Солги мне

Знаешь, неважно, мне лучше остаться в прошлом; Страшно однажды в моей правде ты станешь ложью. Убегу, и ни шагу назад, адский круг, Я не знаю, что сказать, я вру - себе вру; Я не смогу сбежать! Nansy, Sidorov, Кто-то, но не я©

- Сними майку, если так жарко. Том скептически посмотрел на Шулеймана, озвучившего это предложение, и сказал: - Мы на улице, а не на пляже. - Если к тебе подойдут полицейские и попросят одеться, я скажу им идти дальше, - железобетонный аргумент, который лишь в устах Оскара может быть не смехотворным бахвальством, а правдивым обещанием. Оскар в своём репертуаре – и ведь нечего ему сказать, он вправду может. Том и сам не единожды думал снять майку, но, во-первых, он не был тем, кто не стесняется светить голым телом на улице перед прохожими незнакомцами; во-вторых, упомянутая полиция – Том не знал, что во французских законах говорится о нахождении на улице мужчин с обнажённым торсом, но проверять на себе не хотелось. Ему хватило внимания со стороны полиции в Лондоне. Но, собственно, что он теряет? Служителям закона Оскар не даст в обиду, сам он видел его голым столько раз, что ничего нового точно не увидит. А прохожие… Вряд ли они будут обращать на него внимание, когда рядом Оскар. Рассудив так, Том прислонил метлу к столбу и стянул через голову майку. Пригладил взъерошившиеся волосы. Ненадолго, но показалось, что стало легче дышать. Том вернулся к работе. Хлопнула дверца. Том не обернулся, и на его плечи опустились ладони. - Ты издеваешься? – Том неласково глянул через плечо. - Нет, - ответил Шулейман, не торопясь убрать руки. – Расслабляющий массаж тебе делаю, ты же жаловался, что устаёшь на работе, мышцы болят. - Массаж имеет смысл делать после работы, а не в процессе, - сказал Том, но руки его не сбрасывал. - Устрой себе небольшой отдых, - Оскар как всегда не полез за решением в карман и следом с ухмылкой, заманчиво подбодрил: - Давай, ты заслужил. Во второй раз за последние пять минут Том подумал: а что он теряет? Оскар всё равно так или иначе касается его постоянно, так пусть хоть для дела потрогает. Руки у него сильные, для массажа отлично подходят, а мышцы от физического труда действительно страдают. Том согласился, снял перчатки, чтобы и руки немного проветрились. Чистый расчёт. Оскар ему массаж, и больше нечего. Но Том не учёл одну вещь – рядом с плечами спина, которая у него настолько чувствительная, что хоть вой. От удовольствия и возбуждения. Выражение блаженства на его лице сменилось растерянным напряжением, когда понял, что испытывает уже отнюдь не только приятное расслабление. Пальцы Оскара сверху вниз прошлись вдоль позвоночника, проминая мышцы. И обратно, вверх, по линии хребта. От последнего касания по телу пробежала дрожь, Том невольно вздрогнул, повёл плечами, с потрохами выдавая своё состояние. Шулейман положил обе ладони ему на ягодицы, прильнул грудью к спине: - Сделаем перерыв? – соблазнительно предложил над ухом. Том вывернулся из его рук, развернулся и влепил звонкую пощёчину. Схватил свою майку и оделся, метнув в Оскара пару быстрых испепеляющих взглядов. - Как можно быть таким озабоченным? – презрительно хмыкнул Том, снова берясь за работу и метнув в Оскара ещё один тяжёлый взгляд. - Чего это я озабоченный? Я сначала и не думал о сексе, но ты хочешь, а я не могу тебе отказать, - отозвался тот, улыбнувшись в конце. - Это рефлекторное возбуждение, - сказал Том, припомнив недавнюю лекцию Оскара. - Рефлекторное не рефлекторное, но итог один – ты завёлся. И не поспоришь, потому что доказательство налицо. Том поджал губы, покривив уголки. Оттянул майку вниз, прикрывая недвусмысленную выпуклость ниже пояса. Как ему теперь с этим работать? Массаж принёс не обещанное расслабление, а сплошное неудобство. Идиот, как можно быть таким доверчивым идиотом? Сам разделся, сам согласился, чтобы Оскар его трогал. А Оскар… Оскар – это Оскар. Ничего иного от него ждать и не следовало. - Забавно, - вновь заговорил Шулейман, - в юности, когда заводятся от любого прикосновения, ты был практически импотентом и асексуалом. Зато во взрослом возрасте наверстываешь упущенное и заводишься влёт. - Просто ты знаешь, где меня надо трогать, чтобы я завёлся. - Мне тебя даже трогать не обязательно, - чертовски самоуверенно, с соответствующей ухмылкой. Том развернулся к Оскару, упёр копьё в асфальт, а свободную руку в бок: - Что дальше? Планируешь уболтать меня и трахнуть в машине? - Чего ты пристал к моей машине? – Шулейман в недоумении развёл руками. – То бьёшь её, то трахаться в ней хочешь. - Я не хочу, - чётко произнёс Том. - Но ты не в первый раз говоришь о сексе в машине. Ты один, заметь, - подметил Шулейман и убрал ладони в карманы джинсов. - Просто я думаю, что ты не сочтёшь нужным ехать до отеля. Со мной же можно не церемониться, - Том оскалился. Но острое подобие улыбки на его лице было не ядовитым, а, скорее, производило впечатления защитной реакции, прикрывающей боль и обиду. - Кто тебе сказал, что с тобой можно не церемониться? – спросил Оскар. - Никто не говорил. Но ты доходчиво показал мне это. Не один раз. Том не ожидал, что Оскар подойдёт, и на лице отразилась растерянность. Встав почти вплотную к нему, Шулейман спокойно произнёс: - Я могу в любой момент зажать тебя и трахнуть, и мы оба получим удовольствие. Его ровный тон отчего-то пугал, вгонял в ступор. Том смотрел на Оскара, не в силах сбросить дурацкую растерянность с лица и разума. - Но я хочу от тебя большего, чем секс. Поэтому не делаю этого, - Шулейман продолжал высказывание. – Я подожду, пока ты сам не захочешь быть моим. - Хочешь большего? – Том усмехнулся, наконец-то совладав с собой, снова скаля зубы. – Тебя же интересует только секс. - Ошибаешься. Когда-то я действительно уравнивал секс и отношения и не рассматривал вторые без первого, но с тех пор я изменил своё мнение. Секс – лишь часть отношений. Из нас двоих только ты меряешь отношения сексом, потому считаешь, что когда его нет, отношениям конец. На лице Тома опять растерянность. От высказанной в лицо правды, с которой хотел не согласиться, но душа на неё отозвалась. - Вовсе я не меряю, - с небольшим опозданием ответил Том. – Не проецируй на меня свою натуру. - Не