестил руки на груди. - Проводи больше времени дома, я буду только рад. Оставив его реплику без ответа, Шулейман обвёл Тома взглядом и спросил: - Хочешь поговорить? На лице Тома отразилось непонимание. - О чём? - О чём хочешь, - Оскар пожал плечами, но тон его не был наплевательским. – По-моему, ты тяжело воспринял новость о смерти Лиса. Том закусил губы, облизнул и затем покачал головой: - Не хочу. Да, мне больно из-за смерти Лиса, особенно из-за того, что я узнал о ней спустя столько времени, но мне не нужно об этом разговаривать. Шулейман кивнул и сказал: - Если захочешь поговорить о чём-то другом, о чём угодно, я всегда готов. Том вздохнул и взглянул на него: - Оскар, зачем ты это делаешь? Пытаешься выглядеть понимающим, участливым. Тебе же наплевать на всех, кроме себя, - не претензия, а констатация факта с искренним, усталым непониманием: зачем Оскар терзает ему душу? - Будь мне на тебя плевать, наша история сложилась бы совершенно иначе, - справедливо ответил Шулейман. - Наша история закончилась, - с новым вздохом сказал Том вместо того, чтобы в очередной раз напомнить, как Оскар когда-то от него отмахивался, когда Том хотел поговорить, о чём угодно, просто потому, что Оскар был единственным человеком в его жизни, человеком, который помог и вместил в себя целый мир. Это всё в прошлом, далёком прошлом и не имеет значения. Том направился на выход, но остановился у порога, передумав, и повернулся обратно к Оскару. Его заботил один вопрос. Не то чтобы сильно, до зуда от желания знать, но всё-таки интересно спросить. - Если бы я написал тебе просьбу вернуть мне Лиса, например, в марте после развода, ты бы понял, что что-то не так? Том просто хотел знать, что всё могло быть по-другому. Что они могли быть счастливы. Зачем-то. Просто знать. Шулейман задумался, прикидывая, как бы его убитый алкоголем в то время мозг отреагировал на такое сообщение. И ответил: - Понял бы. Честно, по глазам видно, что честно, что Оскар бы зацепился за выбивающийся из общей картины момент и не отступил, пока не разобрался в ситуации. Нашёл бы и не отпустил. Том нерадостно улыбнулся на одну сторону, что вышло просто движением мышц лица. Они могли. Если бы не поддавался эмоциям, не пытался вывалить их на Оскара, а написал или сказал в тот раз, когда тот ответил, что-нибудь конкретное. Они могли бы. Но не смогли. Их жизни наконец-то расплелись и стали параллельными линиями. После точки, за которой нет и быть не может продолжения. - Мне было очень плохо, - зачем-то поделился Том. – Я разом потерял всех, кто был в моей жизни. Марселя, Лиса. Тебя, - он опустил взгляд. - Мне тоже, - сказал за себя Оскар. - Я даже напился вначале, но отравился тем вином и больше не пытался решать проблемы алкоголем. - В этом направлении я преуспел больше, - Шулейман криво улыбнулся. Том тоже улыбнулся ему, тонко, кратко. Только после того, как всё между ними закончилось, они научились разговаривать. Это легло на сердце ненужным ноющим теплом, похожим на светлую грусть по безвременно ушедшему дорогому человеку: когда чувство ещё есть, а применить его уже не к кому. Казалось, будто они сейчас так близко – протяни руку и рухнет стена, все преграды осыплются в пыль. Но близость по правде является тем, что стоят на краях разделяющей их пропасти. Шаг – равно падение. Вдвоём, если успеют взяться за руки, но оттого не легче будет разбиться. Тоже чувствуя то, что повисло в воздухе, протянувшись между ними, Шулейман шагнул ближе. А Том отступил на шаг. Покачал головой: - Нет. Мы не смогли. Не нужно пытаться воскресить то, что мертво. Слова сквозили фатализмом. Прежде чем выйти из кухни, Том добавил: - Я хочу сегодня побыть один. Уйди, пожалуйста. - Будешь плакать? – поинтересовался Оскар ему в спину. - Возможно. Но тебя это не должно беспокоить. Спустя пару минут Шулейман пришёл к Тому в спальню, поставил