Голубь на подоконнике

Рихард не собирался лечиться и показывал это всеми возможными способами. Пока был привязан – он брыкался, пинался и матерился самыми жгучими словами. Но по законам клиники держать клиента связанным они имели право лишь 24 часа (демократия и права человека же!) и после освобождения из пут Цвен показал свой характер во всей красе. Персонал клиники с первого же дня испытал на себе то что испытывали остальные штайновцы на протяжении десяти лет. Рихард бросался на медсестёр, пытавшихся сделать ему укол, бил стены, долбился в дверь, ему приносили еду – он разбрасывал её вокруг, ему хотели поставить капельницу – он ломал штатив об стену и кулаками и матюками выгонял медсестру, за что неоднократно получал шокером под дых от охранника. Ночью по отделении разлетались эхом приглушенные стоны – сидя на кровати среди мусора и осколков Цвен плакал и умолял выпустить его отсюда. Его мучали ломки, приступы помешательства сознания, он даже попытался покончить с собой – пытался разбить голову об стену (это увидел дежуривший уже на круглосуточной основе охранник и предотвратил суицид, снова вонзив в тело Круспе электрический разряд). Пауль пытался несколько раз навестить друга – его не пускали. Ландерс пустив в ход всё своё обаяние и все свои финансы подкупил одну из медсестëр и узнал о «сладкой жизни», которую Рихард устроил всему персоналу. И Пауль пошёл ва-банк. Через подкупленную медсестру он передал Круспе записку, в которой предлагал сделку: Рихард вылечивается, избавляется от зависимости, а Пауль за это отдаст ему… себя. Прочитав записку, Рихард пришёл в ужас. Вот он бежал под ручку с наркотой от самого себя, бежал, бежал и прибежал к тому что друг готов бросить ему под ноги остатки своей чести лишь бы этот бег прекратить. До чего он дожил? На кого он стал похож? У него было всё что можно было пожелать: деньги, слава, верные и преданные друзья, ставшие его семьёй, дело всей жизни и горячо любимый человек. А теперь что есть у него? Тесная комната, похожая на тюремную камеру, страшная ломка, терзающая его тело и разум и записка от любимого человека,приносящего себя в жертву ему – бывшему музыканту, бывшей легенде, бывшему человеку… Серая стена со следами кулаков встретила затылок Рихарда могильным холодом. Прислонившись Цвен задрал голову, уставившись на люстру. Из глаз посыпались крупные слёзы – чистые, нетронутые ломкой… Ровно в семь утра дверь его палаты-темницы отворились, крадучись, боязливо вползли две медсестры с капельницей и охранник с шокером наготове. Ожидая очередную истерику они крайне удивились тому что пациент номер 666 спокойно сидит на постели. Завидев капельницы, Рихард послушно подставил обалдевшим сестричкам руку: - Давайте делайте что надо, мне лечиться надо. – и добавил с лëгкостью, от которой даже сам удивился: - Я на всё согласен. * Рихард ошибся, назвав это место «психушкой». Это был больше психологический центр помощи наркозависимым с элементами санатория, профилактория и центра принятия. Проведя ещё несколько дней в «сушилке» и показав что он готов на лечение, его перевели из одиночной палаты в обычную палату на четырёх человек и объяснили что его ждёт. Лечение в клинике состояло из двенадцати фаз и по продолжительности могло занять несколько лет, смотря как остро Рихард войдёт в начало лечения и как продолжит. Цвен молчал и согласно кивал. Он готов на всё, ему есть для чего лечиться. Первая фаза состояла в основном из детоксикации организма и выведения из него всего дерьма. Рихард теперь постоянно чувствовал себя простуженным, его сковывала слабость, он не мог даже встать с кровати. Ночами он выл, вгрызаясь зубами подушку, чтобы не разбудить соседей по палате. А утром собрав силы вставал – и шёл, почти что полз на процедуры. Он молил, он посылал мольбы прям туда, наверх, где, очевидно, кто-то всё же есть, и есть шанс что он услышит мольбы одинокого наркомана. Как только из организма Круспе начал выходить наркотик ему стало легче. Невероятное ощущение: проснуться и понять что его не сворачивает в узел ломка. Врачи