проецирую. Ты загонялся, когда по уважительным причинам не мог заниматься сексом, и думал, что больше меня рядом с тобой ничего не держит, - Шулейман разносил аргументами его слабенькую попытку ухода от правды. – Ты загонялся, что ничего больше не можешь мне дать, кроме тела и дырки в нём. Не помнишь уже? Помнит. Отлично помнит, как мучился из-за понимания своей ущербности рядом с Оскаром и того, что является для него максимум любимой постельной игрушкой, ничего другого попросту не мог ему предложить. - Отвечай, - сказал Оскар. - Помню, - признал Том. – Но дело не во мне, а в тебе. Тебе я ничего не мог предложить, кроме себя. Мы даже поговорить не могли, как ты привык общаться с друзьями или кем угодно, половины твоих тем я не знал, а половины не понимал. - Мы сейчас разговариваем, и мне интересно, - просто парировал Шулейман, не кривя душой. – Что ещё тебя угнетало? Отсутствие с твоей стороны финансового вклада в нашу жизнь? Да, квартира, поездки и прочее с меня, но так у меня денег больше, всё логично. Но деньги – это всего лишь деньги, ерунда. Я привык к определённому уровню жизни, и для меня естественно поддерживать для человека, который со мной живёт, тот же уровень. - Поэтому тоже мне не нужно быть с тобой, - сказал Том то, что думал. – Мне нужен партнёр, с которым будут равноправные во всех смыслах отношения. - И что в твоём понимании равноправие в отношениях? – усмехнулся Шулейман и пытливо посмотрел в глаза. Том сам не знал. Жаждал пресловутого равноправия, но не имел никаких критериев, каким оно должно быть, каким видит его хотя бы в идеале. «Не так, как было с Оскаром», всё. Не очень-то чёткая позиция. - Ты сам не знаешь, - правильно заключил Оскар через паузу, в которую Том мог бы дать ответ. – Следовательно, не нужно тебе равноправие, потому что человек всегда знает, чего он хочет. Невозможно добиться того сам не знаю чего. Просто у тебя затянувшийся, периодически возвращающийся подростковый бунт с жаждой независимости и вредность характера, ты всегда хочешь того, чего у тебя нет, неважно, что это. Скажешь, что я ошибаюсь? Нет. Сколько примеров тому было. Да, в нём это действительно есть, эта неразумная уверенность в том, что где-то там трава непременно зеленее. Живя на содержании Оскара, Том сравнивал себя с диванной болонкой и страдал, а оказавшись на вольных хлебах с весьма ограниченной суммой в кармане и ответственностью за то, где будет жить и что есть, понял, что ему нравится тотальная устроенность жизни с незыблемой уверенностью в завтрашнем дне, и захотел обратно. Будучи в браке ощущал себя в цепях из-за кольца на пальце и «вместе навеки», хотел больше свободы, а став свободным, хотел отношений, не быть и не жить в одиночестве. Даже желание переехать в Испанию о том же, о более зелёной траве. Примеров тому за всю его жизнь много, очень много. Том чувствовал себя мальчишкой, которому объясняют, что его максимализм не всегда уместен. В двадцать два года – это нормально. В без пяти минут двадцать восемь лет – это очень унизительно. Оскар не закончил отповедь: - Даже если для тебя на самом деле важно равноправие и осознание своей ценности в паре, думаешь, всё это имеет значение? То, кто платит, и кто на каком уровне был до отношений? Да ни хрена. Равноправия в его идеальном понимании не существует, и никогда не будет существовать, потому что отношения так не работают. - Да что ты понимаешь в отношениях? – Том наконец-то вставил слово. – У тебя отношения были только со мной и с Терри, всё. Не очень-то богатый опыт. - Я точно больше тебя понимаю, судя по твоим глупостям. Я хотя бы учусь и отказываюсь от потерявших актуальность суждений, а не держусь за них до последнего, - сказал Шулейман в ответ на упрёк. – Но вернёмся к тебе и тому, чего ты хочешь и не хочешь. Думаешь, ценность человека в отношениях определяется его вкладом в жизнь пары? – задал он вопрос и пытливо взглянул на Тома. – А каким вкладом? Скажи. Том отвёл взгляд, прежде чем успел заставить себя этого не делать, чем выдал, что сказать ему снова нечего. Вклад… Вклад – это вклад. Посмотрев на того же Оскара, легко объяснить, в чём его вклад – во всём. - Опять не знаешь, - Шулейман снова сам ответил на собственный вопрос. – Окей, я тебе скажу. Вклад – это что угодно, что нравится партнёру и побуждает его быть в этих отношениях. Твоя ценность для меня не определяется и не ограничивается твоим телом. Ты ценен для меня сам по себе, как человек, с кем мне лучше, чем без тебя. Поэтому я здесь. Я не откажусь от того, что делает мою жизнь ярче и полнее. - Ты опять забыл спросить меня. - Кто-то из нас должен не отступать, - Оскар невозмутимо пожал плечами. Том вздохнул, на секунду прикрыв глаза, и спросил: - Зачем ты мне сейчас всё это рассказал? - Чтобы ты знал, - Шулейман вновь пожал плечами. – Не думаю, что ты изменишься после одного разговора, но когда-нибудь это должно произойти. Кстати, в свете той ситуации, что есть на данный момент, если представить, что я устану и откажусь от тебя, а ты будешь строить новые отношения с кем-то другим, тебе тоже полезно знание, что отношения – не равно секс и твоя ценность им не исчерпывается. Потому что в противном случае ничего у тебя не получится, пойдёшь по рукам в поисках своего недостижимого счастья. Возмущению Тома от его слов не было предела. Но он присмирил себя и ответил разумно: - Пойду и пойду, не твоё дело. Может, мне того и надо. Я тоже люблю секс, и для меня вовсе не обязательно, чтобы он происходил в отношениях. - То-то ты после развода ни с кем не спал, - метко ответил Шулейман, уничтожая его достойный довод. – Кроме меня. - Тебе нравится, что я никогда не дорасту до тебя, - раз у них тут откровенный разговор, то почему тоже не сказать правду, которую видит в Оскаре, а он, видимо, не замечает её в себе. Зачем придерживаться одной темы. – Нравится, когда в тебе нуждаются, и ты можешь заботиться, потому ты так зациклен на мне. - Да, мне нравится, - спокойно признал Оскар. - Поэтому ты не никогда не позволишь мне развиваться, - сказал Том с привкусом горечи. Потому что так и есть. Оскар давал ему всё, но вместе с тем держал на поводке. Даже сейчас держит, тянет назад, разрушая всё то, чего Том