Голубь на подоконнике

Но всё, что я увидел в клетке твоей квартиры — Маленькую смелую птицу с ясными, как небо, глазами; Сидящую на подоконнике с гордо сомкнутым клювом И ждущую с нетерпеньем любого попутного ветра.

©Илья Кормильцев

- Не смотри! - Да не смотрю я! - Нет, нет, ты подглядываешь! - Не подглядываю! - Стой. Замри. Щас, секундочку. Пауля распирало любопытство, что задумал его любимый? Мало того что поднял его с постели ни свет ни заря, заставил одеться, так ещё и потребовал закрыть глаза и вывел его на улицу, держа крепко за руку. Пауль был готов к любому сюрпризу, даже к плохому, но надеялся всё же на сюрприз хороший. Рихард выждал театральную паузу, насладился тем как его малыш исходится от ожидания и с радостью и гордостью громко объявил: - Открывай! Сюрприз! Пауль не верим своим глазам. Перед ним стоял его автомобиль, каким он был до того как его угнал Рихард, совершил свою триповую поездку в вегетативном состоянии с опасным финишем в теплицу Лоренца. Да, это точно был его автомобиль, только сильно пахнущий свежей краской и заводом. Ландерс стоял обомлев, Рихард наслаждался реакцией возлюбленного. Шок прошёл, пришла вселенская радость. В экстазе Пауль растянулся на капоте тачки, подвывая от восторга. Что ещё нужно для счастья взрослому состоятельному мужику!? Затем были слёзы счастья, поцелуи, благодарности, но когда восторг от подарка схлынул и мозг снова заработал рационально Пауль задал вполне закономерный вопрос: - Риш, а где ты деньги нашёл? Эта крошка стоит дорого. Круспе напустил загадочного тумана: - Малыш, не своди всё к бабкам. Скажем так, у меня есть возможность тебя порадовать и я ею пользуюсь. Я виноват и я исправляюсь. У Пауля кольнуло в груди. Неприятно, больно, чувство которое он хотел бы забыть. Чувство страха за любимого человека, только он начал выдавливать из себя, прогонять ощущение каково это – бояться за него, только стал отогреваться его любовью, но нет, не зажило, всё ещё болит, где-то там, где учащается стук в грудную клетку при виде Рихарда. На следующий день Цвен уже не в качестве извинительного презента, а в качестве маленькой радости для большого мастера гитарного искусства подарил Паулю новую педаль, спустя ещё день вручил ему новые часы, а затем объявил что начинает капитальный ремонт в своей берлинской квартире. Раз уж они решили жить вместе как пара, то проворачивать это дельце можно не только в доме Ландерса вдалеке от всех, но и в его квартире в центре города. Пауль терзался мрачными мыслями и догадками и после новости о ремонте взял любовника за грудки. - Откуда у тебя деньги, отвечай! Ты что…опять? От тона, каким Хайко произнёс слово «опять» у Рихарда где-то в глотке встал ком заготовленных отмазок. Тон, с каким Пауль произнёс это слово, простое слово, с очень тяжёлым смыслом, не был похож на обычный тон Пауля. Это слово слетело с дрожащих губ как камень: глухо ухнуло об пол, отдаваясь в ушах эхом похоронного марша. - Нет малыш, - прошептал почти не размыкая губ Рихард и громко сглотнул – проглотил собственные отмазы для любимого, - я не…не «опять». Я просто продал свою хату в Нью-Йорке. Отсюда и деньги. Не переживай, я не…не «опять». Ему и самому стало жутко от этого слова «опять», ставшее зловещим синонимом его прошлой жизни. - Что? Зачем? – обомлел Пауль. - А на кой она мне? – передёрнул плечами Цвен. - Но, Риш, а как же твоя мечта? Америка, Парадиз… - Парадиз, - хмыкнул Рихард, крепко обняв возлюбленного, - я в этом Парадизе почти сдох и если бы не ты… Пауль в тёплых руках обмяк, боль в сердце исчезла, но отчего-то стало щипать в глазах и ноги словно пухом набились. Но Ландерс есть Ландерс и он решил включить скромного: - Это не прям уж только моя заслуга. Это сделали мы с парнями. Шнайдер дал наводку на Флаке, Крис дал твой адрес в NY и отбивался от журнашлюшек, Тилль отвёз тебя на лечение, Олли починил твою гитару. Это сделали мы вместе. Ты нам нужен. Ты мне нужен. Это уже был даже не намёк, это были слова, сказанные прямым текстом. И Рихард их понял. Он осознавал что дальше тянуть некуда – он должен встретиться с ребятами и решить проблему их взаимоотношений. Начинался серьёзный период в группе- период репетиций, изучения нового материала, интенсивной работы на базе, в коллективе и в головах. После этого – сразу выпуск альбома и тур. Так решили они все вместе, так они и живут. В этот период им надо быть всем вместе, настроенными на работу, серьёзными, а также живыми, адекватными и самое главное – трезвыми. Это была непосильная задача для большей части коллектива Раммштайн, а куда деваться… Рихард немало поломал свою исцеленную обновленную голову над тем как ему появиться перед взором коллег. Быть тихой кающийся Магдалиной не получится – только не для Круспе, быть равнодушным к согруппникам сухим педантом