клиники, включая главврача доктора Ханса Зильбермана были поражены стойкостью и силой духа пациента номер 666 – Свена Хирше (так Рихарда со слов Тилля записали в картотеку). После детокса Рихард он же Свен перешёл в группу психологической помощи. На первое занятие по психологической помощи Рихард-Свен шёл с боязнью и недоверием. «Если будут промывать мозги, - думал он, - или начнут лить херню про Бога, то съебусь сразу же». В группе, помимо него, было ещё трое женщин и пять мужчин и у всех были одинаково печальные глаза и жëлтые лица. Куратор группы Эльза Хинц была миловидной женщиной за сорок с таким большим бюстом, будто она готовилась к роли кормилицы. Войдя в кабинет Рихард невольно уставился на её массивную грудь и налетел на стул. Извинившись, он тихо сел на стул и заткнулся. Фрау Хинц начала занятие, которое она ласково назвала «уроком» со знакомства с новыми участниками. Вместе с Рихардом их было трое. Первой была худая, почти похожая на скелет девушка Питч, которая призналась что начала употреблять наркотики в четырнадцать лет чтобы заглушить боль – её тогда в первый раз изнасиловал собственный отец. В шестнадцать лет она забеременела, сделала подпольный аборт и после этого начала принимать наркотики ещё больше, ещё чаще. Излечиться она решила после перенесённого микро-инсульта. Во время рассказа она плакала, плакала фрау Хинц, плакали все и даже Рихард пустил слезу. Второго участника звали Генрик. Он впервые попробовал наркотики в пятнадцать лет «на спор» и с тех пор не может остановиться. Стоп-фактором для него стала новость что его бывшая девушка родила ребёнка – его сына. Рассказывая свою покаянные историю Генрик тряс над головой фотографией круглощёкого малыша – его сына. Именно ребёнок заставил парня пересмотреть отношение на свою жизнь и зависимость. Слушая рассказ Генрика Рихард провалился в свои мысли. Вот люди начали употреблять от безысходности и нашли в себе силы и стремление это прекратить. А почему он начал употреблять? А какой стимул у него прекратить употреблять? Ради себя? Уж точно нет. Вот употреблять он начал ради себя, разрушил свою жизнь он тоже ради себя, но лечиться ради себя…о, нет! Он же не враг сам себе! Но ради чего? Ради Пауля? Ради отношений которых в принципе не будет? Ради группы? Вот о них то он вообще не думает – ни раньше ни сейчас. И Рихарду стало впервые по-настоящему стыдно за себя. Из раздумий его вывела лёгкая тряска по колену. - Твоя очередь, - прошептал Генрик. Несколько пар глаз внимательно смотрели на него. Разум накрыл секундная вспышка памяти. Деревянная сцена. Двадцать человек в зале. Они выходят на сцену. Все внимательно смотрят на них. Тилль берёт микрофон. Тряхнул головой, встал, спрятал вмиг вспотевшие ладони за спину: - Меня зовут Ри…Свен Хирше. Я из Берлина… - Пауза, язык словно приклеился к нёбу. – Что ещё говорить? – обратился к фрау Хинц. - Когда ты начал употреблять? - Больше года назад. - Что тебя заставило пристраститься к наркотикам? Рихард глубоко вдохнул и глубоко выдохнул. На секунду в блестящем воздухе в зале среди витиеватых теней мелькнул облик Пауля. - Потому что я урод, - выпалил Рихард тоном которым сообщают доказанную теорему. Эти слова очень удивили всех, даже Питч перестала хныкать. Фрау Хинц подняла брови, почесала переносицу. - Поясни, пожалуйста, что ты имеешь ввиду. - Пояснить? Да, пожалуйста. - Рихард перекатился с пятки на носок, выставил вперед левую ногу и заговорил голосом чтеца-декламатора. – У меня было всё.