Случай на Патриарших

Дорогой читатель, как вы могли догадаться, после этой судьбоносной встречи моя жизнь перевернулась на 180 градусов. Все трудности, связанные с редактированием, переговоры с инвесторами и пиарщиками, наконец, окупились, и книга увидела свет. В зале Дома Писателя, усеянным мягким светом, после официальной презентации, я принимала поздравления от коллег по перу. — Елизавета Викторовна, это просто шедевр! Где вы откопали такое сокровище? — воскликнул, поднимая бокал шампанского, Осаф Литовский, главный редактор престижного московского журнала. — У меня просто есть волшебная лопата, — улыбнулась я. В ту ночь шампанское лилось рекой, и музыка гремела на несколько кварталов. Произведение обещало стать новой классикой, и я радовалась тому, что дедушка хотя бы сейчас станет признанным писателем. Однако радость оказалась преждевременной. Несколько недель спустя после выхода книги и первых рецензий, начался настоящий ад. Первыми атаковали литературные критики. Литовский явно не щадил слов и чернил, когда писал отзыв о романе: «Первая книга некого Булгакова, о котором, к слову, общественности ничего неизвестно, обдает читателя откровенно контрреволюционной прозой и занимает место не в художественной, а в политической истории нашей страны, как выразительный призыв к действию. Требую запретить данное произведение ввиду полнейшего антипатриотизма, а также проверить, кто пропустил такое в печать». — И ты, Брут, — заключила я, с раздражением бросая газету в мусорное ведро. Мое внимание отвлек телевизор, на экране которого Всеволод Вишневский, ведущий вечернего ток-шоу, размахивая руками, словно лопастями вертолета, и осыпал мою книгу бесконечным потоком словесного недержания. — Это что же такое происходит, господа? — взывал он к проплаченным студийным экспертам, которые при желании, утверждали бы, что земля на самом деле квадратная. — Пока наши — на этих словах он показал пальцем на потолок, — государственные деятели делают все для укрепления идей патриотизма, какой-то Булгаков, скорее всего, прячущийся сейчас в Европах, написал какую-то там книжонку, где подвергает сомнению идеи первого человека в стране, а значит и самой страны. Предлагаю дать отпор этой булгаковщине и не допустить, чтобы его идеи заразили наше общество». Аплодисменты в зале, одобрительные кивки экспертов, занавес. Это лишь немногие из «остроумных» комментариев, обрушившихся на книгу. Но не стану утомлять вас этой откровенной пошлостью, мой дорогой читатель. Разумеется, я была не глупой девочкой и осознавала, что весь этот шум псевдожурналистов — лишь трансляция чьих-то мыслей сверху. А это означало, что роман уже прочитали самые — самые, ну вы поняли кто. Здесь я не прогадала — через несколько дней в списке инвесторов моего издательства удивительным образом нашлись несколько загадочных зарубежных компаний; началась риторика об интервентах, дестабилизации общества извне и прочих нехороших вещах. Религиозные круги и их представители также не остались в стороне, утверждая, что строки романа оскорбили их чувства, и обвиняя писателя в «попытке протащить в печать апологию Иисуса Христа». Угрозы о закрытии издательства и запрете на книгу висели надо мной как дамоклов меч, который я предпочитала не замечать. Наивно успокаивала себя мыслью, что книга пользовалась бешеным успехом. Тираж не успевали отпечатать, а магазины уже требовали новых поставок. Очереди из любопытных читателей выстраивались такие, словно книгу раздавали бесплатно. За первые две недели было продано более семисот тысяч экземпляров, и это только в Москве! В это время я, не покладая рук, боролась за сохранность моего издательства. Раздавала интервью разным изданиям, как государственным, так и делающим вид, что они не государственные. Ходила на встречу с несколькими высокопоставленными чиновниками и объясняла им ситуацию, с глухой надеждой на их понимание. Они уверяли, что согласны со мной, но ничем не помогали. И вот, когда я уже подумала, что опасность миновала, в мой офис вошел Степан Ратников — как указывало его удостоверение, высокопоставленный