на прикроватную тумбочку рулон бумажных полотенец. Дождавшись вопросительного взгляда Тома, он пояснил: - Для более комфортного плача. Том открыл рот, чтобы сказать, что это его не касается, не его дело, как он будет плакать и куда сморкаться - это его подушка, его наволочка и всё постельное бельё тоже. Условно его, пока платит аренду за квартиру, но всё же. Но Оскар опередил его, сказав: - Завтра я тебе кое-что привезу. - Что? – машинально спросил Том и одёрнул себя. – Я уже говорил, что ничего у тебя не возьму. - Но пистолет взял, - заметил в ответ Шулейман. - Так он мой. - Это нюансы. Ладно, не суть. Я пошёл, а ты звони, если захочешь скоротать одиночество. *** Назавтра Оскар снова позвонил в дверь. Стоя под дверью, Том думал, что, может, не открывать ему. Но пришёл к выводу, что это бесполезно – он или трезвонить будет, пока голова не заболит от пронзительных трелей, или своими ключами откроет. Вздохнув, Том отпер дверь: - Чего тебе? - Подарок принёс, - непринуждённо ответил Шулейман и достал из-за спины щенка. Том посмотрел на трёхцветного хвостатого малыша, похожего на смесь сенбернара с медвежонком, и снова на Оскара. - Ты купил мне щенка? - Нет, он достался мне совершенно бесплатно, - отозвался Шулейман. - В смысле? – Том нахмурился. - Его Космос привёл с прогулки пять дней назад, - Шулейман приподнял щенка. – Не знаю, как он незамеченным проскользнул в квартиру, но у меня рука не поднялась выгнать, когда увидел. Всё-таки не чужды Оскару бескорыстно добрые поступки, Том не единственное живое существо, которое тот подобрал практически с улицы и приютил, не бросил. Мысленно Том дал себе по губам за лёгкую невольную улыбку от этих мыслей. - Будешь брать? – поинтересовался Шулейман, подняв брови. Щенок понравился Терри, но Оскар не обещал его ему, потому готов был отдать Тому с чистой совестью. - Я… - начал Том. Не надо брать. Во-первых, это будет предательством по отношению к Лису, о смерти которого узнал только вчера, что же, он заменит любимца уже на следующий день? Во-вторых, собака – это связь, даже если они перестанут видеться, разъедутся по разным странам, континентам, будет смотреть на собаку и помнить, откуда он взялся. Лис тоже был подарком Оскара, но Том уже был его хозяином и считал, что правильнее забрать его себе, а этот малыш… Не надо. - Если не будешь, я сдам его в приют, - Шулейман прервал паузу в высказывании Тома. – Мне вторая собака не нужна, тем более такая невоспитанная, - он бросил взгляд на щенка, плюшевой игрушкой висящего у него на руке и не подозревающего, что сейчас решается его судьба. Не надо брать, думал Том. Но от слов Оскара внутри что-то двинулось, сжалось. Он не мог равнодушно закрыть дверь, зная, что щенок отправится в приют. И даже если бы Оскар оставил его себе, это было бы не то, потому что да, собака будет сыта, здорова, ухожена, но любви и внимания ей не будет. Оскар своим питомцам хозяин, но не друг, они его не интересуют. А животному нужна любовь, нужно участие, особенно такому малышу. Том забрал у Оскара щенка, прижал к своей груди: - Я возьму. - Отлично. Кличку я ему не давал, но звал в эти дни Обоссанцем. Он мочится везде и постоянно, так что советую убрать с пола всю обувь и вообще всё, что ты не хочешь выбросить, - принялся рассказывать Шулейман, не пытаясь выставить подарок в лучшем виде, чем он есть на самом деле. – В еде неприхотлив, ест всё, в том числе ту же обувь и прочие несъедобные вещи. Этот гадёныш мне не одну пару туфель испортил. Том подсадил щенка выше, и тот вытянул короткую шею, принюхиваясь к новому человеку. Шулейман продолжал: - Первые прививки ему вчера поставили, от паразитов пролечили… Ах, вот почему он всё-таки ушёл вчера без большого боя – отправился готовить подарок к передаче в руки. - Какой он породы? – спросил Том, посмотрев на малыша. - Хрен его знает, - Оскар пожал