У меня было дело всей жизни, которое я создал, которому отдавал всего себя. У меня были друзья, с которыми мы делали это самое дело и добились всё-таки успехов, надо сказать. У меня были деньги, да я не был олигархом с золотой сральней, но на сигареты, пивко и шлюх хватало. И у меня был любимый человек, которого я любил. Да, это было не взаимно, но это было и это меня вдохновляло. А потом я захотел чтобы всё это исчезло. И кокс мне помог всего лишиться. Я потерял дело всей жизни, друзей, я спустил всё деньги на наркоту и самое страшное- моя любовь теперь меня ненавидит. Настолько сильно что упекла меня сюда, чтобы я перестал портить ему…ей жизнь. Всё похерил, абсолютно всё! И кто я после этого? Урод, конечно же! Я всю свою жизнь шёл к успеху, к вершине, а пришёл…на самое дно. Вот. Замолчав он тихо сел на своё место. Какое-то время молчал он, молчали все. Такое эмоциональное откровение без какой-либо жалости к себе все слышали впервые. - Спасибо, Свен, - первой заговорила фрау Хинц, - надеюсь ты сможешь ещё вернуть то что потерял. Рихард-Свен покорно качнул головой. Хотелось бы верить… …Апостол эгоцентризма, который возвёл в абсолют собственное мнение, тем не менее он искренне полюбил занятия по групповой терапии у фрау Хинц, на которых они делились своей болью, переживаниями и сами себя исцеляли. После своего признания Рихарду стало легче, он не мог описать словами своё состояние, но чувствовалось ему будто второе дыхание ещё не открылось, но первым уже дышится легко, он больше не задыхается собственной болью и жалостью к самому себе. На занятиях он сравнил своё состояние с открытой раной: он сам себя разорвал, а потом сам себе сделал грубое прижигание раной. Сначала было нестерпимо больно, но потом полегчало… Помимо терапии, аффирмаций и простого человеческого общения почти бывшие наркоманы ещё занимались спортом, участвовали в кружках рисования, пения и музыки. В кабинете музыкальной медиации лежали музыкальные инструменты – флейта, скрипка, аккордеон и бубен, стояло старое пианино. Увидев инструменты у Круспе загорелись глаза, он спросил у учительницы музыки фрау Дороти про гитару, но та лишь сокрушенно потрясла своими двумя подбородками, гитару в состоянии ломки разбил недавний обитатель лечебницы. - Жаль… На занятиях по музыке пока все музицировали или пытались это делать Круспе печально листал книгу о Моцарте и невольно остановил взгляд на своих руках. Удивительное дело! Его ладони были абсолютно без мозолей от гитары – даже самые грубые заскорузлые и давнешние мозоли зажили. Ладони без мозолей как у музыканта, зато жёлтые с трещинами как у наркомана… После ужина получив свою пайку поддерживающих лекарств Рихард печально топал в сторону своей палаты. Мимо него шустрыми мышками проносились милые медсёстры, но он шёл опустив голову. Некоторых из сестричек он помнил, это на них он кидался с кулаками в первые дни своего пребывания в центре. Стыдно. Сев на свою койку Рихард снова начал себя мысленно бичевать. «Да, Цвен, докатился. Всё было! Квартира одна, квартира вторая, деньги, машина…группа. Сам у себя ты был! Пауль был.А теперь осталось только это – железная койка, кружка, чашка и ложка. Ах, да ещё и блокнот». Синий блокнот ему дала фрау Хинц. «Записывай сюда всё свои положительные мысли», сказала она. Прошла неделя – блокнот всё ещё пуст. Ночью его, правда, посетила одна положительная мысль, во время ночной ломки. Мысль о том чтобы положить себя на пол и чиркнуть ножом по запястьям. Но – страшно. Утром Рихард шёл с завтрака на зарядку, но его остановил сосед по палате Саймон: - Свен, к тебе там посетитель пришёл. В курилке ждёт. - Спасибо. Тысяча мыслей пронеслась в голове пока он почти летел в сторону курилки. В тесной комнатке с крошечным зарешётчатым окошечком сидел задумчивый Пауль. Сердце скукожилось и забилось в сто раз сильнее. - Поль!? Ландерс очнулся от размышлений и встал на ноги. Рихард увидел в его глазах смесь удивления и радости. - Рихард!! Они обнимались пока Круспе не понял что объятия перестают быть чисто дружескими. С неохотой он разжал руки. Не зная как начать диалог Рихард предложил другу сесть. Они сели на жёсткую лавку и…замолчали. Пауль бегло осмотрел Круспе – волосы сальные, в колтунах, ногти грязные, щетина, но глаза… это снова были глаза человека, а не животного, погрязшего по уши «в снегу». Молчание затягивалось и надо было уже что-то говорить. - Как поживаешь? – спросил Пауль первым. Круспе качнул плечами и поправил задравшийся на коленке край халата. - Нормально. Вот…лечусь. И снова оба притихли, разговор не получался. Пауль сто раз прорепетировал свою речь дома