сотрудник сверхсекретной правительственной аббревиатуры. — Елизавета Викторовна, кажется, вы совсем не улавливаете мои намеки, — произнес он, двигаясь по офису с грацией хищной птицы. — Давайте поговорим, как люди, по душам, — добавил он, и его улыбка заставила меня почувствовать, что наши души где-то крайне далеко друг от друга. — Я закурю? — проигнорировав мое мотание головой, Ратников затянулся сигаретой. — Итак, мой долг предписывает мне провести обыск в издательстве на предмет иностранного финансирования. И если мы его обнаружим, а поверьте, мы обнаружим, — за этими словами последовала продолжительная пауза, которую Степан потратил на несколько затяжек сигаретой, сопровожденные сверлением меня ястребиным взглядом. — Но если вы скажете мне что-то интересное, то, возможно, мы обойдем без крайних мер. Подумайте о своем будущем, Елизавета Викторовна. И помните, что сотрудничество с нами пойдет только на пользу. Поэтому ответьте мне на один маленький вопросик: где вы взяли этот чертов роман? — буквально выплюнул Ратников, вскакивая из кожаного кресла и метнувшись в угол моего кабинета. —У нас нет никаких сведений о Михаиле Булгакове, этого человек вообще никогда не существовало, а значит, это либо псевдоним человека или даже организации, которую вы покрываете, либо это вы сами, Елизавета Викторовна. Внутри меня все похолодело, и я замерла в ожидании неизбежного. Однако, прежде чем продолжить, предлагаю вернуться в тот фатальный вечер на Патриарших, мой дорогой читатель. Придя домой, и, прочитав гениальный роман, я сложила два и два и поняла, с кем я на самом деле беседовала, сидя на проклятой скамейке. Была сила, что манипулировала нитями судьбы, играя со мной, как с куклой, и имя этой силы — Воланд. И если все это время моя рациональная часть мозга твердила, что Воланд — всего лишь безумный творческий человек, который сам написал роман, но опасаясь, что я не восприму все серьезно, наплел с три короба про моих бабушку с дедушкой и довершил все неоднозначными улыбками. Однако здесь у меня не сходились две вещи: во-первых, Воланд рано или поздно бы объявился с требованием о гонораре, а во-вторых, все происходящее и то, как стремительно развивались события, можно было объяснить лишь нечистой силой. Но не могу же я сказать Ратникову, что роман мне отдал сам Дьявол. В лучшем случае меня признают невменяемой и упекут в психбольницу. — Прям как Ивана Бездомного, — невесело усмехнулась своим мыслям я. Но вернемся к Степану Демьяновичу. Что ж, читатель, знайте: если кажется, что ты в ловушке, так оно и есть. Ибо все мои попытки на ходу придумать более-менее логичные версии того, как в моих руках очутился злосчастный роман, не увенчались успехом. С нахальным видом и лицом, искаженным злобой, Ратников вручил мне бумагу, словно смертельный приговор. Это было печатное требование закрыть издательство и прекратить печать «Мастера и Маргариты» в течение трех дней. А для пущей убедительности, не скрывая своего наслаждения, он зачитал бумагу вслух, каждое слово которой вонзалось в мое сердце подобно ударам ножа. С трудом могу описать боль, овладевшую мной тогда. Я стояла перед своими верными сотрудниками, чьи лица отражали мои собственные чувства. Голос мой дрожал, когда я объявила, что наше издательство вынуждено прекратить свою деятельность. Продав всю недвижимость, за исключением квартиры, в которой я сейчас проживала, я смогла расплатиться с персоналом и выполнить обязательства перед инвесторами. Добиралась до дома я как в тумане, кутаясь в то самое пальто, которое мне дал Воланд, но оно больше не согревало меня. Ледяной ветер обрушивал на меня свою холодную ярость, словно безжалостными ударами, оглушая мои мысли и чувства. Дождевые капли смешивались со слезами, бегущими по лицу, но я могу уверенно сказать, что в тот момент я не чувствовала ничего. В жизни человека бывают моменты, когда физические ощущения притупляются под бременем сердечных мук, когда негодующая душа, уязвленная омерзительной несправедливостью, на время забывает о своем жалком тленном существовании. Полагаю, именно такое настроение овладело мною тогда. Мне казалось, что даже зло обходит меня стороной, что во всей огромной вселенной не существует ничего, кроме меня.  