тоже не пойдёт – Пауль не одобрит, весь мозг ему вынесет. И Рихард, после серьёзного мозгового штурма, пришёл к гениальному выводу – в общении с коллегами ему надо быть самим собой. Но не тем самим собой, который пиздится с Тиллем и вышвыривает Олли из окна, а тем самим собой который будет вести себя в соответствии с ситуацией. Примут они его мирно – он будет вести себя дружелюбно, а если захотят скандал и драку – будет им скандал и драка. Придя к такому выводу Рихард даже повеселел. Потушив сигарету он закрыл окно и вернулся в постель. Пауль лежал на подушке и листал «Бильд» - газету которая знает о них столько сколько не знают и они сами. - Таблетки! – скомандовал Ландерс когда любовник стал к нему клеиться в ожидании ласки. - Таблетки…- повторил Рихард уныло…- Щас… Таблетки стояли послушной батареей на каминной полке. Антибиотики, какие-то витамины, снова антибиотики, антибиотики после антибиотиков, витамины для усвоения витаминов, антидепрессанты, много антидепрессантов… Он всё никак не мог запомнить порядок с каким надо ему принимать эти многочисленные лечебные «колёса» и поэтому постоянно спрашивал Пауля, тот уже выучил каждый препарат. Рихард выпил одну таблетку аскорбиновой кислоты, комплекс витаминов B и C и капсулу «Уролесана» чтобы ночью снова бежать в туалет, на ходу стягивая трусы. - Гель не забудь, - подал голос Пауль. Ах, да, гель! Волшебный гель со вкусом плесени чтобы естественные процессы были регулярными. Наркотой Цвен убил себе и кишечник, а этот чудо-гель должен его восстановить, даже если процесс восстановления происходит не в то время, не в том месте и сопровождается не теми звуками… Рядом с той половиной кровати, где спит Рихард Пауль заведомо поставил бутылку воды (если у Круспе случится приступ паники) и бутылку водки (если у Круспе случится сильный приступ паники), а также рядом с ним постоянно находились бумажные полотенца для чрезмерного потоотделения, ингалятор, если он ночью начнет задыхаться от недостатка воздуха, снотворные капли, которые Паулю из своей коллекции подарил Флаке, ну и в случае сильнейшего ночного кошмара у кровати стоял чехол с гитарой. Рихард чувствовал себя дряблым полудохлым мешком с костями, который тщетно надеется вернуть себе человеческий вид и если б не Пауль, он бы точно рухнул в депрессию и махнул бы на себя рукой. Доктор Зильберман на своих аутотренингах говорил что первая победа наркомана над зависимостью – это когда у него есть ради чего бороться. И у Рихарда есть. То ради чего он борется сейчас лежит рядом с ним и сопит ему в плечо. А Круспе слушает это сопение и смотрит в тёмный потолок, спать он боится, ведь снова ему приснится ломка. Ломку во сне он начал видеть сразу же как только они стали с Хайко жить вместе. В борьбе между Цвеном и его разумом, второй вечно подкладывал своему хозяину какую-то свинью, стоило тому только стабилизировать свой мозг и направить его вперёд, к жизни. Если раньше Рихарду снились горы кокаина, то теперь он видел во сне те ощущения, которые испытывал не получая желанную дозу. Это ощущение как он горит каждой клеточкой тела в невидимом огне в сновидении материализовалось в сполохи и искры и Рихард снова ощущал каждой косточкой, каждой мышцей как его сворачивает от боли, как он горит заживо. Непокорный разум всё ещё хотел вернуть его назад, к прошлому. Опять. Нет, это не белый кайф, это белый ад и все круги и дорожки этого ада Рихард прочувствовал на себе. Он не помнил как уснул, но помнил как проснулся от ощущения что его голова сейчас взорвётся. Вскочил на постели и уже по привычке грызанул себя за ладонь – не закричать, не закричать, не закричать… Только бы не разбудить Пауля! Дрожа всем телом то ли от страха, то ли от холода Цвен встал и на цыпочках шмыганул на кухню. Там он быстро – в два затяга- выкурил сигарету. Жаль что у его головы нет рук – она бы задушила этот мозг, издевающийся над ним. Этот больной, гнилой, смердящий, проклятый мозг. От представления как голова душит своё содержимое Рихарду стало даже смешно. Он покурил ещё, немного побродил по кухне, сходил в туалет (чудо-гель работал как надо!) и вернулся в постель. Пауль спал как младенец. Рихард крепко обнял своё сопящее счастье и закрыл глаза. Снова в бой со своим разумом… - Риш, вставай!..