Случай на Патриарших

Идея как отправить себя в мир иной пришла мне пугающе скоро. Взгляд упал на буфет, где в сахарнице я спрятала таблетки Буянова. С того самого дня в психбольнице, я не выпила ни одной пилюли. Наверное, этим можно было оправдать то безумство, которое я сделала дальше. Было принято решение вызвать заранее скорую, оставить дверь открытой и наглотаться таблеток. План…надежный… Честно сказать, мой дорогой читатель, я смутно помню свое состояние в тот момент. Это было чем-то средним между помутнением рассудка и кристальной ясностью и трезвостью. Оставался лишь один шаг. Шаг к гибели и к спасению одновременно. Стоит заметить, что обычно от мысли, что все люди смертны, и что старуха с косой придет к каждому из нас становится не по себе. Но в момент, когда я одну за другой глотала маленькие желтенькие пилюли, мне страшно не было. Я знала, что после смерти жизнь не кончается и мне не стоит бояться неизвестного. Оставалось надеяться, что мое самоубийство хоть каплю поможет Алексу, как говорил Михаил. Надо верить. И надеяться, что все будет не зря. Вера. Надежда. Любовь? Когда с таблетками было покончено, я опустилась на пол, прямо рядом с выросшей смоковницей, и принялась ждать смерть. Мне захотелось остаться в том же черном платье, в котором я была на похоронах, с ним я ощущала какую-то связь с Алексом. Вскоре, люстра на потолке начала плыть и раскачиваться, как маятник безумия, перед моими глазами. Все тело приросло к полу, словно кто-то приковал меня невидимыми цепями, лишая способности пошевелиться. Меня начало бить в конвульсиях, а голова с глухими ударами стукалась о паркет, и в какой-то момент этого безумия, я подумала, что просто размозжу себе череп. С меня ручьями лился пот, кидало то в жар, то в холод, и из-за такой смены температуры и давления, сердце грозилось вырваться из груди, а каждая его, как мне казалось, последняя пульсация отдавалась адской болью в ребрах. Во рту пересохло, и я начала задыхаться, тщетно пытаясь втянуть воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мой организм поздно предпринял попытку к самосохранению, напрасно пытаясь вырваться из этой кошмарной ловушки. Я протянула руку к стоящему на низком столике стакану воды, но сил хватило только на то, чтобы опрокинуть его на себя. Испугавшись громкого звука, который издал разбившийся бокал, я перевернулась со спины на живот и принялась ползти к выходу, с трудом цепляясь за мебель, и, пытаясь подтянуть себя к ней. Один из осколков стекла впился мне в руку, и я, уже не соображая, с силой дернула его. Тут изображение перед глазами начало мерцать и исчезать, как будто мне его транслировали через старый телевизор, то и дело теряющий сигнал антенны. В ушах стоял отвратительный, непрекращающийся писк, напоминающий заунывный вой неведомых существ, от которого хотелось оторвать себе уши. Веки налились свинцом и отяжелели. Возникло острое желание сосредоточиться на каком-то ярком воспоминании, но из всей своей непродолжительной жизни, я выцепила только встречу с Воландом на Патриарших. Наверное, это совершенно ужасно, раз ничего, кроме встречи с дьяволом, из своей жизни я вынести не смогла. Времени подумать над таким экзистенциальным вопросом у меня не было, потому что шум вдруг прекратился, и все затихло. Я не чувствовала свое тело — оно превратилось в простую оболочку, которая перестала меня слушаться, зато чувствовала покой, какого не чувствовала никогда при жизни. И это новое, неожиданное чувство умиротворения окутывало меня, словно мягкое одеяло. Последний вдох, последний выдох. Всё заканчивается. Тишина. Покой. Сначала я погружалась в темноту, как в густую чернильную ночь, не видя и не слыша ничего вокруг. Постепенно, где-то вдалеке, стали доноситься стонущие крики и плач. Что ж, миссия почти что выполнена — я в аду. Я стремительно неслась вниз, и вскоре передо мной начал проступать свет. Но это было не тёплое сияние, а мрачное, зловещее огненное свечение. Когда падение наконец прекратилось, я оказалась на берегу черной, вязкой и смрадной реки. Не так я себе представляла ад, если честно… На ее водах, как затравленный олень, среди рассвирепевших айсбергов, прыгал призрачный корабль. Толстые