плечами. – Похоже, что помесь какая-то. Том покивал с каким-то нерадостным лицом. - Что, тебя огорчает переход от элитной собаки к беспородной? – поинтересовался Шулейман, подняв брови. - Нет. – Том удобнее перехватил щенка, который был крупным, несмотря на то, что совсем малыш. – Дворняжка мне больше подходит. Он помолчал, разглядывая мордочку любопытного, но то ли сонного, то ли настороженного сменой декорацией малыша. Взглянул на Оскара: - Ты поэтому его оставил? Знал, что сбагришь мне? Ты же знал, что Лиса нет. - Я не знал, что ты спросишь о Лисе, так что нет, я оставил его без какого-либо плана, а тебе передать решил, когда увидел, как ты расстроился. - Почему ты не сказал мне о Лисе? - Ты не спрашивал. В своей простоте Оскар гениален. Действительно – зачем говорить, что твой любимый питомец умер больше года назад? - О чём ещё я не знаю? – спросил Том, прямо глядя на Оскара. - Конкретизируй. Задай вопрос, и я отвечу. Недолго подумав, Том спросил: - Твой папа, он жив? - Жив, как всегда не очень здоров, - ответил Шулейман. – Я передам ему, что ты беспокоился. - Лучше не надо, - Том снова подсадил щенка выше. Он такой мягкий, спокойный, будто игрушечный. Плюшевый медвежонок. Всё, больше не о ком спросить. Разве что о Жазель, но Том о ней не подумал. Шулейман скользнул взглядом по щенку: - По нему скучать будет только Космос. Ты не видел, как Космос с ним возился – как старший брат или самый заботливый папа, - сказал с усмешкой. – Показывал, где вода, еда, поводок, везде водил за собой и ложился спать рядом, даже вылизывал. Я был удивлён, не ожидал, что Космос на подобное способен. - Правду говорят, что собаки похожи на своих хозяев, - Том не удержался от колкого – он должен был быть колким - комментария и улыбки. - Да, мне они тоже кое-кого напоминали, - согласился Оскар, одним взгляда превратив обмен подковырками в заигрывание на грани при помощи тех же любезностей. – Главное, чтобы ты не научился у своего нового питомца не доносить содержимое мочевого пузыря до положенного места. Том удар выдержал. По крайней мере, ему так думалось. - Даже если научусь, это уже не твоя проблема, - ответил он. Шулейман вознамерился пройти в квартиру. Перехватив щенка одной рукой, второй Том упёрся ему в грудь: - Эй! Я тебя не приглашал войти. Мы с твоим подарком сейчас знакомиться будем. Наедине. - С учётом того, что секса у тебя не было давно, твоё желание побыть наедине настораживает. К своему сожалению, Том понял смысл его слов. Воскликнул: - Фу, Оскар, ты отвратителен! - Что такого? – удивился тот. – Многие это пробуют. Не проникновение, это уже извращение и садизм по отношению к животному, но любовь собак и кошек лизать используют. - Ты… - начал Том и зажмурился, поднял ладонь. – Стоп. Я не хочу знать. - Я нет, - Шулейман ответил на не заданный вопрос. – Но я знаю как минимум двоих, кто да. - Ты извращенец и друзья твои тоже извращенцы, - чётко произнёс Том и, шагнув назад, закрыл дверь, защёлкнув замки. Шулейман привалился к двери, постучал костяшками и поинтересовался: - Мне доставать свои ключи? - Нет. Увидимся завтра. Ты ведь всё равно приедешь. - Ладно, развлекайтесь. В принципе, Оскар и сам не планировал сегодня задерживаться у Тома надолго. Он должен был уделить время Терри. Хотел уделить. Потому что всё больше пропадал с Томом и обделял Терри вниманием. Не успел Том далеко отойти от двери, как по руке потекло что-то тёплое – малыш начал метить новую территорию. Том отпустил щенка на пол, и тот сразу куда-то потопал. Вымыв руки до локтей и сменив одежду, на которую тоже попало, он нашёл щенка в спальне. Опустился перед ним на корточки: - Ну что, малыш, давай знакомиться. Мы с тобой похожи: оба беспородные, и нас обоих подобрал Оскар. В ответ на ласковые тон и улыбку щенок сделал новую лужу, прям сидя, даже не приподнявшись, после чего встал и посеменил