добился. - Тебе нужно, чтобы о тебе заботились, - выслушав его, Шулейман продолжил прерванную Томом мысль. – Ты можешь быть сколь угодно сильным, но однажды тебе понадобится, чтобы тебе позволили быть слабым, утешили и решили твои проблемы. Самая ужасная правда, которую только Оскар мог спокойно вытянуть наружу и высказать в лицо посреди улицы. Да, Тому нужно, каким бы сильным ни был. В голове преступно, не оставляя шансов поверить, что Оскар ошибается, всплыли доказательные примеры. Как плакал на груди у Эллис; как хотел сделать то же самое во время разговора с папой, если бы он был рядом, а не в другой стране, чтобы кто-то взрослый и сильный позволил слабость и сказал, что всё будет хорошо. Как хорошо и спокойно ему было от того, что с Оскаром как за каменной стеной. Глупый, глупый ребёнок… Как бы ни взрослел и ни менялся, жизнь поворачивалась так, чтобы показать, что неудачник и идиот – это его, а всё остальное временное и напускное. Оскар бесконечно прав, ему надо крепкое плечо – которое будет позволять быть сильным, потому что это ему тоже надо. Но ни за что в этом не признается. Даже себе. Позже придумает для себя оправдание нынешней слабости. Чёртов Шулейман! Всё из-за него! Вечно он тычет его носом в постыдные лужи. Даже сейчас, когда так горд собой и крепок духом – снова в лужу. - Я не слабый, - сказал Том, отчаянно веря в это. – Я хочу быть сильным. А с тобой не могу, ты меня подавлял и даже сейчас подавляешь, когда мы не вместе. - Считаешь, с кем-то другим будет лучше? – на вопрос ответа Шулейман не ждал. – Если займёшь с партнёром роль сильного, то рано или поздно захочешь выдохнуть, перестать всё тащить, и он очень удивится, потому что не будет знать, что ты можешь быть другим. А слабым с сильным ты быть не хочешь, ты и не сможешь, поскольку такой партнёр сделает тебе больно как минимум морально. Поэтому тебе никто не подходит так, как я. Только я знаю тебя всяким, и меня это устраивает. Да, мне действительно нравится, когда ты «беспомощный мальчик», но когда ты начал меняться в слиянии, я принял это. Мне нравится, когда ты откровенно говоришь со мной, но я понимаю и принимаю, что ты далеко не всегда ведёшь себя так, - говорил Оскар, глядя в глаза. – Я никогда не ограничивал твоё развитие, ты сам это придумал. Единственное, в чём я виноват – это в том, что честно говорил, что мне нравится, а что нет, а ты на основе моих слов выстроил в голове трагедию с сопутствующими границами для себя. Но я не считаю, что поступал неправильно. Внутри Тома поднялась душная волна бесполезного, неаргументированного протеста. Правда попала в глаза, в сердце и в солнечное сплетение, перекрыв воздух, отчего все слова застряли под горлом. - Ты заставлял меня меняться! – выпалил Том. Разумные речи закончились, пришло время эмоциональных глупостей в попытке хоть как-то не утонуть в этом разговоре. - Опа, - Оскар усмехнулся, - ты уже начал себе противоречить. Быстро ты. Том сжал надутые губы, вперился в его лицо гневным взглядом. И поднял копьё, упираясь им в грудь Оскара, но не шипом, а рукоятью. - Отойди от меня, - потребовал, отодвигая Шулеймана от себя, но больше сам отступал, пока копьё горизонтально не легло между ними в вытянутой руке. – Не подходи ближе, чем на три метра! Почему я даже в суд не могу обратиться, чтобы тебе запретили ко мне приближаться? Это несправедливо! Шулейман посмеялся, позабавленный его запальчивостью, взял копьё за ручку и потянул к себе. Том вынужденно подошёл ближе, упёрся и потянул копьё обратно, пытаясь отойти на прежнее расстояние. - Подай в суд, - весело ответил Оскар, не отпуская копьё. – Лишние часы будем проводить вместе. Со своей стороны я постараюсь максимально затянуть процесс. Он ещё и шутит, потешается! Том сильнее упёрся ногами в асфальт, взялся за копьё обеими руками, силясь перетянуть и отобрать, но Оскар удерживал его одной рукой и, казалось, даже не напрягался, что злило и подстёгивало тупым азартом – победить в соревновании. - Отпусти, - требовательно сказал Том, до начала предложения и после его окончания натужно стискивая зубы. – Это же копьё для сбора мусора – грязь, фу. - Я не страдаю мизофобией, - усмехнулся Шулейман и тоже взял копьё двумя руками. - Убери вторую руку! Так нечестно! – восклицательно, визгливо возмутился Том. - Ты тоже держишь двумя руками. - Мне можно, я слабее. Шулейман вновь усмехнулся, дёрнул, подтягивая Тома к себе, как тот ни упирался, и отпустил, позволяя ему забрать копьё. - Ладно, не буду тебя мучить, а то у тебя сейчас от натуги кровь носом пойдёт. Давай лучше я тебе помогу. - В чём поможешь? – не понял, нахмурился Том. - Работать. - Ты шутишь? Ты же дал понять, что ни за что не опустишься до этого, - иглы колкого комментария затупили удивление и любопытство, с которыми Том смотрел на Оскара. - Мнение меняется, - тот пожал плечами с прежней непринуждённостью. – Я вспомнил, что любой новый опыт – это интересно, а убирать улицы мне раньше не доводилось и при других обстоятельствах не доведётся. И потом, если бы папа меня не отмазывал, я бы с исправительных работ не вылезал, надо же попробовать, что это за зверь, - Шулейман закончил с усмешкой и взял метлу. Том был растерян от его инициативы и веселья, даже поспорить не мог. Что ж, пусть помогает. Наверное… - Надень перчатки, - Том протянул Оскару резиновую пару. - А ты? - Я уже начал без них, - Том поднял голые кисти. Шулейман надел перчатки и приступил к работе, как будто так и надо. Том последовал его примеру, стараясь не обращать внимания на повисшие в воздухе – в его собственной голове – вопросы и недоумение. Немного тронутое недоумение, поскольку занимающийся грязной работой Оскар – это нонсенс. Едва ли кто-то другой имел шансы увидеть его за подобным делом. А с ним Оскар встал в пару и как ни в чём не бывало мёл улицу. Том не мог удержаться и раз от раза косился через плечо на то, как Оскар трудится. И в конце концов не смолчал: - После тебя не становится чище. - Ты тоже далеко не сразу стал гуру уборки. Домработником ты был ужасным, - не менее любезно отозвался Шулейман, тоже глянув на него. - Чего же ты меня не выгнал? - Всё мой чёртов альтруизм, - Оскар деланно горестно цокнул языком. Том хмыкнул – альтруизм у него, как же. Но затем улыбнулся губами, посмотрел украдкой через плечо. Шулейман увидел, но благородно сделал вид, что не видит улыбки и особенного света в глазах. Вместо обличения он обратился к Тому: - Закатай мне рукав, мешает. Переложив метлу в левую руку, Оскар вытянул правую, на которой рукав рубашки расхлябался и опустился почти до перчатки. - Обычно, я пускаю в ход зубы, - Том дал ему профессиональный совет. - Ты постоянно пускаешь в ход зубы, - ответил Шулейман, припоминая все укусы. – Я же не привык кусаться. Поможешь? Хотя не собирался приходить на выручку, Том всё-таки откликнулся. Подошёл и аккуратно, кончиками пальцев подвернул ткань, закатывая до локтя. Не поднимая головы, взглянул исподлобья на Оскара: - Хитрый план, чтобы приманить меня ближе и заставить добровольно до тебя дотронуться? - Разве похоже? – вопросом на вопрос ответил Шулейман. - Очень. Они продолжали перебрасываться фразами, пока нестройная беседа не сошла на нет, сменившись сосредоточенным молчанием. Шулеймана в городе знали все, большинство знали в лицо, хотя бы раз видели его на фотографиях. Цепляясь взглядом за две фигуры около кричаще яркой феррари, прохожие останавливались и раскрывали рты, не верили своим глазам, некоторые пытались сморгнуть видение, поскольку где это видано – Оскар Шулейман метёт улицы?! Но никто не решался достать телефон и тайком снять эту картину на видео. Том всё оборачивался и оборачивался, пока не додумался задержаться на месте, чтобы Оскар прошёл вперёд, и больше не приходилось выдавать своё внимание сворачиванием шеи. Шулейман то ли не догадался, что это продуманный ход, то ли сделал вид, что не догадался. А Том нервно косился на зевак, напряжённо выглядывал в их руках мобильники и профессиональных папарацци. Не смейте снимать, не смейте… Чего вы тут встали, чего смотрите? Понятное дело – чего, но от того не легче. - Оскар, иди в машину, - сказал Том, опустив копьё и повернувшись к Шулейману. – Я дальше сам. - Сам, сам… - проговорил тот. - У тебя это одно из любимых сочетаний слов. Кризис трёх лет у тебя определённо прошёл неуспешно. - Что? – Том непонятливо нахмурился. - Кризис трёх лет, - повторил Шулейман. – Третий возрастной кризис и второй этап сепарации ребёнка от значимых взрослых. Одним из его маркеров выступает желание независимости и самостоятельности, сопровождаемое часто повторяющейся фразой «Я сам», даже в тех ситуациях, где объективно ребёнок не может справиться самостоятельно. В случае неуспешного прохождения кризиса, ребёнок приобретает либо пассивность, которая аукается ему в будущем, либо состояние затянувшегося перманентного бунта, в котором он будет снова и снова доказывать свою самостоятельность. - Давно ли ты увлёкся психологией? Ты же её за науку не считаешь? – Том искренне удивился его неожиданными познаниями, но затем мотнул головой. – Неважно. Просто иди в машину, пожалуйста. Не нужно тебе светиться за такой работой. Это может плохо сказаться на твоей репутации и делах. Да, даже сейчас Том продолжал переживать, что Оскару что-то навредит, и искренне этого не хотел. Ничего не мог с собой поделать. Прежде чем напомнить, что его репутацию ничто не в силах испортить, Шулейман улыбнулся, потому что эта глупая забота чертовски, чертовски приятна. Объяснив, что метла в руках никоим образом не отразится на его делах, потому прятаться в машине он не будет, Оскар сказал: - Давай-ка лучше снимем небольшой репортаж. Такой момент нужно запечатлеть для истории! Вытащив из кармана телефон, он зашёл в инстаграм и включил фронтальную камеру, записывая видео, которое тут же улетит в сеть: - У меня сегодня небывалое приключение – я подметаю улицу, - весело вещал Шулейман, продемонстрировал метлу и резиновые перчатки на руках. – Решил попробовать исправительные работы, от которых благополучно отмазывался в более юные годы, и заодно помочь одному небезразличному мне вредному человеку. Это не так ужасно, как кажется, скажу я вам. Прикольный опыт. Оскар перевёл взгляд к Тому, топчущемуся в сторонке в тени, и обратился уже к нему: - Эй, ты чего там прячешься? Иди сюда, покажись. Притянув Тома к себе, Шулейман обнял его за плечи: - Поздоровайся, чего ты такой некультурный? Вот он – тот, кто подвиг меня взяться за метлу. Чего только не сделаешь, чтобы быть вместе. Пока Оскар болтал отсебятину на камеру, Том, прижатый к его жаркому боку, смотрел на его профиль. Тем временем Шулейман снова обратил на него внимание, повернул голову: - Скажи, что тоже любишь меня и хочешь быть со мной, но немного позже. Спасай мою репутацию человека, которому невозможно отказать. Желательно, ещё поцелуй, - произнёс с блуждающей на губах ухмылкой, понизив голос, будто хотел, чтобы только Том услышал. Но камера тоже слышала и писала всё. Пару секунд Том продолжал смотреть на Оскара и упёрся в него ладонями: - Сам разбирайся со своей репутацией. Выбери того, кто с удовольствием будет твоим. А меня ты не получишь, - гордо заявил он и, вывернувшись из объятий, вышел из кадра. Проведя его взглядом, Шулейман обратился к абстрактной аудитории: - Видели? Как же можно его не любить? - Терри люби, - сказал Том, когда Оскар завершил запись. – Помни о Терри. - Ты так беспокоишься о нём? – Шулейман подошёл, коснулся его спины. - Конечно. Мне Терри искренне жаль. Ты поступаешь с ним совершенно по-скотски. На его месте я бы тебя убил. Хотя нет, не убил бы, но покалечил. Морально, - в прямом взгляде шоколадных глаз сверкнула знакомая опасная темнота. – А ту суку, к которой ты таскаешься, то есть себя в данной ситуации, убил бы и расчленил, чтобы наверняка. - Мне приятно, что ты меня по-прежнему ревнуешь. - Я тебя не ревную. Просто рассуждаю вслух. Том убрал от себя руку Оскара, которой тот его приобнял за талию, и вернулся к освобождению тротуара и прилегающего к нему газона от мусора. Опубликованное видео молниеносно стало вирусным. И пускай многие подозревали, что оно постановочное, это не умаляло привлекательности ролика для зрителей. Видео цепляло сразу двумя ценностями: тем, что Оскар Шулейман метёт улицы, что сравнимо с восьмым, девятым и десятым чудом света одновременно; и возможностью позлорадствовать, что даже Оскар Шулейман