Мое издательство, в которое я вложила столько сил, времени, нервов и средств, которое успешно развивалось на протяжении десяти лет, теперь исчезло, словно его никогда и не было. Я лишилась моего детища, а точнее сказать, моего ребенка; моей верной команды. В довесок книгу дедушки законодательно запретили. Никогда не знаешь, что ты борешься с чем-то, до того момента, пока не почувствуешь себя проигравшим. Не буду пытаться обелить свою репутацию перед вами, и скрывать факт того, что после закрытия редакции, я пыталась утопить свою грусть в алкоголе. Точно не самый лучший момент моей биографии. Каждое утро превращалось в невыносимую борьбу с самой собой и моим похмельем, а каждый вечер терялся в медленно тлеющих огоньках свечей, освещавших темные уголки моей пустой квартиры. Вино стало моим спутником, а сигареты — моим утешением. Они становились моими единственными компаньонами в этом мире одиночества, безысходности, самобичевания и бесконечной жалости к себе. Мои дни и ночи терялись в тумане моего алкогольного опьянения, и лишь иногда, в редкие моменты протрезвления, я ощущала тот едва уловимый привкус жизни, который когда-то был моим спутником. Теперь он казался мне каким-то выдуманным, слишком далеким, чтобы я могла прикоснуться к нему. — Не беспокойся, зайка, мамочка не оставит тебя без корма, — заплетающимся языком пробормотала я своей собаке Кнопке, которая смотрела на меня осуждающе, но понимающе. Так прошла неделя, а может быть и две. Я бы продолжала свое пьянство, если бы в очередном пьяном забытье передо мной не возник образ моей бабушки. Ее мудрые глаза смотрели на меня с той заботой, которую могла дать мне только она. — Лизуша, моя дорогая. Судьба — запутанная нить, но в ней всегда есть узлы, которые можно развязать, — шептала она мне, словно теплый ветер ласкал мое лицо, в то время как мы лежали в лавандовом поле, окутанные лучами яркого солнца. Бабушка плела из моих каштановых волос косы и нежно гладила меня по голове, — Мне в этом помогла любовь. Любовь — самое сильное чувство, на которое ты способна. Любовь бессмертна. Она может стать твоим спасением или, наоборот, погубить тебя. Будь осторожна, но не бойся любви, позволь кому-то заботиться о тебе. Помни — даже когда кажется, что выхода нет, всегда есть новый путь, который ты сама можешь создать. Проснулась я, к моему удивлению, с заплетенными в косы волосами. Бабушкины слова проникли глубоко в душу и послужили поводом наконец-то взять ноги в руки, плюнуть на все и начать все заново. Первым делом я привела в порядок свою квартиру, а потом и себя. Вода стекала по моему телу, смывая с меня остатки прошлой печали. Не зря говорят: если кажется, что весь мир против тебя, прими душ и поешь. После этого с чистой душой и чистыми подмышками я принялась за поиск новой работы. Во все издательства вход мне был негласно закрыт, поэтому надо было найти работу вне сферы. — Хостес в элитный ночной клуб, зарплата хорошая, — прочитала я объявление. Не самая приятная работа, но деваться было некуда, ведь нужно было на что-то жить. Через два часа я уже стояла в пока что пустом ночном клубе и беседовала с администратором Геллой (которая меня немного напугала), чувствуя, что начало нового жизненного пути вряд ли будет блестящим, но, по крайней мере, не таким уж и безысходным, как мои предыдущие дни. — В твои обязанности входит бронь столиков, встреча и посадка гостей, — объяснила Гелла, взгляд ее проницательно скользил по моему лицу, словно она пыталась прочесть мои мысли. — Ты справишься, Лиза, я в этом уверена, — добавила Гелла с улыбкой, которая казалась мне снисходительной. Я кивнула, пытаясь подавить тот затянувшийся волнующий комок в горле, который упорно не желал исчезать. — Хватит жалеть себя — одернула я прокравшуюся мысль, призывая собственное разумение взять верх над эмоциями. Часы медленно приближались к десятому часу, когда в клуб начали приходить первые посетители. Звуки джазовой