- Ландерс тормошил возлюбленного который уснул как-то слишком крепко. – Вот же жопа ленивая, вставай!! - Уже встал, - пробурчал Круспе не открывая глаз, - загляни под одеяло и убедишься. - Иди ты, озабоченный, - хмыкнул Хайко, - ночи тебе мало было? Подъём! Нам пора. Рихард всё же урвал у своего мозга три часа сна; эта ночь осталась за ним, но тут как на зло будильник. Пора вставать, пора ехать к группе. Поняв что сегодня он встретится со своими бывшими друзьями, но всё ещё действующими коллегами Рихард захотел в Америку. Или в рехаб. А лучше всего – на Луну. Но только не в их штаб-квартиру на прогон. И нет, Тилля он не боялся. Они немного сдружились заново пока Рихард писал гитары для альбома. Там ждал кое-кто похуже Тилля. Там его ждал Шнайдер. Рихард собирался медленно, по несколько раз перешнуровывал шнурки на кроссовках и теребил молнию на куртке. Пауль носился торпедой вокруг него, собирал его лекарства, воду, сигареты. - Шапку не забудь! – сказал Пауль. - Да-а, - протянул Рихард с обречённостью приговорённого и нахлобучил на голову шапку. Всю дорогу до штаб-квартиры группы Цвен терзался сомнениями, тут же собирал волю в кулак, тут же готов был чуть ли не выпрыгнуть из машины на полном ходу и сразу ощущал удивительный пофигизм. Такая ядрёная смесь эмоций не давала покоя. - Малыш, - попросил Круспе когда они подъехали к месту дислокации группы, - если этот гондон начнёт меня пиздить, прошу, не вмешивайся. Не хочу чтобы ты пострадал. Окей? Ландер фыркнул через нос, но ничего не ответил. В штабе Раммштайн всё было по старому. Облезлые стены с фотографиями, награды за третий альбом в слоях пыли, словно в шубах, инструменты, диваны, фикусы в горшках, рояль, микрофон, две гитары, бас, синтезатор Флаке, барабанная установка и мини-пульт. Маленькое логово группы посреди большого города. Пауль на входе представил Рихарду из нового звукача Макса, который робел и дрожал от осознания какому коллективу он должен выстроить звук. - Все пьют чай в комнате отдыха, - сообщил Макс, внимательно рассмотрев Рихарда, с интересом ища в нём признаки наркомана. Мужчины прошли в комнату отдыха и с каждым шагом Цвену всё сильнее хотелось развернуться и дать стрекоча, но он покорно шёл за припрыгивающим на каждом шаге Паулем. Ландерс толкнул дверь и вошёл в комнату отдыха. - А вот и мы! – радостно воскликнул он. - Привет! – на продавленных диванах сидели Кристиан и Оливер, они и поприветствовали товарищей. - Всем привет, - Рихард чуть махнул рукой и быстро просканировал товарищей – оба выглядели вполне дружелюбно. - А где Шнай? – спросил Пауль присаживаясь рядом с Лоренцем и пододвигая к себе чашку с ароматным кофе, сваренным Риделем. - За пивом побежал, - ответил Олли и чуть сдвинулся в сторону, - Рих, садись. Круспе послушно устроился рядом с басистом. Мирное чаепитие началось. Неубиваемая традиция группы – репетиция всегда начинается с чая, потом она продолжится с пивом, заполируется шнапсом и закончится водкой и массовой обрыгаловкой. Во всяком случае, так было до того как Рихард начал употреблять, его зависимость сильно ударила и по традициям Раммштайн, которые они все вместе выпестовали совместными силами. Пауль пил чай и болтал всякую ерунду, Олли и Флаке внимали ему с послушным благоговением и внешне все выглядело хорошо и благопристойно. Но Цвен знал – это ненадолго. Дверь снова отворилась. - Фух, купил… Так, ну и чем мы обязаны такому визиту? – этот трезубец с порога полетел прямиком в Круспе. В проёме двери стоял Шнайдер с пакетом пива. Теперь самое главное – держать себя в руках. Не получив ответ на свой первый риторический вопрос Кристоф тут же влёт задал второй: - Кто пустил этого обдолбыша? - Ой, уймись, а! – тут же на защиту «обдолбыша» грудью встал Пауль. – Он вылечился. - О, да, - ударник прошёл в комнату и со звоном поставил пакет с блаженным напитком на стол где шло чаепитие по-английски, - «уймись, Шнайдер», «заткнись, Шнайдер». Он хороший, я – гондон. От того что ему промыли мозги в психушке он не стал хорошим. И вообще, - Кристоф резко повернулся к тому кого песочил, - бывших нариков не бывает. Моё мнение. Рихард держался, но кулак уже сжался. Он и сам чувствовал что Шнайдер хуесосит его без огня, без задора, а скорее, по привычке и даже нормально обматерить его не смог. - Хорошо, - тихо сказал Рихард, затягиваясь, - это твоё мнение. Такая реакция удивила Кристофа, который, видимо уже настроился на скандал. Он хотел сказать что-то ещё, но проглотил собственные слова и, достав из пакета бутылку пива демонстративно сел к Флаке, ища у того поддержки. Но Кристиан, которому уже порядком надоела эта канитель с наркотиками, журналистами, ссорами, драками и выяснениями кто прав, а кто гондон, молча встал и вышел. - Довели, - хмыкнул ему в спину Олли и обратился к Шнайдеру. – Чего ты взъелся сразу? Кристоф пробурчал что-то нечленораздельное. Пауль с видом победителя глянул на него и на своего Рихарда. Вся четвёрка, прихватив хмельной напиток, отправилась к инструментам. Кристиан настраивал компьютер, рядом с ним крутился деловой Макс. Пауль взял свою гитару и устроился на пуфике, Рихард со своим инструментом сел рядом. И вдруг ощутил прилив странного, глупого счастья, которое бывает разве что у детей при виде разных мелочей, вроде детской площадки или новой игрушки, когда их души ещё не столкнулись