под кровать. Не обманул Оскар – приблудившийся малыш тот ещё обоссанец. Том не злился и не ругал его. Оперативно вытерев лужицу и замыв там пол, он подхватил щенка и понёс в ванную мыть мокрую пушистую попу. Малыш пищал и вырывался, пытался выбраться из ванной, соскальзывая с гладких сводов, но душераздирающе жалобное сопротивление его не спасло от водных процедур. Том по себе знал, каково быть с мокрым задом и передом. Помнил, как ещё в центре не сумел дождаться, когда отопрут дверь палаты и позволят посетить уборную, и промочил штаны. Обмыв малыша водой без мыла, Том завернул его в полотенце и взял на руки, как младенца. Улыбнулся ему: - Видишь, ничего страшного. Раньше я тоже не любил мыться, но с возрастом к этому привыкаешь. Третью лужу Тому пришлось убирать через полтора часа, удивляясь количеству выходящей из малыша жидкости. Конечно, он и сам бегал в туалет чаще многих, потому что много пил, но щенок с момента появления в квартире всего разок хлебнул толику воды – откуда столько?! А ближе к вечеру Том застал щенка жующим провод от ноутбука, отобрал, и его немного запоздало осенило: - Тебе нужны игрушки, чтобы грызть. Быстро переодевшись и сунув в карман бумажник, Том подхватил щенка и направился к двери. Взял его с собой, чтобы малыш сам выбрал, какие игрушки ему по нраву. И корма нужно купить, точно, дома же нет ничего, чем можно кормить собаку. Но пришлось вернуться, потому что в подъезде щенок снова обмочился. Пока Том мылся и переодевался, малыш спрятался. В итоге вышли из квартиры они только через час. Выбрав в зоомагазине игрушки, Том консультировался с работницей по поводу корма, а отпущенный на пол малыш пробрался за стойку продавца и жевал мешок сухого корма. - У вас очень любознательный щенок, - с улыбкой сказала продавщица и, поймав малыша, через стойку передала его хозяину. – Присматривайте за ним, чтобы не съел что-нибудь не то. - Извините, - Том виновато улыбнулся ей, перехватив малыша и прижав к груди. – Он у меня первый день. У меня уже был пёс, но он вёл себя по-другому, даже когда был маленьким. - У каждой собаки свой характер, - сказала девушка в тёмно-оранжевом форменном поло. – Можно? – она протянула руку. - Да. Щенок обнюхал поданную ему незнакомую ладонь и посмотрел на Тома, задрав голову. На прикосновение он обернулся к продавщице, тюкнулся мокрым носом в руку. Том долго расспрашивал девушку о кормах – сухих и влажных, - подбирая подходящий. С Лисом все бытовые моменты взял на себя Оскар и Жазель, которой он вручал план покупок, Тому не приходилось ни о чём беспокоиться, а теперь всё сам. Это довольно большая ответственность, поскольку малышу легко навредить неверным выбором. Наконец забрав пакет с покупками, Том покинул магазин; щенок совсем не просился на землю, висел на руке увесистой мягкой игрушкой. Дома малыш не проявил интереса к предложенной ему миске с едой, но зато залез в пакет с кормом, который Том поставил на пол и ненадолго отвлёкся. Подкрепившись, он напился воды и там же, на полу кухни у тумбочек, завалился спать на бок, вытянув лапки. Абсолютно неприхотливый щенок, видно, что жил на улице. Но он шкода, несмотря на спокойный нрав, что добавило Тому немало дел. Об этом Том не подумал, когда соглашался забрать его себе – что щенок требует ухода и присмотра, а он и так устаёт на работе, потом в магазин, приготовить ужин, прибраться на кухне… Но поворачивать назад поздно. Том взял на себя ответственность за этого малыша и не хотел от него отказываться, как бы тяжело ни приходилось. А тяжело приходилось. Приходя с работы, Том заступал во «вторую смену», потому что за время его отсутствия щенок учинял злостный бардак. Но он по-прежнему не ругался и не показывал раздражения, только мягко объяснял, что не надо так делать, и убирал всё, что натворил малыш, которому никак не мог выбрать имя. Малыш оставался