музыки и мягкое освещение создавали приятную атмосферу. В бар завалилась шумная компания, среди лиц которой я разглядела Литовского. Мое раздражение начало нарастать, и, видимо, не осталось незамеченным. — О, из редакции поперли, теперь тут работаешь? Вот ты, милая, и оказалась на дне, конечно, — ехидно произнес он, приближаясь ко мне и опаляя меня своим перегаром. — А ты, видимо, не можешь оторваться от работы даже в ночном клубе. Ну тогда надеюсь, что ты во всех подробностях опишешь как Мартини стал ключом к политическим интригам и к чему оно призывало граждан, — мои слова сочились ядом. — Не тебе тут зубы показывать, дамочка, — пьяный Литовский нагло вторгся в мое личное пространство, его руки потянулись к моей талии. Я шлепнула его по рукам, вызвав у него сальную ухмылку. — А ты с характером, люблю таких. Ну что ты ломаешься, я тебе заплачу в конце, и тебе все понравится. — Сгинь, Литовский, — прошипела я сквозь зубы, разворачиваясь и стремясь удалиться, но негодяй крепко схватил меня за запястье. — Отпустил быстро, здесь охрана на каждом шагу, — я пыталась выдернуть руку, но безуспешно. А Литовский тем временем буквально навалился на меня. — Что-то я не вижу твоей хваленой охраны, — его руки уже ползли к моей груди, когда за моей спиной раздался бархатный голос. — Похоже, леди сказала «нет». Я ощутила его присутствие, прежде чем увидела его. Воланд стоял в тени, скрытый во мраке, но его глаза сверкали в темноте. Он не произнес ни слова, но его взгляд пронзал до самой души, испепеляя Литовского. — Прости, чувак, не знал, что она занята, — неуверенно пробормотал Литовский, словно мышь, оказавшаяся перед змеей, и через пару секунд, его след простыл. — С ним разберется Гелла, — лениво протянул Воланд, делая шаг вперед из темноты. Теперь я могла разглядеть очертания его лица. — Вы? — прошептала я, едва сдерживая дрожь в голосе. Осознание того, что передо мной стоит не просто профессор, сжимало мое сердце, как ледяная костлявая рука смерти. Я не могла оторвать взгляд от его облика, словно находилась под гипнозом. — Я вижу, что вы несомненно рады нашей встрече, — с усмешкой ответил он, явно забавляясь моей реакцией. Словно он не был воплощением кошмарного сна, о котором я не решилась никому рассказать. — Вы — владелец клуба? — тихо спросила я, но на деле мне хотелось закричать. — Да, — просто ответил Воланд, — или вы, должно быть, думали, что так просто сможете от меня уйти? Его лицо обострилось, и от былой маски дружелюбия не осталось и следа. Не было и того романтического флера, который он искусно создал при первой нашей встрече, чтобы манипулировать мной. С меня сорвали розовые очки. Теперь на меня смотрел хищник, как он смотрит на пойманную добычу, и от этого мне сделалось окончательно дурно. — Я…я знаю, — пробормотала я, пытаясь собрать остатки своей храбрости, — я знаю, кто вы есть на самом деле. Никакой реакции не последовало, а я стояла и тряслась, боясь даже взглянуть на него, боясь сделать вдох. Тут послышался жуткий, леденящий смех. Я несмело подняла глаза. Вдоволь отсмеявшись, Воланд резко остановился, словно он и не смеялся никогда, и лицо его вмиг приняло безразличное и отчужденное выражение. Его выдавал лишь лукавый взгляд. — Ну не замечательно ли, любезнейшая Елизавета Викторовна, что мы с вами так быстро все прояснили? — он широко улыбнулся, и эта улыбка заставила мое сердце замереть от ужаса. Эта улыбка говорила мне лишь об одном — всё уже решено. — Почему вы снова появились в моей жизни? Неужели вам не хватило того, что вы уже сделали с ней? — мои слова застыли в воздухе. Я чувствовала, как слезы угрожали выкатиться из моих глаз, а в горле образовался ком. — Люди, — прозвучал его голос, полный презрения и надменности. Воланд медленно покачал головой, прежде чем произнес следующие слова. — Вы кладете свои грехи и недуги на плечи нечистых сил, сбрасывая тяжелый груз, но не осознаете, что источник ваших страданий — в вас самих. Он медленно ткнул в меня тростью, на которую все это время опирался. — Я не заслуживала того, что случилось со мной и с моим издательством, — упрямо