с болью, одиночеством и страхом самого себя. В ожидании Тилля все решили начать с лёгкой версии «Du hast». Никогда ещё игра на студийной гитаре не приносила Цвену такого наслаждения. Это было даже круче секса – чувствовать как скользят руки по странам и ощущать что инструмент ему подчиняется, как вдвоём они рождают звуки, вместе с другими, сплетающиеся в песню. В песню которую они создали, будучи единым организмом, одним коллективом, одной семьёй… На середине песни их прервал влетевший в комнату…Тилль. - Не дождались меня! – провозгласил он трубяще. Солист выглядел каким-то…помятым, на распашку, от него сильно несло алкоголем. С собой он притащил какую-то блондинистую кралю в чёрном мини-платье и голубенькой курточке. - Познакомьтесь, - указал Линдеманн на спутницу, - это Ангела. - Привет, я – Ангела, - пропела та. Девица тоже была довольно мятой и сильно нетрезвой. - И она действительно ангел, - с патетическим воздыханием сказал Тилль и крепко стиснул Ангелу в своих ручищах. Отлетел в сторону табурет – это Флаке встал с клавиш и решительно направился к пьяной парочке. Рихард, в предвкушении шоу, втянул голову в плечи. Словно клещами Лоренц вонзился в плечи Линдеманна и толкнул его туда где сидели Ландерс и Круспе; Тилль качнулся, но не упал. Достав из кармана несколько мятых банкнот Кристиан сунул их девице и за руку совсем не по-джентльменски выставил её вон. На все манипуляции у него ушло меньше минуты. Тилль понял что он крупно так накосоёбил и попытался оправдаться, но было поздно – в комнате уже бушевал ураган. - Ты! – Кристиан впился пальцами в Тилля и начал трясти его, будто тряпичную куклу; солист послушно болтался в руках клавишника, молчал и мгновенно трезвел. – Ты меня уничтожить решил!? Мы о чём с тобой договаривались!? Я что тебе говорил? Я за вас всех тут жопу рву, а вы! Вы!! ВЫ!!! Кристиан отшатнулся, обнял сам себя, осунулся и стал медленно оседать на пол. Его товарищи тут же ринулись к нему, они поняли что лидер Раммштайн снова в шаге от истерического припадка. С ним уже такое случалось после неудачного концерта и это действительно было страшно. Весь коллектив в едином порыве кинулся его успокаивать. Первым подлетел со своего места Кристоф. Рихард даже подивился про себя – с каких пор между ними такая крепкая дружба? Флаке успокоился только после двух бутылок пива и искренних извинений от полностью трезвого Тилля и его заверений что такого больше не повторится. Репетиция продолжилась уже в полном составе. И даже всё было тихо и мирно, пока дело касалось старых, проверенных хитов группы. Но как только они начали обсуждать новые песни из нового альбома сразу же начались споры. Особо жаркие и крепкие узлы вызвала песня «Ohne dich». Часть группы считали что это будет успех, другая часть считала песню слишком сопливой и неподходящей к их брутальному стилю. Снова начались крики, полетела нецензурная брань. Рихард и Кристоф готовились сойтись в битве насмерть, но их прервал окрик Кристиана: - Стоять! Сидеть! Гитарист и ударник мгновенно встали и сразу сели. Флаке глубоко вздохнул, снял очки и протёр глаза. Затем повернулся к Оливеру: - Олли, неси доску. - Доску? – удивился Рихард. – То есть, мою бывшую? Пауль в голос засмеялся. Басист вкатил в комнату доску, похожую на школьную, четко разделённую белой полосой по середине. Рихард повернулся к возлюбленному с немым вопросом «что за хрень?» в чистых глазах. - Это идея Флаке, - пояснил Ландерс, - решаем споры голосованием. Демократия. - Ну и херня, - хмыкнул Круспе, - надеюсь эта хрень не приживётся и мы вернёмся к старому доброму мордобитию. Лоренц взял в руки мелок, встал возле доски и повернувшись к товарищам, задал тему голосования: «Брать ли «Ohne dich» в сет-лист будущего тура или не брать?». В левой части доски он запишет тех кто «за», в правой – тех кто, соответственно «против». Рихард из последних сил сдерживал в себе смех, но к голосованию подключился. Итог был такой: «за» - четыре, «против» - два (Рихард и Тилль). Решение принято. Олли укатил доску, репетиция продолжилась. Ребята играли до самого вечера, Рихард искренне кайфанул от атмосферы группы, от музыки, которую они рождали все вместе, ему вспомнились приснопамятные былые времена, когда они были больше даже семьёй, чем группой. На сегодняшней репетиции они тоже были почти семьёй, со всеми семейными нюансами – ссорами, спорами и разрешением их. Только Олли бедный взмок, постоянно вкатывая и выкатывая школьную доску на колёсиках. Закончив прогон будущей программы Крис объявил перекур. Рихарду до чесотки хотелось курить и почти бегом он полетел в курилку, за ним припрыгивая отправился Кристиан, за ними вышел Шнайдер, который вроде как направлялся в туалет, но почему-то тоже пошёл курилку. Рихард пыхтел сигаретой, Флаке встал напротив, тоже