Малышом, иногда Медвежонком, поскольку похож. Помимо страсти справлять малую нужду везде и жевать всё, до чего может достать, у щенка выявилась ещё одна интересная особенность. Он умел карабкаться. Том ни разу не видел, как малыш это делает, но заставал его на письменно столе, на кухонных тумбочках, на стуле. Как он забирается на возвышения со своими короткими лапками – хорошая загадка. То, что малыш это делал, осложняло задачу прятанья от него предметов, которые нельзя грызть. Так, Том положил на стол зарядное устройство от камеры и, вернувшись из магазина, увидел, что щенок меланхолично грызёт провод, сидя пушистым задом на столешнице, забавно, по-человечески, растопырив задние лапы. Провод Том отобрал, объяснил: нельзя. Издав тонкий звук, щенок упал на спину и подогнул лапки, притворяясь мёртвым – убитым чувством вины за то, что нашкодил. Том наклонился над ним, облокотившись на стол, поскрёб пальцем мягкий животик: - Мне этот провод нужен. Я с камерой работаю. Конечно, сейчас я не работаю, но буду. Может, мне новую камеру купить? – добавил Том через паузу, вздохнул. – Да, надо бы. Уже год собираюсь, но всё никак руки не дойдут. Малыш открыл глаза, перевернулся на бок, оставив заднюю левую лапу торчать в воздухе. Том почесал его за ухом, нежно улыбаясь щенку, который, наверное, боялся, что его выгонят за плохое поведение, но не понимал, что можно, а что нельзя, потому что его, в отличие от премиальных собак от заводчиков, не учили. Да, они похожи. Когда-то Том тоже боялся, что его вышвырнут на улицу, и не понимал, как себя вести. Том грустно улыбнулся воспоминаниям о времени, когда всё было сложно, страшно, но на самом деле просто. Гораздо проще, чем когда он стал намного взрослее. Что было тогда? Слушай Оскара, и всё будет в порядке. Во всех воспоминаниях Оскар. Во всех, стоящих того, чтобы вспоминать. В память о полутора годах после развода не хотелось окунаться. За это время Том достиг колоссального прогресса, но оно не запомнилось ничем особенным, ничем, что было бы дорого сердцу. Почему так?.. Хотелось, чтобы появилось что-то новое, чтобы через ещё один десяток лет не обернуться назад и не понять, что годы прошли, а зацепиться не за что, не запомнился отрезок жизни ничем, что нельзя выбросить из истории, не потеряв часть себя. Обязательно будет. Том не надеялся, потому что надежда глупа и пассивна, но верил. Вон, даже та же продавщица из зоомагазина ему приглянулась, такая приятная загорелая брюнетка с густыми прямыми волосами выше плеч (похоже, у него какой-то пунктик на продавцов-консультантов). Там, в магазине, у него даже мелькнула мысль попробовать, но решил, что не надо. Не надо бросаться на первую встречную, тем более она девушка, а с девушками всё сложнее, в том числе в постели. Он не безнадёжен и не потерян для общества и личного счастья. Том был согласен с Эллис – любовь не одна-единственная на всю жизнь, а потом лишь одиночество и воспоминания. Отношения и любовь ещё будут в его жизни. А с Оскаром вообще была не любовь, а чёрти что. У него к Оскару привычка, привязанность, грёбанный импринтинг, как у утят, а не любовь. Щенок встал, подошёл к краю стола, посмотрел вниз, подогнув передние лапы. Посмотрел на Тома, виляя хвостом. В блестящих карих глазах малыша читалось: «Помоги мне спуститься, я сам не могу, высоко». - Что, сам не можешь слезть? – Том снова улыбнулся ему и взял на руки. – Как же ты сюда забрался? Оказавшись на полу, щенок отбежал к шкафу и пописал на пол, не задирая лапу. Сел рядом с лужей и печально, виновато обернулся к хозяину. Том подошёл к нему, потрепал по голове: - Я не буду тебя ругать. Хотя меня бы за такую выходку побили, - усмехнулся он и осёкся. Чёрт, опять Оскар в голове. Ко времени в статусе его «домашнего животного» отсылка. Помимо прочего щенок удивлял тем, что совсем не просился гулять. Том купил