стеклянно-зеленоватые стены льда сдавливали корабль со всех сторон и держали его в своих тисках; фантастические дворцы, башни, бельведеры, мосты и арки изо льда своими архитектурными очертаниями составляли подобие большого города. Круглая луна, которая казалось мне кроваво-красной, глядела вниз, бросая на все свои холодные лучи. Передо мной возник худощавый старый лодочник, глаза его горели мрачным огнём, а иссушенное лицо было суровым и безжалостным. Он жестом приказал сесть в лодку. Только сейчас я обратила внимание на толпу незнакомых мне лиц, диких и странных; их молящие глаза были обращены наверх в жалостной агонии, многие истошно кричали. Вопли, крики, стоны и раздирающие рыдания раздавались со всех сторон… Руками скелета лодочник двигал колесо; и, когда оно завертелось, ледяные отвесы скал вокруг нас начали ломаться с оглушительным треском, все загрохотало, подобно землетрясению. Ледяной город зашатался от самого основания… Блестящие бельведеры упали и исчезли, башни накренились, разрушились и погрузились в густую темную густую реку, приглядевшись к которой, я поняла — это была не вода, а бурлящая кровь. Освобожденный от ледяных оков, корабль двинулся, высокие языки ярко-красного пламени пронеслись по его фасаду. Мы неслись то ли вперед, то ли вниз с бешеной скоростью. Вопли и крики прекратились, и мы неслись среди тишины, в то время как бесчисленные трагедии — невысказанные истории застыли в немом красноречии окружавших меня бешеных лиц покойников. Вдруг, корабль вошел в теплое внутреннее море, оно было удивительного лазурного цвета, спокойное, как озеро, и блестящее, как серебро. По обеим сторонам тянулись извилистые берега, богатые пышной зеленой растительностью. Маленькие волны плескались о песчаный берег и приветливо журчали. Корабль остановился, и помощники, которые, наверное, являлись демонами, вынесли несколько маленьких коробочек на берег. Воткнутая в песок таблица гласила:

Лимб, где бродят те, кто не знал Бога.

Выходит Данте был прав, описывая девять кругов ада? Или это Воланд тоже помогал ему писать, как помогал Мастеру? От раздумий меня отвлек корабль, который на всех парах устремился в реку кипящей крови, где я, к ужасу, заметила грешников, тонущих в тягучих водах, без возможности выбраться. Крики отчаяния сливались в какофонию мучений, которые стали только громче, когда неведомые огромные птицы, напоминающие коршунов, подхватили и сбросили несколько человек с нашего корабля к утопающим. Те, кто остался на корабле, окончательно затихли и вжали шеи. На следующей остановке бушевал ураган, подкидывая корабль, то вверх, то вниз. Приглядевшись, я увидела в потоках смерча людей. Они метались в вихре, их крики заглушались ревом беспощадного ветра. Лодочник громко объявил: — Насильники! На выход! С палубы тут же выдуло какого-то мужчину и разорвало на части прямо в воздухе. Тем временем, корабль продолжал спускаться на третий круг, а река постепенно превращалась в вязкое и липкое болото, из которого, вдруг показалось чудовище с тремя головами — огромный Цербер. Каждая его голова рычала и визжала, глаза горели злобой, а из слюнявой пасти то и дело изрыгалась пена. Из тяжелых туч лил дождь. Этот дождь был не просто водой, а смесью грязи и града, который падал на землю с грохотом, как камни, раздирая плоть грешников — взяточников, как объявил лодочник. Если память мне не изменяла, то меня должны были высадить на седьмом кругу. Воланд же располагался в самом конце девятого круга, а значит мне нужно затаиться, и каким-то чудесным образом дотянуть два круга этой адской маршрутки. Задача явно не из простых. Четвертый, пятый и шестой круги прошли для меня относительно незаметно, потому что я спряталась в самом углу корабля, стараясь не издавать ни звука. Кипящая кровь бурлила, извергая пузыри и пар, её запах железа сделался невыносимым. Наконец, корабль достиг седьмого круга, леса тиранов, самоубийц и душегубов, где люди, обратившиеся в деревья, мучались, терзаемые Гарпиями. Моя остановочка. — На выход! — истошно прокричали сидевшие на ветвях гарпии с мерзкими лицами и когтями, подгоняя новобранцев острыми копьями. От каждого прикосновения гарпий из разорванных стволов струилась