получает не всё, чего хочет, даже ему могут отказать, ещё и так позорно – на весь интернет. А подруги и друзья Оскара были в шоке от ролика. Всё указывало на то, что Шулейман тронулся умом. Из-за Тома. *** Шла вторая неделя сентября, но аномальный летний зной не сдавал позиций. Тридцать два градуса по Цельсию – разве же это про осень? Потому Том продолжал страдать от жары и обливаться потом. Вместе с ним страдал всё ещё безымянный щенок, которого Том периодически брал с собой на работу, поскольку сердце сжималось и грозилось отказать от жалости, когда, подходя к двери в квартиру после смены, слышал, как малыш плачет от того, что его бросили. Он обвязывал поводок вокруг талии и так работал, хлопот малыш не добавлял, даже с места не вставал, пока Том не продвигался вперёд, натягивая поводок и зовя за собой. Убрать лишнюю кучку было совсем не сложно, хорошо даже, что малыш учился справлять нужду на улице, поскольку выбора не оставалось. Впрочем, на дом его тоже хватало. - Оскар, привези мне мороженого, - попросил Том. Рассудив, что раз не может избавиться от Оскара, надо с него что-то иметь, не в первый раз просил его об услуге – во второй. В первый раз попросил купить воды. - Вот, - сняв одну перчатку, Том пощёлкал всплывающей клавиатурой и по пояс сунулся в окно машины, показывая Оскару адрес на экране телефона. – Это тут недалеко. Я туда заходил один раз, у них очень вкусное мороженое. Пробежавшись взглядом по адресу, Шулейман кивнул в знак того, что запомнил. Спросил: - Какое тебе? - Любое, кроме шоколадного. Подавшись назад из салона, Том опомнился и, настороженно взглянув на Оскара, добавил: - Это ничего не значит. - Разумеется, я не думаю, что ты отдашься мне за мороженое, - усмехнулся тот. – Ты делаешь это исключительно просто так. - Хам, - ответил Том, впрочем, беззлобно. Сложно всерьёз раздражаться и обижаться, когда ты в шаге от вкусного перекуса, совмещающего в одном рожке наслаждение и охлаждение. Заведя двигатель, Шулейман как всегда резко тронулся с места. Том проводил взглядом отъезжающий автомобиль. Специализированное кафе с вкусным мороженым, где не продавали больше ничего, находилась всего в шести минутах ходьбы, но не в той стороне, где Том жил, потому заходить в него часто было неудобно, после смены не оставалось сил на крюк, особенно когда на хвосте – а чаще на руках – был малыш. У Оскара дорога должна занять не больше минуты. Действительно, вернулся Шулейман быстро и протянул в окно мороженое, которое даже не начало таять. Том забрал обёрнутый салфеткой рожок, сразу откусил, испачкав губы в ванильном молочном лакомстве, и кивнул в знак благодарности. М-м-м-м, вкусное, вкус яркий, но при этом совсем не приторный. И оно не слишком холодное, что важно, бывает такое мороженое, в основном фабричное, глубокой заморозки, от которого зубы сводит, а порой в нём и кристаллы льда попадаются, что портит вкус десерта, который по определению должен быть нежным и однородным. Понаблюдав за тем, как Том с явным удовольствием поглощает десерт, облизывая губы и блаженно прикрывая глаза, Оскар вытянул в окно руку: - Дай мне попробовать. - Мне не хватит! – шутливо – и абсолютно серьёзно – пожадничал Том, отступив от машины, чтобы сберечь свою вкусность. - Я за вторым съезжу, - пообещал Шулейман с лёгким изгибом улыбки, не отводя от него взгляда. Пораздумав, Том посмотрел на мороженое, на Оскара и всё-таки подал ему рожок. - Действительно вкусно, - оценил тот, сняв пробу. - Не увлекайся. Том улыбался. Настроение у него было хорошее, потому не одёргивал себя и не корил за улыбки. Озорное настроение, в котором главную роль сыграло вкусное мороженое, подняв нормальный настрой на высокий уровень. Том потянулся забрать рожок, но получил его только после того, как Оскар откусил. Лизнул нежную белую часть. Умял мороженое Том за считанные минуты – ему бы больше порцию, такую вкуснятину преступно выдавать в малых объёмах. На подбородок и вокруг рта налипли вафельные крошки. Шулейман достал из бардачка упаковку салфеток, вытянул две и протянул Тому со словами: - Учись пользоваться этим полезным изобретением человечества. Оно помогает свинье превратиться обратно в человека. Том в ответ на замечание скорчил ему гримасу, но салфетки взял и вытерся, после чего бросил их в свой мусорный мешок. Затем снова повернулся к Оскару и кивнул в сторону, куда Шулейман ездил: - Ты обещал мне второе мороженое. - Может быть, со мной съездишь? – предложил Шулейман. – Выберешь сам. Том отрицательно покачал головой. - Нет. Я на работе. В этот раз Оскара не было долго. Подрастеряв позитивный настрой, Том то и дело смотрел в сторону, откуда он должен появиться, начал уже думать, что он не вернётся. Неужели достал его своими капризами? От этой мысли делалось грустно. Вроде бы мелочи просил, но, с другой стороны, понимал, что Оскара нельзя гонять по своим прихотям, не тот он человек, никто другой в мире не мог себя с ним так вести. Но Шулейман вернулся – и не один. Полчаса потребовались на то, чтобы мороженщик собрал аппаратуру, которая шесть часов могла работать в автономном режиме в случае отключения электричества. - Я решил не мотаться туда-сюда, а предоставить тебе весь ассортимент. Заказывай, - сказал Оскар, широким жестом из окошка машины указав на мороженщика. Том смотрел на выставленные прямо на тротуаре холодильные ящики, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, в которых удивление и растерянность сменялись искрящим восторженным счастьем. Говорят, детям для счастья мало надо. Тому тоже – достаточно мороженого, чтобы он просиял неприкрытой радостью, как ребёнок, попавший в страну Конфетию. Что бы попросил другой человек на его месте? Квартиру в центре столицы или виллу на побережье, машину, на худой конец люксовые аксессуары, к которым сам Оскар питал слабость? А Том просил воды и мороженого. Конечно, была ещё корона, одежда, драгоценности, но всё это – его вещи, которые Шулейман не хотел отдавать по личным мотивам. Ничего нового Том не просил за всю историю их знакомства, и что-то Оскару подсказывало, что и не попросит. Хоть бы и попросил, повёл себя так, как любой другой на его месте. Но это – Том. Потому сам ему давал, это приносило