поводок-шлейку, надевающийся на грудь и спину, побоявшись, что обычным малыш удушится. Но, выведя его на прогулку, столкнулся с тем, что щенок сел и сидел, никуда не двигаясь и только оглядываясь по сторонам. Как ни пытался побудить его гулять, он не проявлял интереса к активности на улице. Малыш как будто не умел гулять. Не знал, как это делается и для чего. В итоге Том просто таскал щенка на руках и через каждые сто метров отпускал на землю, надеясь, что он сделает свои дела. Вечером третьего сентября Том зашёл на страницу Оскара в инстаграм, чего не делал с конца весны. И думал, что уже никогда не сделает, не должен, но ему всё-таки очень хотелось посмотреть на распрекрасного Терри. Отчего-то был уверен, что за прошедшее время Оскар изменил мнение и выбросил в сеть хотя бы одну его фотографию. Том листал публикации с той даты, на которой остановился три с половиной месяца назад, ища на миниатюрах фотографий незнакомое – то самое – лицо. Терри, должно быть, русый, таким его рисовало воображение. Или брюнет, но не столь жгучий, как Оскар, а скорее ближе к шатену, как он, Том. Но точно не блондин, блондин Оскару не подходит. Волосы не слишком короткие, обрамляют и подчёркивают лицо с правильными миловидными чертами. Глаза… Глаза любого цвета, главное, чтобы они были, он же, Терри, красивый. На калеку Оскар бы не согласился. Ага… сам-то кем был? Впрочем, назвать себя калекой в прошедшем времени несправедливо, калека – это человек с ограниченными способностями из-за отсутствия некой части тела или функции. Он был уродцем. Том мысленно отмахнулся от воспоминания, что вначале Оскар называл его так немного другим словом – чучелом звал, из чего следовало, что Оскар как раз таки согласен на человека с особенностями. Очень согласен, ведь ужасные шрамы по всему телу были не единственной особенностью Тома. С удивлением и некоторым разочарованием Том отметил, что никого нового, кто мог быть Терри, на фотографиях нет. С того дня, когда перестал заходить на страницу Оскара, постов вообще было немного: разбитая машина, видео с ней и им, Томом, фотография, рассказывающая о возвращении домой, и несколько публикаций со дня рождения. Том открыл одну. На фото Оскар стоял около незнакомой Тому машины, в руке открытая бутылка шампанского. Кажется, рубашка на нём была частично мокрой. Том задержался на фотографии, разглядывая её от угла к углу, но более всего в центре, где главный герой. Какой Оскар всё-таки красивый. Не то чтобы Том разбирался в мужской красоте, ему, как ни странно в свете опыта и предпочтений, понятнее и привычнее женская. Никогда он не думал через призму внешней привлекательности, что живёт и спит с этим человеком, когда это было актуально. Но сейчас всё в глаз попало и оттуда в мозг, не оставляя шансов не задуматься. Фотография не постановочная, случайная и живая, что видно, сделана в темноте, а Оскар выглядит эффектнее моделей с обложки. В нём всё собралось, сочетание прекрасных внешних данных, насмешливо-наглого взгляда и оправданной самоуверенной ауры короля мира, что цепляет и пленяет, заставляет смотреть снова и снова, затягивая на его мощную орбиту с завидной, непостижимой силой притяжения. Солнце всегда в центре, остальные – крутятся вокруг. Том захотел поставить лайк. Потому что фотография на самом деле красивая, он как фотограф может себе позволить оценить искусство прекрасного безо всякой задней мысли. Но… Но… Но… Палец завис над значком сердечка. Не надо заигрывать с огнём, давая знаки о взаимном интересе. Оскар ни за что не поверит, что ему просто понравилась фотография. Том и сам не верил, что дело исключительно в возвышенной любви к прекрасному и умении его видеть, а не в человеке, которого… Нет. Палец от сердечка Том убрал, кликнул «назад», возвращаясь в галерею. Прокрутил вверх, к последней публикации, и обнаружил своё фото, явно сделанное