задымил. Между ними втиснулся Кристоф, достал чупа-чупс и с деловым видом начал его посасывать. Все молчали. И первым не выдержал ударник: - Слушай, спросить хотел, - обратился он к Цвену, вынув конфету изо рта, - а к тебе эти приходили? Ну, эти, маленькие такие с рожками. Рихард чуть не проглотил сигарету, так как нихрена не понял вопрос. Флаке издал громкий вздох с цыканьем. - Черти к алкоголикам приходят, придурок. – заметил клавишник с профессорским апломбом. – А не к нарикам. - Ну а вдруг, - пожал плечами Шнайдер. – А ты во время мультиков своих кого-нибудь видел? Ну там, фиолетовых мартышек или зелёных кошек? Только Шнайдер умел задавать идиотские вопросы с умным выражением на лице – серьёзном и собранном, как и у всех барабанщиков. Цвен хотел сначала ответить грубо, но сдержался. Тоже включил серьёзного и сдержанного, каким бывает типичный гитарист. - Нет. Я видел только яркие пятна и иногда звёзды. - Ясно, - ограничился одним словом Кристоф и снова зачмокал чупа-чупсом. После перекура все попили мирно чаю и на этом разошлись. Рихард ожидал от репетиции худшего, а получилось всё даже вполне дружелюбно, даже не сцепились ни разу. * Рихард внимательно смотрел на себя в зеркало. Кажется он потолстел. Так, немного, но всё же перестал быть живым анатомическим макетом скелета хомо сапиенса. Невероятная жажда Пауля к стряпне именно его, рихардовского, приготовления отразились и на нём. Кормя любимого от пуза Цвен отъедался и сам. Но это ничего, главное – не разожраться до размеров бегемота. Почистив зубы Рихард начал по одной пить таблетки. Затем принял от души чудодейственного геля для усиленной работы кишечника, заодно, покрыв молчаливым матом того кто его придумал, ополоснул лицо водой и уже собрался покидать ванну, как вдруг ощутил что пол стал стремительно уходить из под ног. Перед глазами заплясали мушки. Рихард интуитивно, понимая что он сейчас будет падать, схватился рукой за край раковины. Мир вдруг стал каким-то отвратительным суконным. Рука, держащаяся за раковину, соскользнула и повисла в воздухе, а тело начало быстрое сближение с землёй. Всё вокруг на секунду окрасилось кровавым отсветом. А потом наступила темнота… Когда Рихард очнулся, то понял что лежит не на холодном полу ванны Ландерса, а на их мягкой кровати. Пауль сидел рядом и поправлял подушку – Рихард увидел его сразу же как прояснился взор. Медленно обведя спальню осоловевшими глазами он увидел что помимо них двоих в спальне собрались и остальные штайновцы. Вот Кристиан смачивает в маленьком тазике белое полотенце, Олли рядом с ним оказывает посильную помощь, а точнее держит бутылочку с уксусом. Шнайдер у окна – отвечает за проветривание комнаты. Тилль сидя на другой половине кровати изучает таблетки Рихарда – его широченную спину в нескольких сантиметрах от себя Круспе заметил самую последнюю. - Так вот как выглядит ломка, - распечатал свои уста молчаливый Ридель. – Жуть. - Не, это не ломка, - ответил Тилль тоном человека, который знает всё об абстиненции, - кровь в голову шибанула, вот и рухнул. Это всё ему прописали? – вопрос был адресован Паулю. - Всё, - ответил тот. Он забрал у Флаке полотенце и стал сам обтирать лицо Рихарда. Цвен почувствовал как по лицу текут холодные струйки вонючего уксуса, но прикосновения Пауля заглушали и холод и вонь и даже трескучий голос Шнайдера, который опять завелся в рассуждениях о наркозависимости. - Ты можешь не орать? – цыкнул на приятеля Ландерс. Круспе едва удержался от улыбки. Штайновцы, чтобы не раздражать Пауля, перешли на деликатный шепоток. - Это у него давление скакнуло,- сообщил Тилль с видом знатока медицины, - надо ему сказать пусть уменьшит количество глотаемых колёс, а то пизданется в отключку на сцене, нас тогда можно сразу зарывать всех вместе. - Это да, - тихо согласился Кристиан. - А я всё равно уверен что бывших наркоманов не бывает, - сообщил Шнайдер так, будто эта мысль родилась из ста миллионов человек только у него. - Господи, Дум, ты уже об этом херово количество раз говорил. Засунь в жопу это своё убеждение. Бывают бывшие наркоманы, которые вошли в хорошую ремиссию. - К тому же он раскаялся и извинился, - заметил Олли. - Не бывает бывших бультерьеров, вот не бывает и всё, - стоял на своём ударник. – Вы когда-нибудь видели раскаявшегося бультерьера? - Слышь, чихуахуа, заткнись. Тилль в своём стиле завершил рассуждения о собачьих качествах. Потом все тихонько вышли из спальни и тогда Рихард открыл глаза. Головокружение давно прошло и чувствовал он себя вполне сносно, ему было приятно что коллеги приехали ему помочь. Но больше всего его радовало что ребята не стали уточнять что делал голый Рихард в одних трусах на полу в ванне дома Ландерса. В конце концов, он мог там делать что угодно… В спальню вернулся Пауль. Тихо присел на кровать