перед зеркалом и пятьдесят раз повторил её про себя пока добирался до клиники. А Рихард ничего не готовил, ему было страшно стыдно даже поднять взгляд на дорогого ему человека, не то что заговорить с ним. - Я вижу, - тихий шелест Пауля снова пресёк минуту молчания между ними, - ты принял мои условия. - Какие усло… А! Ты про это…- Рихард вспомнил записку от Ландерса. Она до сих пор лежит где-то у него в тумбочке. Пауль замер в каменном напряжении, глядя не моргая на друга. Рихард потёр вспотевшие ладони. Молчание уже становилось невыносимым, но каждое слово сейчас могло разрушить их отношения, и без того висящие на тоненькой ниточкой. Рихард перекатил из левой щеки в правую воздух вместе с приготовленными словами. Говори, же. Ну! - Нет. - Что? - Нет никаких условий между нами. Нет и не может быть. – слова ударились о стену курилки и рассыпались под ноги Паулю. - Но… - И никаких «но». Хайко не верил своим ушам и глазам. Рихард! Тот самый Рихард который не терпит ничьё мнение кроме своего и за собой всегда оставляет последнее слово. Тот Рихард которого ненавидит группа. Тот Рихард которого любит он. - Я знаю что ты меня не любишь и я это понимаю и принимаю. Я, если честно, сам себя то же не люблю. Ненавижу себя. Ты не представляешь какое это херовое чувство, когда жить тошно, а сдохнуть страшно. Но именно до этого состояния я и дошёл. И лечусь я для себя и только для себя. Пауль собрался с силами и опустил холодную ладонь на сгорбленную спину друга. Если бы он только знал какой шторм творится в душе Пауля! - Рихард. Всё будет хорошо. Круспе поднял глаза на товарища. В них тоже бушевало цунами в десять баллов. На сухих губах расцвела искренняя улыбка. - Конечно будет. Можно я тебя обниму? - Можно. Теперь они обнимались не боясь что объятия прекратят быть «дружескими» и станут «пидорскими». Всё это неважно. Всё будет хорошо. Так Пауль сказал. Тёплый почти интимный момент прервалась просунувшаяся в дверь курилки голова молодого отца-торчка Генрика. - Хирше! Обнимающиеся мужчины от испуга аж подскочили на лавке как ошпаренные. - Чего тебе? – рявкнул Круспе. – Я занят. - Это я вижу, - хмыкнул Генрик, - просто хотел сказать что через пять минут арт-медиация. Идёшь? - Иду. Всё, сгинь. Голова исчезла, вежливо закрыв прозрачную дверь. - Арт-медиация? – удивился Ландерс. – Это чё за зверь такой? Медитация какая-то? - Типо того. Мы рисуем и от этого балдеем. Помогает не думать о том что через час тебя скрутит ломка. - Ужас. - Ужас, да. Я сам в себя впустил этот ужас, а теперь не могу его изгнать из себя. Говорят что он до конца не уходит из души. Даже абсолютно чистый человек носит в себе частицу этого кошмара… Ладно, мне пора. Рихард понял что они прощаются на довольно трагичной ноте и прикусил сам себя за язык. - Подожди! – Пауль вытащил из под лавки свою спортивную сумку, стал в ней копаться, выкладывать на лавку пакеты и бумажные коробочки. – Я тут тебе поесть привёз. Тут рыба, мясо, я горшочек запёк, сал… - Нельзя еду принимать. - Почему? - Ну нельзя. Вдруг в еде наркоту прячешь. - Ладно. – Пауль совсем скис и с грустной миной начал складывать еду обратно в сумку. Зря только проснулся в пять утра и полдня потратил на готовку. Видя что друг вконец посерел Рихард взял наобум маленькую коробочку. - Ладно. Возьму вот это, чтобы ты не кислячил. - Это салатик. - Окей, возьму салатик. На прощание Пауль ещё раз его обнял, затем взвалил сумку на плечо и понуро почапал к выходу. Рихард долго смотрел ему вслед. На следующий день Пауль снова приехал. Рихарду сообщили о госте когда он, потный и обессиленный, полз в свою палату после урока физкультуры. Он не дошёл несколько шагов до палаты, развернулся и побежал в курилку, забыв про усталость и ноющие абсолютно все мышцы. Эта встреча прошла более проще и легче, чем накануне. Они вдоволь наобнимались, Рихард бросил пару пошленьких шуток про свою мокрую спортивную майку. Ландерс искренне смеялся, сидя близко, очень близко от Круспе. Пауль привёз ему чистые вещи и постельное бельё…и кое-что ещё. - Мне кажется, - игриво