искреннее удовольствие, не запятнанное желанием какой-либо отдачи. Шулейман давал бы и в том случае, если бы Том просил, какие угодно желания загибал – для него это норма, ему не сложно. Даже предпочтительней было бы, проще, если бы Том просил, поскольку, вспоминая прошлое, иногда Оскар чувствовал растерянность, сбой в системе от того, что Тому ничего не нужно. - Это вправду мне? – спросил Том, посмотрев на Оскара по-прежнему распахнутыми глазами. - Нет, я привёз его тебе показать и сейчас увезу обратно, - фыркнул Шулейман. – Конечно тебе. Я подумал, ты захочешь разнообразия, а я во вкусах мороженого не очень хорошо разбираюсь, очень редко ем его. Осмелев, Том подошёл к холодильным ящикам. Мороженщик – улыбчивый и несколько полноватый жгучий брюнет в белом открывал каждый лоток, рассказывал о видах мороженого. У Тома глаза разбегались, в прошлый заход в кафе он и не заметил, что в ассортименте столько вкусов. Наконец он определился, указав на дынное мороженое. Через пятнадцать секунд в его руке был рожок с лакомством выбранного вкуса, которое незамедлительно испробовал. Мороженое с дыней потрясающе освежало! Необходимость работать благополучно забылась. Какая работа, когда тут сказка? Том по-кошачьи зажмурился, смакуя холодное лакомство. Чистый кайф, жизнь прекрасна. Малыш встал на задние лапки, упёрся передними в ногу Тома, прося вкусность. Том улыбнулся ему, наклонился, позволяя щенку попробовать мороженое. - Собакам нельзя сладости, для них это яд, - заметил Шулейман. - Я же чуть-чуть, - ответил Том и взглянул на него. – Ты вообще Дами коньяк наливал. Не тебе меня учить. - Дами любила коньяк, - невозмутимо возразил Оскар. - И что? Любимый яд перестаёт быть ядом? Нет. Для животных алкоголь точно вреднее сладостей, он и для людей-то неполезен. Выпрямившись, Том продолжил поедать облизанное и погрызенное щенком мороженое. Шулейман брезгливо поморщился. Это же жуткая антисанитария – есть после собаки, которая и тащит в пасть что попало, и зад себе лижет. - Что? – Том выгнул брови, дожёвывая кусок рожка. - Ты бы сходил к доктору, проверился, - посоветовал Шулейман. – Доедая за собакой, можно обзавестись лишней жизнью в организме. - Он же домашний. Чем я от него могу заразиться? – Том развёл руками, искренне не видя ничего неправильного в своём поведении. - Он – животное, притом не самое чистоплотное. Нельзя есть с животным с одной тарелки. Не делай так больше. - Я не вижу причин выбрасывать мороженое только потому, что малыш его облизал. Он же не какая-то незнакомая мне бродячая собака, - Том не соглашался, объясняя свою позицию. – Хотя… - призадумался. - Если бы ко мне подошла какая-то собака и откусила кусочек, я бы тоже не стал выбрасывать. Шулейман усмехнулся, поведя подбородком, и посмотрел на него: - Вроде бы деньги у тебя есть и ко мне всегда можешь обратиться, в общем – устроен по жизни. А голодного ребёнка из тебя никак не вытравить. - Это проблема, что я не брезгливый и уважительно отношусь к еде? - Тебе стоит усыновить ребёнка из какой-нибудь вымирающей от голода африканской деревни, - Оскар вновь усмехнулся. – Будете вместе уважительно относиться к еде. Только не подеритесь у холодильника. В случае драки я ставлю на африканского ребёнка. Том обиженно пождал губы, сверля его взглядом. Но быстро махнул на это рукой, оттаял и переключился обратно на мороженое. Заказал третью порцию ещё одного нового вкуса. - Не отпустишь никакую пошлость по поводу того, как я ем? – поинтересовался Том, со вкусом обсасывая десерт с лесными ягодами. Странно, что Оскар до сих пор ничего такого не сказал. В прошлом он никогда не молчал, когда Том сунул в рот что-нибудь продолговатое, вне зависимости от того, в каких они были отношениях и насколько активную вели сексуальную жизнь. - Плюс один довод в пользу того, что из нас двоих ты более озабоченный, - Шулейман ухмыльнулся и нарисовал в воздухе упомянутый знак. – Я ни о чём таком и не думал. Шулейман наблюдал за Томом, но не то чтобы он поедал мороженое настолько эротично, чтобы штаны стали тесны. Скорее, это зрелище доставляло эстетическое наслаждение. Не оторваться. Мог бы часами смотреть, как Том по-детски непосредственно лакомится, пачкая лицо. А вот поцеловать в сладкие губы хотелось бы… После и всё остальное – избавить его от уродской униформы, в которой Том на удивление привлекательно смотрелся, и заставить кричать, целуя в выгнутое горло около кадыка. Прямо в машине, на откинутом до упора переднем кресле, но в этот раз не позволил бы Тому быть сверху, сам хотел быть над ним и полностью управлять процессом. Оскар облизнул губы. Его взгляд, раздевающий и трахающий, был более чем красноречив, и Том мысленно выдохнул. Нет, ему, конечно, не надо Оскар и его назойливое желание, но предположение, что тот его вдруг перестал хотеть, вызвало неприятные чувства. Пусть хочет. Да, приятно, когда тебя вожделеют. Главное, чтобы не трогал. Довольный своим наблюдением, Том отправил в рот кончик рожка и облизал пальцы. Руки перед едой он не мыл. Шулейману оставалось только вздохнуть – похоже, приручить Тома ко всем правилам гигиены невыполнимая миссия. Потому что история их совместного проживания с завидным постоянством прерывается, и Том за время разлуки дичает. Каждый новый вид мороженого оказывался вкуснее предыдущего. А последнее, лимонное с посыпкой, превзошло все ожидания и поразило вкусовые рецепторы. Каким мастерством нужно обладать, чтобы из однобокого вкуса лимона сделать такую многогранную прелесть, нежную и одновременно яркую, раскрывающуюся оттенками от тонкой кислинки до сухой вспышки сладости. Настоящий оргазм на языке. Всего Том съел четыре порции и всё-таки вернулся к работе, сытый, довольный и заряженный лёгкими калориями. - Оскар, как выглядит Терри? – спросил Том в начале шестого, подметая тротуар. Наверное, не стоило, но зародившийся интерес не отпускал. - Хочешь составить его портрет, чтобы знать, конкурент он тебе или нет? – идея Шулейману явно понравилась, по голосу слышно и по цепко сощурившимся глазам видно. - Просто любопытно, - ответил Том. – Я заходил к тебе на страницу, чтобы посмотреть на него, но фотографий его у тебя по-прежнему нет. Неудовлетворённый интерес