густая черная кровь, а крики душ наполняли лес. Я затаилась в углу, с трудом преодолевая страх. Холодный пот стекал по вискам, сердце бешено колотилось в груди, казалось, что его удары эхом раздаются по всему лесу. Глаза слезились, зрение то и дело расплывалось, превращая окружающую обстановку в жуткий кошмар. Вдруг одна из гарпий пронеслась надо мной, широко размахивая своими крыльями и обнажая свой широкий оскал из сотни остроконечных зубов. Её взгляд, полный жажды крови, пересекся с моим, и я почувствовала, как внутри всё похолодело. Мне показалось, что вот-вот и она схватит меня за шкирку и выдернет с палубы. В тот момент, когда гарпия уже готова была обрушиться на меня, её когтистые лапы, жутко болтающиеся в воздухе, казалось, должны были сомкнуться на моём горле. Я сжалась ещё сильнее, инстинктивно закрыв глаза, готовясь к неизбежному удару. И тут, внезапно, корабль подо мной вздрогнул и резко двинулся вперёд. Гарпия, потеряв равновесие, не успела схватить меня. Её когти лишь скользнули по воздуху, едва не задевая мою шею. Я услышала её яростный, пронзительный визг, разнесшийся по всей округе, и она исчезла где-то в воздухе. Корабль начал набирать скорость, и я почувствовала, как его движение отдаляет меня от этой ужасной твари, и я выдохнула спокойно. Восьмой круг, Малебольже, выглядел как бесконечный лабиринт, на входе в который было обозначено: «Обитель обманщиков, воров и мошенников». С высоты палубы можно было видеть, как люди, бродившие в лабиринте, шли к демонам с крючьями и цепями. Кого-то потрошили, кого-то пытали, кого-то били и истязали, и я сильнее вжалась в свое убежище. Когда корабль дошел до девятой Болгии, гласившей «зачинщики раздора» кто-то справа от меня заорал так, словно ему вручили громкоговоритель: — Живая! Здесь живая плоть! Держите ее! Живая среди мертвых! Вот же…черт… Меня тут же схватил за шиворот высокий, худой демон в тёмных очках, вытаскивая прямо за борт. Не давая ни секунды на размышление, меня поволокли по шершавой бугристой поверхности местных дорог. Острые камни и булыжники рвали мою кожу, оставляя кровавые следы на пыльных коленях. — Живая? — произнёс мой каратель, голос его был похож на шипение змей. — Как же ты оказалась в нашем царстве? Я хранила молчание, не потому, что не хотела отвечать, а потому, что демон больно схватил меня за волосы и продолжал тащить неведомо куда. Боль пронизывала каждую клетку моего тела, скулы сводило, а из глаз брызнули слезы. — Не хочешь говорить? Что ж, может мои помощники тебя разговорят, — я перевела взгляд на свору демонов, которые в мгновение ока собрались вокруг нас; их лица были искажены злобной радостью, они показывали мне свои жуткие раздвоенные языки и истерически гоготали. Демон протянул ко мне свою длинную, иссохшую руку и схватил за подбородок, заставляя поднять голову. Другой рукой он потянулся к темным очкам, чтобы снять их. Я уже приготовилась к худшему, как слева раздался знакомый голос: — Абадонна, ну кто тебя учил так общаться с юными, милейшими девушками? Ты правда думаешь, что твоя грозная внешность кого-то ещё пугает? Посмотри на себя — да ты же воплощение скуки! Похлеще Азазелло, честное слово. Главное ведь подход найти. Представить себя charmante. Ну, не беда. Тебе несказанно повезло иметь знакомство со мной. Если будут вопросы — не стесняйся, обращайся, мой дорогой друг, — почти что пропел Коровьев, и я с облегчением выдохнула. Странным образом, его манера общения и легкость в голосе действовали на меня успокаивающе. Как я теперь знала, Абадонна, выпустил меня из своей цепкой хватки, и я с глухим стуком упала на холодную землю. Демон, нахмурив брови, но не издав ни звука, скрестил руки на груди, наблюдая за нами с нескрываемым раздражением. Коровьев, не теряя времени, подскочил ко мне, помогая встать: — Здравствуйте, Донна. Батюшки мои! Как же вы сюда пробрались? Что-то нехорошее сделали? Я вот в свое время тоже кое-что нехорошее сделал, да-да. Ну-с, ничего, не беда. Я вас сейчас провожу к Мессиру, Они-с уже, наверное, заждались, — он лукаво подмигнул мне, шутливо кланяясь, и, взяв под руку, повел меня прочь от этого места мучений. Я с трудом переставляла ноги из-за ободранных коленок, и