исподтишка. Испытывая непонятные, не очень приятные чувства, Том открыл фотографию и прочёл подпись: «Моя персональная Бастилия. Осада протекает успешно». Какой же он… Придурок самодовольный. Раздражённо выдохнув, Том напечатал комментарий: «Иди-ка ты к чёрту». Неожиданно пришёл ответ. И как Оскар умудряется в огромном количестве уведомлений от миллионов подписчиков углядывать те, что от него, и оперативно реагировать? «Ты попался, - всего лишь текст, а Том видел ухмылку на лице Оскара, с которой тот его писал. – Я так и знал, что ты мониторишь мою страницу». «Я зашёл к тебе, чтобы посмотреть на Терри. Любопытно, какой он», - максимально сухо и доходчиво написал Том и отправил. Очень скоро на странице Шулеймана появилась новая публикация – скриншот этой их переписки в комментариях с подписью: «Каждый был бы рад, обрати я на него внимание. А этот кобенится. Характерный котёнок». Том аж зубами заскрипел от его наглости, напечатал: «Мне тебя ещё раз послать?». «К чёрту меня бесполезно посылать. К нему я и так регулярно хожу – к тебе. Ты мой личный чёртик». «Куда мне тебя послать, чтобы наверняка?». «Лучше всего «в жопу». Туда мне больше всего нравится наведываться». Том открыл рот, будто собрался ответить вслух, и Оскар мог его услышать. Занёс палец над виртуальной клавиатурой, чтобы написать что-нибудь резкое, что о его попе Шулейман может только мечтать. И передумал. Нажал на кружок, сворачивающий приложение и возвращающий в меню. Так будет лучше всего – не отвечать, не вестись. Отключив вайфай, Том подумал, что, может, стоит купить новый телефон, нормальный айфон вместо бюджетного варианта, которым владел сейчас. Новенькие айфоны он любил, они красивые, особенно те, что с цветными корпусами, и в руке удобно лежат… Но за мыслями о материальном, помимо воли и вразрез с раздражением, Том ощущал что-то, напоминающее тех бабочек в животе, что завелись в нём вначале лета и свели с ума. От внимания Оскара. От их короткого диалога. Даже от того, как самоуверенно и бесстыдно Оскар заявил на весь интернет, что хочет его и получит – и как именно хочет. Точь-в-точь как в те времена во власти безумных бабочек, на лицо вылезла улыбка. Поняв, что сидит и улыбается как идиот, Том физически одёрнул себя – ударил себе пощёчину, попав и по губам. Ойкнул, потёр щёку, потому что больно. Никак не мог он научиться всегда рассчитывать силу. Том посмотрел на щенка, который успел прийти и сидел около кровати, и посадил его к себе. Почесал между ушей: - Нам не нужен Оскар. Да? – с улыбкой. – Тебя он легко отдал, а меня… - Том вздохнул. – Меня заменил и теперь нагло хочет иметь двоих сразу. Малыш лизнул его ладонь и упал на спину, подставляя живот для чесания. Том прилёг на бок, подложив согнутую руку под голову, а указательным пальцем второй почёсывал щенку животик: - Как думаешь, я плохой человек из-за того, что взял тебя на следующий день после того, как узнал о смерти Лиса? Он умер полтора года назад, но узнал-то я об этом только сейчас… Лис бы тебе понравился: он был очень активный и дружелюбный, вы бы вместе играли, и он бы наверняка научил тебя гулять, - Том по-доброму посмеялся, начал чесать подставленное ему мягкое пузико всеми пальцами. – Зачем мне вообще пара? Разговаривать я могу с тобой, а потом, когда ты подрастёшь, я смогу обнимать тебя по ночам, и мне не будет холодно и одиноко. Только не описай меня, надеюсь, к тому моменту ты научишься справлять нужду в положенном месте. Может, ты будешь на унитаз ходить? Ты же умеешь карабкаться. Будем оба пользоваться унитазом, но ты всегда сидя, потому что пока не достанешь стоя. Ты и не задираешь лапу. Щенок немного повернул голову и открыл балдёжно зажмуренные до того глаза. Ничего не понимая, он был согласен на всё, только бы его не выгоняли на улицу, продолжали кормить и купать во внимании и любви – и чесать живот.