возразила я, воспользовавшись непонятно откуда взявшимся во мне желании спорить. — Вы? — он оглядел меня с головы до ног. — Вы — нет. Но вы помогли мне, а там, — он поднял руку, покрытую кожаной перчаткой, и жестом указал куда-то в воздух, — такое не приветствуется. Однако же, за вашу помощь, я могу помочь вам в ответ, — ответил Воланд, подходя ближе ко мне. Моя кожа покрылась мурашками от его близости, а в легкие ударил приятный аромат, дурманящий сознание. Но я знала, что довериться ему снова — испытывать судьбу на прочность. — Что вы хотите предложить мне? — спросила я, пытаясь скрыть свои тревожные мысли за маской решимости. — Мои намерения исключительно благие, — заверил меня Воланд. — Благими намерениями вымощена дорога, — запнулась я, осознавая свои слова, — туда, откуда вы родом. Воланд усмехнулся, в его глазах плясал огонь. — Пойдемте, Елизавета Викторовна, — сказал Воланд, кивая в сторону выхода. — На улице уже поздно, и я не могу позволить вам идти одной. Заодно поговорим без лишних глаз. Я уже протянула руку к пальто, которое висело на вешалке, как Воланд опередил меня, мягко взяв пальто и помогая мне одеться. Чувствуя, что к моим щекам приливает жар, я подняла воротник до самых ушей. Его прищуренные, хитрые глаза подсказывали, что он знал, чье это пальто, но Воланд учтиво промолчал. На выходе из бара нас окутал холодный воздух, и мы двинулись по темным безлюдным улицам города. Мой взгляд устремился к небу, где сияла полная Луна. Я гипнотизировала ее взглядом, словно ожидая, что она расскажет мне все тайны. Почему Воланд, главный персонаж из моих кошмаров, так заинтересован в моей судьбе? И почему я чувствовала, что под его холодным взглядом таится нечто гораздо более глубокое, чем простое желание мести и разрушения? — Ваш талант заслуживает большего, чем простая работа в ночном клубе, — его голос разрезал ночную тишину. — У вас есть неиспользованный потенциал, и я могу помочь вам раскрыть его. Разве вы не хотите вернуться к своим литературным амбициям в издательстве? Я с удивлением посмотрела на лицо мужчины, освещенное Луной, столкнувшись с его выжидающим взглядом. Сомнения медленно, но уверенно, заползали в мою душу. Конечно, я мечтала о восстановлении моего издательства, чтобы оно снова процветало, как прежде. Как же трудно, мой дорогой читатель, сдерживать себя перед искушениями! Воланд предлагал мне то, от чего было почти невозможно отказаться. — Вы же попросите что-то взамен. Хотите, чтобы я продала вам мою душу? — спросила я после недолгого молчания. Воланд поморщился, как будто эти слова глубоко его оскорбили. — Откуда у вас, смертных, эта уверенность, что мне нужны ваши душонки? Ваша слепота перед собственными пороками служит лишь признаком вашей недостаточности в понимании истинной природы человеческой души. Что же мне даст ваша душа, Елизавета Викторовна? Откуда такое мнение о собственной исключительности? — его слова были пронизаны ядом и насмешкой. — Я не считаю себя исключительной, — горячо опровергла я, стараясь донести свои слова до него, но Воланд неверяще помотал головой. — Как мило! Вы так это отрицаете, что уже подтверждаете, — сказал он, снова забавляясь. — Хотя, вы, Елизавета Викторовна, действительно исключение из правил, — он в мгновение посерьезнел. — Что вы имеете ввиду? — от смены тона, от его непонятных метафор, от злости, перемешанной с отчаянием, меня уже колотило. Я понимала — из всей мишуры, которую наплел мне Воланд за вечер, следующая его фраза станет единственной озвученой правдой. И я нутром чуяла, что эта правда мне не понравится. — Не каждая девушка, ведь, удостоена чести стать матерью Антихриста. Как только эти слова были произнесены, в небе раздался грохот такой силы, что земля задрожала под нами. Ноги мои подкосились, и я упала на колени, ощущая, как горло сковывают невидимые цепи. Я не могла дышать, я задыхалась, страх и беспомощность охватили меня, словно сама тьма проникала в самую глубь моей души, затмевая собой свет. — Этого…этого не может быть, — мои губы дрожали, мир вокруг крутился, словно меня контузило. Воланд