едва успевала за быстрым темпом (почти что бегом вприпрыжку) Коровьева. — Ах, какой замечательный денёк, не правда ли? — весело приговаривал он, не переставая улыбаться. — Конечно, если не считать вечного холода и тьмы, но у нас сейчас низкий сезон. А вы, кстати, к нам надолго? Я не успела ответить, как он продолжил: — Знаете, наш Мессир всегда страшно рад гостям, — видимо, мое выражение лица не выражало должного восторга, поэтому Коровьев сменил тему. — Ну, вы, конечно, уже заметили, какие тут суровые нравы у местных жителей. Но не волнуйтесь, с вами я, а значит всё будет как нельзя лучше. Правда, Абадонна? — обернувшись, крикнул он и, не дождавшись ответа, снова засмеялся. А потом резко наклонился ко мне и прошептал: — Самое главное, если Бегемот спросит, поправился ли он, ни в коем случае не говорите, что да. А то он очень на этот счёт переживает. Кот тончайшей душевной организации и толстейшей жировой прослойки. Но между нами девочками, кот растолстел фунтов на одиннадцать, не меньше. Я едва сдерживала улыбку, слушая болтовню гаера. Коровьев продолжал вести меня через странные и пугающие пейзажи, и его нескончаемый поток слов каким-то чудесным образом отвлекал меня от страха и боли. Мы прошли мимо причудливых созданий, скелетов, которые скалились из темноты, и огненных столбов, вздымающихся из земли, подобно вулканам. В этом безумии Коровьев казался единственной точкой опоры, его лёгкость и ирония наполняли меня чувством безопасности. — Вот мы и пришли, — наконец сказал гаер, остановившись перед массивной дубовой дверью. За ней я ожидала увидеть огромный позолоченный зал, залитый тусклым светом канделябров; в центре зала обязательно стоял бы трон, на котором восседал Воланд в окружении своих верных слуг. В реальности же помещение больше напоминало своим видом Нехорошую квартиру, и вместо трона, Воланд сидел в обычном (хоть и не лишенном изысканности) кресле. На нем был его домашний халат пурпурного цвета. Он и вправду был у себя дома… Из слуг здесь был только Бегемот, который насупившись, тихонько сидел в углу и чинил что-то, подозрительное похожее на кофеварку. Заметив меня, он почтительно кивнул, и отсалютовал мне одной из деталей прибора. Воланд поднял глаза от книги, которую читал и впился в меня внимательным взглядом, осматривая с головы до ног. Теперь его книгой была я, и мне оставалось лишь гадать, будет ли моя история интереснее для него. Его глаза на несколько секунд задержались на моих разодранных в кровь коленках, и он еле заметно поджал губы. Я отчего-то смутилась, желая скрыться от изучающего взгляда. Впрочем, такое чувство возникало каждый раз, когда рядом появлялся Воланд — странное ощущение трепета, смешанное с какой-то непонятной мне эмоцией… — Елизавета Викторовна. Что же привело вас сюда? — голос Воланда был непривычно холоден и безразличен, а глаза его сузились в подозрении. Мне вспомнилось как его глаза искрились весельем в редкий момент нашего разговора, и внутренне поникла. Видимо, он все-таки воспринял всерьез ложное пророчество Михаила. Неужели он считает меня виноватой в том, что его план по уничтожению человечества оказался неидеальным впервые за его долгий век существования? Во мне закипела злость. — Господин Воланд, — подражая тону собеседнику, с нажимом ответила я. До сих пор обращение «мессир» мне казалось странным и чужеродным. — У меня к вам серьезный разговор. — Да понял я, понял. Котам здесь не рады, — послышалось из темного угла и Бегемот, нехотя отложив кофеварку, картинно вздохнул, встал на задние лапы и сделал несколько шагов в мою сторону, продолжая ворчать: — Вчера все началось с того, что Азазелло спросил у меня с Коровьевым: «Вы молока купили?». А мы никакую молокаку не пили. Ну Азазелло разозлился, и хрясь по кофеварке кувалдой. Сломал, главное, он, а чинить — мне. И где, спрашивается, справедливость? Я один стараюсь улучшить кофейную жизнь адских обитателей. Елизавета Викторовна, не хотите ли кофе? — спросил он, кокетливо подмигивая. Я улыбнулась, но отрицательно мотнула головой. — Кстати, заметьте, я на диете. Выглядит ли, что я похудел? — он приосанился, втягивая пушистый животик. Я прищурилась, делая вид, что внимательно его рассматриваю, и, с