рядом с Рихардом, увидел что он пришёл в себя, заулыбался. - Как ты? Тебе лучше? - Я не бультерьер. Я американский голый терьер. Такой же лысый, мелкий и ржачный. И ощущаю себя так будто мне связали лапы и поволокли на стол – резать яйца. Пауль покачал головой. Раз шутит, значит всё нормально. Но он сам, конечно, перепугался сильно, так сильно что вместо неотложки промахнулся и позвонил Флаке, тот, с перепугу, позвонил Шнайдеру, тот - Риделю, а тот, доведённый до состояния почти обморока промахнулся мимо номера врачей и набрал Тилля. Этакая неуклюжая игра в сломанный телефон на грани инфаркта собрала всю группу в неформальной обстановке в доме Ландерса вокруг постели с бесчувственным Круспе... Рихард ночью видел сон. Не о наркотиках, не ломке, не о своём убитом рассудке. Ему снилось прошлое. Шнайдер сходу сообщил что эта машина не проедет и части пути, но Флаке с помощью громкого вопля и размахивания тощих культяпок доказал что его новый (на самом деле, очень даже пожилой) «Запорожец» выдержит их поездку из Берлина в Гамбург. Ребята поверили. Загрузились, сели. Поехали. «Запорожец» оказался исконно русской машиной и следуя Завету своего отца – танка Т-34 - бороться и умирать на немецкой земле, боролся и умер на середине пути между Берлином и Гамбургом. Картина получилась прямо таки живописная: пустая трасса, ночь, один почивший «запор» и шесть его пассажиров в глубокой скорби. Пиво закончилось, еду съели ещё в первые три минуты поездки, помощи не дождешься. Ночь, холодно. Тилль начал вести себя неадекватно, начал доставать Оливера вопросами: «А ты мог бы жить с одной рукой?», «А ты мог бы обходиться на одной ноге?». Флаке, чувствуя свою вину перед приятелями, не вылезал из своего почившего авто, тщетно пытаясь провести реанимационные действия. Наконец Рихарду надоело: - Я пойду туда, - указал он на юг, - там должна быть какая-нибудь деревушка, там найду помощь. - Я пойду с тобой, - сразу отозвался Пауль, топая на месте замерзшими ногами. - Ну, пошли. Только быстро. Они шли вдоль трассы минут двадцать, но не было ни встречных машин, ни деревень, словно вымерло всё вокруг. Они прошли ещё немного и прям возле дороги выросло целое поле кукурузы. От радости парни запрыгали на месте. Уже хоть что-то хорошее. - Давай, - предложил Ландерс, - немного одолжим? - А если это поле чьё-то? – засомневался Рихард. - Ерунда, мы быстро. Давай. Круспе мялся, но вспомнив что где-то там, возможно, Тилль уже начал с голодухи пожирать их несчастного басиста, согласился. Вдвоём они нырнули в кукурузные барханы. Пауль набрал полные штаны кукурузы. Уже какая-то еда, особенно если учесть что один из их товарищей уже почти на пути к каннибализму. Вдруг где-то среди стеблей и початков раздалось громкое «СТОЯТЬ!», долетел лай собак, а затем раскат выстрела. Ландерс побелел и выронил только что сорванные початки. - Бежим! – крикнул Рихард и схватил приятеля за запястье. Вдвоём они дали стрекоча прочь от поля. Быстро бежать не получалось – карманы обоих неприятно отвисли от наворованной кукурузы. Листья били Ландерса по лицу, ноги утопали в вязкой земле, а сзади их обоих мотивировал лай собак и выстрелы, свистящие над головами. Когда поле закончилось они снова выскочили на дорогу, не сбавляя темпа рванули назад к друзьям. Рихард так крепко стискивал его руку, что Паулю грешным делом захотелось чтобы они бежали как можно дольше. Но он тут же отмёл это желание как глупое. Они прибежали к месту вынужденной стоянки Раммштайн со скоростью, которая не снилась и гибриду гепарда с марафонцем. Запыхавшиеся, красные, взъерошенные. Рихард достал из кармана початок кукурузы, сунул его в руку Линдеманна: - На! Только не жри Олли. - Ты мне жизнь спас, - пробасил Тилль, - когда-нибудь сочтёмся, я тебе тоже жизнь спасу. Вот, похоже, они теперь квиты… * Милый домик Флаке, пахнущий цветами, пирогами и старыми пластинками. Все, кроме Тилля, которого засосали личные дела, собрались чтобы выпить, поговорить, немного поиграть, устроить небольшой джем-сейшн. Короче говоря, побыть группой. Рихард был весел, активно участвовал в споре на тему: «Кто трахал Мадонну?», и было его друганам невдомёк что утром он снова кричал от ужаса. Снова снилась ломка, но теперь в виде сдавливающих горло невидимых рук. Хотелось орать, но не было голоса, хотелось бежать, но он не чувствовал ног, дышать становилось всё труднее, каждый вдох приходилось у абстиненции отвоёвывать. Кошмар прекратил сам Рихард когда в борьбе за жизнь упал с кровати и тут же проснулся. В спальню на звук падения примчался Пауль и долго успокаивал и приводил в себя своего мужчину… Но сейчас всё было хорошо. Они наигрывали лёгкие мелодии, беззаботно болтали, потягивали пиво и шнапс. Рихард устроился у окна и как не старался не мог не смотреть на новую теплицу во дворе