мурлыкнул Ландерс, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой, - она очень по тебе соскучилась. А ты соскучился по ней. - По ком? Пауль молча вытолкнул ногой из-под лавки кофр с гитарой. - Моя крошка!!! Цвен обнимал свою любимицу как обнимает мать своего ребёнка, как обнимает жених невесту и как обнимает алкаш с похмелтя бутылку водки. Пауль чуть не заревел от умиления. - Ты починил её! – Рихард был на седьмом небе от счастья и впервые за год оказался там без помощи кокаина. Гладкие подушечки его пальцев соприкоснулись со струнами, прошлись по ним, касались нежно и даже слегка боязливо. - Это не я, - Ландерс потупил глазки и пошаркал ножкой по полу, - это Олли. - Олли? - Да. Я уговорил его починить и настроить твою…как там говорят в Америке. Твою бэйби. - Я не знал что Олли наш такое умеет. Честно говоря он уже и забыл когда в последний раз думал о своих недодрузьях-переколлегах. Но окажись сейчас Ридель рядом – обнял бы его так чтобы хрустнули все кости в двухметровом теле басиста… - Я ещё приеду, - пообещал Пауль, когда они прощались; Круспе вновь позвали, но теперь уже на обед. - Я буду ждать. И чтобы у их встречи был закономерный финал, Пауль встал на цыпочки и невинно клюнул его губами в щёку. И тут же, засмущавшись, быстрым шагом устремился к выходу. С кофром в одной руке и коробочкой с салатом в другой Рихард снова проводил его взглядом. На следующий день он не шёл, а бежал так, что вспенивались штаны и чуть не лопалась резинка на трусах, на урок музыкальной терапии. Фрау Дороти, видя нетерпение своего подопечного, позволила ему выйти на импровизированную сцену (стул на ковре в центре зала) и исполнить что-нибудь. Рихард вышел в середину вместе с гитарой (вчера врачи и охранники внимательно осмотрели его «крошку» - вдруг там есть закладка), сел на стул, молча помолился рок-н-ролльным богам чтобы он вспомнил все переборы и заиграл. И запел:

Komm in mein Boot Ein Sturm kommt auf Und es wird Nacht Wo willst du hin So ganz allein Treibst du davon Wer hält deine Hand Wenn es dich Nach unten zieht.

И снова в чистый, не забитый наркотой разум лезли воспоминания. Ночь. Дорога. Старый пикап. Шнапс. Много шнапса. Они вшестером несутся по трассе без фар и тормозов, все в дупло пьяные и орут собственную песню «Seemann» так что слышит вся округа. -Die Zeit steht still und es wird Herbst, - пищит пьяный Пауль над ухом Рихарда. Тот подпевает. А как упоительно они потом блевали. Весь пикап заговнили выблеванным шнапсом. Особенно сильно выворачивало Тилля. А после групповой тошниловки всех почему-то пробило на дикий ржач. Это была их жизнь. Настоящая жизнь. Настоящее счастье. Только конец песни вырвал его из далеких воспоминаний. В комнате пару секунд стояла глубокая тишина, прежде чем воздух затрясся от аплодисментов, Генрик, сунув два пальца в рот, одобрительно засвистел. Рихард остолбенело хлопал глазками так быстро как только мог – чтобы не дать потечь слезе. - Спасибо, Свен, - сказала Фрау Дороти, - очень красивая песня. Твоя? Круспе замялся, зачем-то посмотрел на гриф гитары, затем на колки, перевёл взгляд на струны. - Н-нет, - прошелестел он, - это группа…Раммштайн. - Фьююить! – присвистнул Норберт (наркоман со стажем в тридцать лет, сухим лицом и оазисом из трёх волос на голове). – А я думал что они только про сиськи и мертвяков поют. - Я был когда-то на их концерте, - вставил Генрик невзначай, - хорошо жгут, но репертуарчик, правда…не фонтан. Вся группа по реабилитации загалдела, обсуждая его группу, а Рихард, втянув голову в плечи по самый нос хотел раствориться в воздухе. Его не пугала мысль что его узнают…до этого момента. Фрау Дороти прервала галдёж и велела всем взять листы с текстами и встать кучненько к роялю. Рихард на негнущихся ногах вернулся на своё место… После занятия, возвратившись к своей койке, Рихард-Свен достал из тумбочки блокнот от фрау Хинц, открыл его и на первой же страницы написал большими буквами: I'M STILL ALIVE!!! Затем он спрятал гитару под кроватью, лёг на подушку и уснул. Начиналась его другая, чистая жизнь