имеет свойство быть настойчивым. - Терри очень светлый натуральный блондин, глаза карие. - Кареглазый блондин? – повторил за ним Том с презрительными нотками. Остановился и повернулся к Оскару. – Тебе не подходит блондин. - Не подходит? – Шулейман беззвучно усмехнулся. – Интересно, почему это? Том почувствовал злость. Наверное, на себя. Потому что какое ему дело? И, действительно, почему он решил, что блондины Оскару не подходят? - Потому что не подходит, - сказал Том. – Ты же считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам. Я тоже знаю. Тебе подходит русый, шатен, брюнет, но не блондин. - Не потому ли это, что Джерри был блондином? – с ухмылкой осведомился Шулейман, откровенно получая удовольствие от этого неожиданного разговора. - Причём тут Джерри? – Том мотнул головой и затем упёр руки в бока, грозно сведя брови. – Подожди… Ты что, выбрал партнёра похожего на Джерри? Точно, светлые волосы, карие глаза – это же Джерри! Даже имя созвучное! - Я бы с удовольствием посмотрел, куда приведёт полёт твоей мысли, но мне надоело ездить в автомастерскую, а что-то мне подсказывает, что через минуту ты перейдёшь от вербального негодования к физическому. Так что прерву тебя – Терри характером совсем не похож на Джерри. Мне оригинального Джерри хватило по горло, чтобы подбирать похожих, - в конце высказывания Шулейман усмехнулся. Несколько секунд Том сверлил его взглядом с подозрительным прищуром и кивнул: - Да, вряд ли бы ты стал выбирать себе партнёра типа Джерри. Тем более из того, что ты говорил о Терри, следует, что он скорее похож на меня. Но… почему блондин? Ты же не любишь блондинок и блондинов? - Ну, как бы я не выбирал. - В смысле? – лицо Тома приобрело недоумевающее выражение. - В прямом. Я его увидел и не смог пройти мимо. - Любовь с первого взгляда, значит? – Том фыркнул, взгляд его леденел на глазах. – Что ж, счастья вам и взаимопонимания, - он взялся за метлу. – Только не могу понять, чего ты в таком случае хочешь от меня? - Должен тебе кое в чём признаться, - вместо ответа сказал Оскар. – Я солгал. Твоё место свободно. Терри занимает другое место в моей жизни и как минимум в одном он не может тебя заменить. - Это неважно. В восемнадцать ноль-ноль закончилась смена, каких только на этой неделе будет ещё две. Том сложил рабочие инструменты, стянул с кистей перчатки, разминая пальцы, и вытер о штаны запаренные ладони. - Садись, подвезу, - сказал Оскар. Том повернулся к нему: - Нет. - Почему? – будто Шулейман не понимал причины отказа, он умел мастерски не понимать и не замечать, когда ему надо. – Отдохнёшь в удобном кресле, заодно охладишься, климат-контроль у меня хорошо работает. На самом деле, соблазнительное предложение. Жил Том далеко от рабочего места и каждый день после незатейливой, но всё же непростой физической работы тратил время и силы на дорогу домой. Он мешкал, смотрел то на машину, обещающую комфорт, то на Оскара в её окне. Хотелось согласиться, но… - Садись, - нетребовательно подтолкнул Оскар, видя, что в Томе поселились сомнения. - Это будет неправильно. Самое честное, что Том мог сказать. Неправильно ехать вместе, и таким тоном ответил, будто сам сожалел об этом непреодолимом препятствии, не позволяющем поехать вместе как друзья или знакомые, которое существовало лишь в его голове. - Какая разница, поедем мы вместе или встретимся около твоего дома? – здраво рассудил Шулейман и тонко надавил: - Пожалей хоть щенка, он устал за день на улице. Прими предложение и не выделывайся. Том взглянул на малыша, заснувшего у его левой ноги. Он действительно устал. Ну, раз щенку так будет лучше, и Оскар тоже об этом сказал, есть повод согласиться. Том занял переднее пассажирское кресло, устроив несопротивляющегося, не проснувшегося даже щенка на коленях, и пристегнулся. Открыл рот, но не успел ничего сказать, как Шулейман кивнул: - Это ничего не значит. Помню-помню, - он повернул руль и вклинился в активное вечернее движение. На протяжении пути Том молчал и смотрел на дорогу. Старался чувствовать, как приятно расслабляется спина и всё тело в удобнейшем кожаном кресле, а не думать о том, кто сидит от него по левую руку. Оскар тоже молчал, что усиливало напряжение, хотя, вроде бы, всё правильно – им не о чем говорить. Доехали быстро, даже слишком, похоже, немного выпал из реальности в своих раздумьях. Том зачем-то повернулся к Оскару, казалось, так надо, толкнуло совершить движение, прежде чем в голове появилось, что хочет сказать. А что хочет сказать? Поблагодарить за то, что довёз? Оскар тоже повернулся к нему. Как они оказались так близко? Том совершенно пропустил этот момент. Так близко, как будто верным остаётся только одно действие, иных вариантов нет. Скользя взглядом по лицу Оскара из-под чуть опущенных ресниц, Том медленно разомкнул губы. И спросил: - Тебе так нравятся кареглазые? - Тебя я тоже не выбирал, - ответил Шулейман. – Но да, нравятся. Однажды я смотрел на тебя и пришёл к мысли, что карие глаза самые красивые, и я по-прежнему так думаю. Он поднял руку и согнутыми пальцами коснулся виска Тома, цепляя растрёпанные прядки отросших волос. Сейчас Том точно не сбежит. Отстегнув ремень, Том вышел из машины, захлопнув за собой дверцу. Шулейман несколько удивлённо посмотрел на него через стекло. Эти игры в близко-далеко нереально заводили. Усмехнувшись сам себе, Оскар тоже покинул салон. Том ждал его у двери в подъезд и не пытался отговорить от визита. Зачем спорить, если Оскар сразу обозначил, что в квартиру они поднимутся вместе? Том сейчас и не возражал. Устал, да, дело в усталости, потому всё равно. Первым делом дома, не переодевшись, Том поднял щенка и понёс в ванную мыть лапы и пушистую попу от уличной пыли. Потом завернул его в полотенце и понёс в спальню, где на кровати уже сидел Оскар. Наклонил лицо к малышу и любовно смотрел в мордочку с блестящими, тоже направленными на него глазками, устроив щенка на сгибе локтя, у груди, как носят самых маленьких детей. Живописная и трогательная картина. Том даже чуть качал малыша, извиняясь за то, что разбудил – тот и сам уже просыпался, когда зашли в квартиру, но всё же. - Ты был бы хорошим отцом, - неожиданно сказал Шулейман. Том взглянул на него