Кристиана. Он знал про свою выходку, совершенную в выключенном состоянии, он знал что Флаке не пойдет в суд, но не был в этом окончательно уверен и поэтому решил опередить события. Дождавшись когда вокруг хозяина дома не окажется никого из приятелей, он отвёл Флаке в сторону и, тушуясь, протянул ему деньги. Много денег. Кристиан застыл как вкопанный. Его кореш протягивал ему сумму на которую он может запросто простроить не то что теплицу, а может разбить на своём участке настоящий ботанический сад. Лоренц соображал: «Брать – не брать?». Стояла гробовая тишина, такая что было слышно как шевелятся, поскрипывая, мозги клавишника. Наконец Флаке решился и отодвинул от себя приятельскую подачку: - Не надо, убери. Отказ в планы Круспе не входил, он то думал что друг накинется на деньги, будто воробей на пшено, а тот лишь носом покрутил. Насвинячившись до максимума всё разошлись по дому Кристиана почти в час ночи и захрапели. Рихард лёг на кухне на полу, выстроив перед собой батарею своих таблеток. Когда в доме всё затихло к нему под крылышко тишком перебрался Пауль. Сквозь сон Круспе чувствовал как любимый всю ночь трогает его лоб, проверяет его состояние и степень засыпания. Часа в четыре утра Пауль тихонько убрался на своё место ночёвки… * В новообразованной паре случилась большая неприятность. Через несколько дней после посиделок у Флаке Пауль слёг с простудой. Он и раньше мог посоревноваться с клавишником по частоте и продолжительности всевозможных болезней, а теперь вообще исхитрился заболеть летом. Слабое здоровье – бич Ландерса и его крестяга, но он долгое время не заботился о себе, так как надо было заботиться о Рихарде и тем самым заложил в свой организм мину замедленного действия, которая всё же сработала. Простуду осложнял сильный кашель, от которого стены квартиры Круспе в Берлине тряслись, и высокой температурой. И без этого обделённый ростом, усечённый родителями до предела Пауль от болезни стал совсем крохотным и таким хрупким, как статуэтка из хрусталя. Рихард на руках носил из комнаты в комнату. Раньше Хирше о нём переживал и возле него скакал, теперь его очередь переживать и скакать с таблетками, микстурами и градусником. И Рихарду это даже понравилось. Понравилось бежать на малейший зов, понравилось поить своё кашлящее чудо молоком с мёдом, понравилось спрашивать о самочувствии и тут же выполнять любую прихоть гриппующего Пауля. Давненько он так не заботился о ком-то, в основном заботились о нём… Отпив с ложки очередную микстуру, горькую как касторка из детских воспоминаний, Пауль тяжело упал на подушку, зарылся в одеяло. Температура падала, на лбу выступила приятная холодная испарина, но его всё равно трясло от озноба. - Что ты ещё хочешь? – простодушно спросил Круспе, наклонившись и коснувшись холодного лба тёплыми губами. - Расскажи о чём-нибудь, - попросил Хирше. - О чём? - Расскажи про «Эмигрейт». Как ты до этого додумался? Вот меньше всего о хотел бы говорить о своём проекте, сыром как асфальт в дождь, да и говорить о планах для Рихарда – мука мученическая, а потому он прост о приволок стул, взял гитару, сел и начал играть для Пауля уже знакомую ему песню о зависимости под названием «You can get enough» и сырую ещё по звучанию песню о Нью-Йорке. Пауль мало что понимал в этом английском, но кое-какие слова улавливал. - Ну понятно, - просипел он в одеяло, когда Рихард закончил демонстрацию своего композиторского и поэтического гения, - довольно неплохо. - Мне тоже нравится, - признался Рихард с абсолютно честными чистыми глазами, чтобы у возлюбленного не было даже капли сомнения, будто это не так… В эту ночь Рихард то и дело просыпался от громкого кашля, трогал лоб своего парня, подливал ему в грелку кипяток и хлопотал как заботливая курочка, ясно на своей шкуре ощущая что такое уход за больным человеком. Кощунственно сравнивать наркоманию с гриппом, но Рихард по полной испытал что значит в чужом пиру похмелье, за одну ночь страшно умудыхавшись над больным Паулем. А что же тогда чувствовал и как себя ощущал сам Пауль? Через два дня милой заботы Ландерс начал поправляться, но тут же пожаловался Рихарду на боль в левой части груди, там где бьётся сердце, в котором любви и нежности хватило было на весь мир. Вот теперь стало не до шуток. Раньше Пауль не жаловался на проблемы со своим «моторчиком», но с таким как Круспе заболит и не то. Цвен заметался по квартире в поисках сердечных лекарств. Он порылся в свои многочисленных шкафах и шкафчиках, полках и полочках, столах и столиках и отыскал флакон корвалола. И снова его мозг послал ему сигнальный пендаль по его памяти. Корвалол - хорошая вещь, особенно если не использовать по назначению. Замечательно сойдёт как переходная ступень когда травка уже не кроет, а кокаин ещё не кроет, потому что ещё не нюхнул. Можно