возвышался надо мной, его глаза сверкали зловещим красным светом, утягивающим меня в бездну, а я из последних сил пыталась сопротивляться этой чертовщине. — Всё так, Елизавета, — его голос звучал спокойно, но его слова были подобны молоту, забивающему гвозди в гроб с остатками моей надежды. — Вы были избраны. В ужасе я отвернулась, пытаясь скрыться от его пронзительного взгляда. Я поползла по асфальту, сдирая колени и ладони в кровь, пачкая платье пылью мостовой. Внизу, в отражении реки, я видела свое отражение, блеклое и потускневшее. Еще чуть-чуть оставалось мне доползти до края, еще чуть-чуть, и я бы летела вниз в темную воду, как вдруг железной хваткой меня сильно дернули за плечо, снова поднимая меня на ноги. Воланд стоял передо мной, его ненавидящий взгляд резал меня, как лезвие острого ножа, и я чувствовала, что отдаю последние остатки силы в его власть. — Вы не скроетесь от меня, Елизавета, — произнес он, его голос звучал как роковой приговор. — Ваша судьба уже переплетена с моей. — Но ведь рождение Антихриста означает начало конца, — мои губы еле шевелились, во рту пересохло. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание, и начала обмякать в его сильных руках, Воланд же аккуратно придерживал меня. — Именно. Неужели вы не захотите этому помешать? — загадочно сверкнул он глазами. Сам Дьявол бросал мне вызов, испытывая мою веру. — Но разве вашей целью не является Армагеддон? — спросила я, тщетно пытаясь понять ход его мыслей. — Пути Господни неисповедимы, так с чего же вы взяли, что вы сможете познать планы Дьявола? — его слова звучали как предостережение, напоминая мне о том, что не стоит тягаться с темной силой. — В моем желании противиться Божественному плану, я, в конце концов, вынужден буду ему подчиниться участвовать в его выполнении. Во мраке ночи его глаза блестели, подобно угасающим звездам на небесном своде. Мои мысли вращались в бесконечном вихре, сталкиваясь с его уверенностью в неизбежности событий. Он знал больше, чем мог показать, и это вызывало во мне невыразимое беспокойство. — Скоро наступит время, когда вы узнаете истинное значение своего пути, — продолжал Воланд, словно читая мои мысли. — И тогда вы поймете, что ваши действия имеют глубокие последствия не только для вас, но и для всего человечества. — Что же мне делать? — в отчаянии воскликнула я. — Вам следует принять свой путь и сделать выбор, — просто ответил Воланд. — Но что, если мой выбор не таков, каким его видите вы? — я всматривалась в его холодные глаза, ища там хоть немного понимания. — Тогда вы просто станете еще одной пешкой на доске, играющей великую игру, — безразлично пожал плечами Воланд. — Но я не хочу быть пешкой в вашей игре, — прошептала я. — Ваше право, Елизавета Викторовна, — сказал Воланд, усмехаясь, — но помните, если пешка достигает противоположного конца доски — она становится ферзем. В этот момент пространство поглотила полная темнота и вакуум. Перед глазами потемнело, и я почувствовала, как сознание уплывает от меня. Физическое тело стало наваждением, не слушалось меня, а я ощущала, что падаю с огромной скоростью куда-то. Пронзительный шепот разносился над моим ухом. — Берегите себя, Елизавета. Я всегда рядом, но вернусь только, если буду знать, что вы точно уверены в своем выборе. В этих словах была какая-то странная, еле уловимая, искра заботы, которая заставила меня задуматься. Может быть, за темным фасадом действительно скрывается что-то иное, что-то, что я еще не могу понять? Мое тело приземлилось на что-то мягкое и пружинистое, а мрак вокруг рассеялся, и я осознала, что лежу в своей кровати. Ночная рубашка прилипла к моему изнеможенному телу, а волосы спутались, словно от беспокойного сна. Я вскочила с кровати, подбежала к окну, открыв его настежь и сделала жадный глоток свежего, пронизанного утренней прохладой воздуха. И единственное, в чем я была уверена на тот момент, сидя на узком подоконнике и наблюдая за первыми лучами рассвета над столичными крышами, мой дорогой читатель, — это то, что все это не было сном. Солнце на небосводе сменило Луну, но надолго ли?