исподлобья удивлённо и одновременно серьёзно. Ответил: - Я не буду отцом. - Не зарекайся. Да они издеваются? Второй человек говорит ему это. - У меня нет детей, и я не занимаюсь сексом с женщинами, чтобы они у меня могли случайно появиться. Отцом я мог быть только с тобой, твоему ребёнку, но этого уже не будет, - перечислил Том. - Так что отцом я не буду и могу абсолютно оправданно зарекаться. Оно и к лучшему, поскольку мне не дано, к лучшему, что своих детей у меня не будет. - В тебе много нерастраченной любви и желания заботиться, ты не полностью вышел из детства, с удовольствием играешь и радуешься мелочам, - парировал Оскар. – Эти качества обещают успех на родительском поприще, по крайней мере, пока ребёнок не подрастёт. - Я не буду отцом, - повторил Том, как отрезал. Аккуратно подсушив щенку мокрые места, Том отпустил его на пол и, перекинув полотенце через плечо, сам пошёл в душ. Вернулся в спальню он в повязанном на бёдрах тёмно-карамельном полотенце, с влажными у лица и у шеи волосами. Почему-то не дёргался заранее и не пытался всё предусмотреть, не счёл нужным одеться за закрытой дверью ванной комнаты. Это вечер откровений, чего-то неуловимо нового. Но это вовсе не означало, что Том сдался и пришёл с намёком: «Сними с меня единственную вещь». Просто не противодействовал активно, в конце концов, это его квартира, он может вести себя здесь так, как хочет, и позволить себе выйти из ванной неодетым. Шулейман приподнялся на локте из лежачего положения: - Массаж? После работы, всё, как ты хотел. - Ты думаешь, я настолько идиот, чтобы дважды попасть в одну и ту же ловушку? – хмуро ответил Том. - Почему сразу ловушка? Всего лишь услуга, эксклюзивная, кстати. Торжественно обещаю не трогать тебя ниже пояса, даже если ты попросишь, - ухмыляясь, Оскар поднял правую ладонь. - Нет, - сказал Том твёрдо, но немного с опозданием. Отошёл к шкафу, открыл дверцы, выбирая свежий комплект одежды. Трусы Том надел под полотенцем и, не оборачиваясь, произнёс: - Ты можешь на меня не смотреть? - У тебя третий глаз на затылке открылся? – усмехнулся Шулейман. - Мне не нужно видеть, чтобы знать, что ты это делаешь. Том сдёрнул полотенце, надел футболку, затем штаны. Из-под кровати показался щенок с носком в зубах. Как он достал носок из шкафа – очередной вопрос. Том забрал носок, нырнул за малышом под кровать, куда тот вновь спрятался, и вытащил его. - Тебя нужно покормить, да? – спросил, поддерживая щенка ладонью под голову. Ответа, естественно, он не получил и отнёс малыша на кухню, где обновил воду в миске и положил корма. Подкрепившись и напившись, щенок принялся усердно скрести в попытке открыть дверцу одной из тумбочек, где хранились всякие бытовые принадлежности: ведро, губки для мытья посуды, средство для мытья пола с запахом лаванды и удобная складная швабра. На всякий случай моющее средство Том убрал наверх, поставил на подвесной шкафчик, затем отнёс малыша в гостиную и вновь вернулся в спальню, которую Шулейман не покидал. - Иди сюда, - сказал Оскар, коснувшись ладонью постели. – Раз отказался от массажа, хоть приляг. Выдержав паузу, он добавил: - Не бойся, я не кусаюсь, ты знаешь. Обещаю не трогать тебя. Просто полежим. Том мешкал с ответом, чем снова выдавал, что не настроен на категоричный отказ. Хотелось согласиться – просто полежать рядом, что в этом такого? Как с Эллис делал не раз. Только перед ним Оскар. Оскар, с которым рядом опасно, потому что искрит и парализует силу. Том живо представил, как ложится рядом, не касаясь, глядя в потолок. Но одно прикосновение, второе… Нет сомнений, что они будут. Может, Оскар снова предложит помять плечи или начнёт, не спросив. Скорее всего, Том согласится. Может, он сможет? Просто полежать с ним? Том несмело сделал шаг вперёд, к кровати, и отступил обратно, разрываемый противоречивыми желаниями. Вернее, желанием и долженствованием. Хотел согласиться и испытать судьбу. Должен отказаться, так правильнее и безопаснее. Потому что они не смогут. Искра, буря, безумие – Том знал наперёд, что Оскар коснётся, и он не скажет «нет». Но не хотел быть тем плохим человеком, который позволяет себе спать с тем, кто принадлежит другому, и знает, что занято, но закрывает на это глаза. Ныне в истории их трое, нельзя забывать. Надо помнить и сжимать кулаки. И хотел закрыть глаза и прыгнуть в темноту, наплевав на то, что кто-то где-то ждёт; что Оскар потом вернётся домой и поцелует Терри зацелованными им губами. Да ладно, врать себе уже бесполезно – его тянет к Оскару. И дело отнюдь не в сексе, а в том, что это – Оскар. Оскар, который выжидающе смотрит и терпеливо ждёт, и его внимательный взгляд горячит беса-искусителя на плече, который шепчет: «Тебе и так не попасть в рай, ты в него и не веришь. Что тебе терять? Не оглядывайся ни на что и делай то, чего хочешь». Желание свободы от Оскара утратило значение. Есть лишь этот миг, в котором должен решить: пасть низко и согласиться быть его любовником, или сказать «нет», пока ещё может. Свобода… Которой так хотел, которой достиг, но сейчас не чувствовал крыльев. Что есть свобода? Свобода – это не возможность уйти, а желание остаться. Вспомнил эти слова, что когда-то стали для него озарением и помогли понять, где живёт его сердце и куда стремится. В чём сейчас заключается его свобода? Совсем недавно искренне хотел уйти, оставить в прошлом их невероятную историю, а сейчас… Сейчас не знал, потерял ориентир. Готов был сказать «Да». Том сглотнул – неслышно для Оскара и слишком громко для себя. Облизнул губы. Он не хочет, не хочет… Но почему так хочется сдаться и хотя бы просто посмотреть, что из этого выйдет? Попробовать притвориться друзьями, которые могут лежать плечом к плечу. Поиграть со своим самообладанием, заведомо зная, что обречён. Махнуть рукой и не думать, чем чреват шаг навстречу. Том сделал выбор, неожиданный для себя. Отрицательно покачал головой. Нет. Он говорит – нет. Том закрыл дверцы шкафа, которые бросил открытыми, когда одевался. Обернулся к Оскару: - Сделать тебе кофе? - Не откажусь, - Шулейман сделал вид, что не был уверен тоже, что Том согласится. Подождёт ещё. - Только не в ту чашку, которая пепельница. - А ужинать? Будешь? Я приготовлю что-нибудь.