смело бахнуть пузырька два корвалола и улёт гарантирован – фенобарбитал своё дело сделает. Круспе долго смотрел на маленькую бутылочку с мутной жижей. Нда уж, кому расскажешь – не поверят, что гитарист Раммштайн между коксом и метом улетал от корвалола! Он накапал в стакан тёмных капель и протянул Паулю, стараясь не вдыхать резкий запах лекарства, а то мало ли что с ним может случиться. - Ты в порядке? – уточнил Пауль, видя как лицо его парня скривилось, как от лимона. - Да, всё окей. Рихард не спал толком уже три ночи и готовился не спать четвёртую. У бедного Хирше всё время что-то болело и Круспе не отходил от него ни днём ни ночью. Лечить себя – трудно, лечить кого-то другого, кто тебе очень дорог и тобою очень сильно любим – вообще труба. Но в эти дни с ним случился неожиданный огромный творческий подъём. Ночью, пока на кровати сладко спала его любовь, напоенная лекарствами, он зажигал небольшую лампу над столом и писал песни и чувствовал как в голове тут же рождается мелодия к нему. Ни разу он ещё не писал так много и так чувственно, выворачивая свою больную душу, обнажая свои шрамы, которые сам себе он и нанёс. Прерывал его только подозрительный звук со стороны кровати – кашель или стон. Тогда он останавливал своё свидание с музами и спешил на помощь. * Рихард Круспе проснулся рано. Сильнее укутал лежащего рядом с ним одеялом и вышел на лоджию выкурить традиционную утреннюю сигаретку. Вдохнул сырой берлинский воздух. В последнее время его наполняло ощущение какого-то глупого, неестественно прекрасного счастья, как несмышлённого юнца, которому ещё предстоит шагнуть в жизнь. Это было одновременно и глупо и приятно. И причин для этого счастья было предостаточно. Во-первых, вышел их четвёртый альбом, вымученный, выстраданный, долгожданный, и Рихард был вполне доволен и им и проделанной работой. Запись в Испании вообще отложилась в голове как одно из приятнейших моментов, со времён, пожалуй, его завязки. Атмосфера в группе потеплела, даже со Шнайдером они больше не собачатся особо сильно. Конечно, легче не стало, все так и остались упёртыми баранами со своим мнением, но хотя бы до драк теперь дело не доходит. Песни на альбоме получились вкусные, даже та "Ohne dich", несмотря на споры получилась довольно симпатичной. Но особенно Рихарду полюбилась стёбная песня про Америку. Рихард ещё на первых записях заметил черновик этого трека, где рукой Тилля было написано: «We're all living in America», а ниже прыгающим почерком Ландерса дописано: «ist wunderbar». Где тут парфянская стрела в страну, а где – в него, в Рихарда, не очень понятно… Кстати о Ландерсе. Отношения с Паулем растут и крепнут. В той же Испании они как малолетки, укрывшись ночью и тишиной, бегали друг к другу и приходилось даже стискивать зубы, чтобы сдерживать стоны и рваные выдохи, во время жарких свиданий, чтобы не спалиться – уж слишком востроухие товарищи находились рядом, за тонкими стенами справа и слева. Но обуздать эту страсть, когда как магнитом тянет друг к другу, не было ни сил, ни, возможно, даже желания… Ах, да, скоро выходит дебютный альбом Emigrate. Тилль сдержал своё слово и очень ему помог, подобрал душевную команду, которая тоже делает как Круспе хочет, но хотя бы не лизоблюдствует. Ребята за спиной хихикают, отпускают сальные шуточки в адрес его side- проекта, но Цвен доволен и воодушевлён. В перерывах между записями своего материала, подготовкой материала Раммштайн, лечением и семейной жизнью с Кнопкой он периодически ещё и приезжает в рехаб, где, путём немыслимых манипуляций над собой, сумел преодолеть свою тягу к наркоте. Но теперь он мотивировал других, таких же несчастных, как и был он, желающих избавиться от этой грязной, тяжёлой, зависимой жизни. Он рассказывал со сцены о себе, о своей жизни, о своей борьбе, показывая что избавление есть, но оно приходит через мучение, отречение и испытание. - Моя жизнь, - вещал он с надрывом, - была тем самым кошмаром, которым можно пугать детей. Ему аплодировали и он снова чувствовал как излечивается, как внутри становится легко, свободно и хорошо… Всё так хорошо, что аж порой нехорошо. А долго ли это «хорошо» продлится? Размышления Рихарда о себе и жизни прервал шорох. На подоконнике кухонного окна сидел изумительной красоты абсолютно белый голубь. Сидел спокойно, расправив крылья, отдыхая, перед тем как взлететь ввысь, под облака и быть, быть свободным… Человеческие глаза и глаза птицы пересеклись. Голубь покрутил головой, немного потоптался на месте, взмахнул крыльями и взметнулся вверх, к небу, к чистому воздуху, к свободе. Рихард смотрел на летящую птицу. И прекрасно её понимал. Он смотрел до тех пор пока голубь не превратился в крошечную белую точку и не исчез в облаках. Рихард Круспе никогда не чувствовал себя так хорошо в Берлине…