едва сдерживаемым смехом, ответила: — Ну, Бегемот, может, на полпуда, не больше. Бегемот театрально ахнул, прикладывая лапу к сердцу: — Ах, как жестоко! Даже не на пуд! Это невыносимо! — и, схватившись за голову, сделал несколько шагов, словно собираясь упасть в обморок. Воланд, наблюдавший за этой сценой, позволил себе лёгкую усмешку, и глаза его на миг блеснули знакомым весельем, а я почувствовала, как напряжение в комнате немного спало. — Ну, раз уж вы так жестоки ко мне, не могли бы вы хотя бы почесать меня за ушком? Это ведь такая малость! Я улыбнулась и принялась почесывать пушистого кота. Бегемот замурлыкал так громко, что казалось, будто в комнате заработал моторчик. — Ах, как приятно! Теперь я готов снова взяться за свои обязанности и дочинить кофеварку. До скорой встречи, Донна. Мое почтение, — он кивнул мне, и, довольно помахивая хвостом, направился к выходу. В комнате снова воцарилась тишина, и я знала, что Воланд ждет, когда я сама начну говорить. Восседая в кресле, он был воплощением демонической грации и власти. Его тонкие, но сильные пальцы, украшенные перстнями, были сложены вместе, и он слегка постукивал ими в ожидании. Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и заговорила: — Дело в том, что мой близкий друг попал в ад по ошибке, и я прошу вас помочь мне исправить эту несправедливость. Воланд медленно поднял одну бровь, и на его скулах появились еле заметные морщины — признак насмешки. Он немного откинул голову назад, будто лучше осматривая меня, и его глаза снова прищурились. — В этом мире нет ошибок, и вы это прекрасно знаете, Елизавета Викторовна. Каждый здесь по праву, — неторопливо сказал Воланд, с бóльшим интересом разглядывая бокал вина, стоящий на столе, нежели меня. — Добрые и честные люди не попадают сюда, стало быть, и вы не без греха? К слову, пока мы с вами разговариваем, фельдшер скорой помощи не смогла завести ваше сердце вновь. Вы умерли, Елизавета Викторовна. Я стояла перед ним, пытаясь осознать его слова, обрушившиеся на меня, как ледяной душ. Я уже не живая среди мертвых, а просто мертвая. Получается вернуться назад было невозможно? Лицо Воланда снова приняло скучающее выражение, как будто он утратил всякий интерес к нашему разговору. — Но это невозможно, — прошептала я. — Я не могу быть мертва. — Возможное и невозможное — лишь иллюзии, — Воланд слегка наклонился вперёд, его глаза сузились, а губы изогнулись в ухмылке. — Но, стало быть, вы хотите что-то попросить? Сейчас или никогда. Я встретила его взгляд и, преодолевая дрожь в голосе, как можно тверже сказала: — Я пришла за Алексом. Он не должен быть здесь. И у меня есть информация, которая вам может быть полезной. Да уж, не быть мне загадочной шпионкой. Впрочем, учитывая то, что я умерла, мне уже и редактором не быть… Воздух гостиной стал плотнее, словно сама тьма сгущалась в этой комнате. Воланд сделал глоток вина из бокала, позволяя себе наслаждаться напитком, его движения были медленными и грациозными, как у кошки, наблюдающей за мышью. — И что же вы мне хотите поведать? — его голос прозвучал низко и холодно, однако разноцветные глаза сверкнули. — То пророчество, которое вам передали. Оно ненастоящее. Его подделал архангел Михаил. Воланд замер, и, как мне показалось, превратился в мраморную статую. Он молчал так долго, что я уже подумала, а не зря ли я ему это сказала. Губы его побелели, и сжались в тонкую линию, и странная, почти мертвенная неподвижность его черт придавала им какое-то страшное выражение. Он смотрел уже не на меня, а сквозь меня, отчего все мои внутренности сжались. Напряжение в комнате было осязаемым. Не знаю о чем размышлял Воланд в те минуты, но я думала насколько опрометчивым был мой поступок. Бабушка всегда говорила мне, что то, что я — эмоциональный человек, не недостаток, а преимущество, если намерения мои чисты. В конце концов, чувства — единственное доказательство красоты жизни. В смерти же не было никакой красоты, но был покой, который в тот момент я уже не ощущала. Я всегда жалела о том, что рублю сгоряча, что редко действую разумом, а чаще — сердцем, не задумываясь о последствиях. И вот я здесь, в аду, прошу самого дьявола о помощи. Разум шептал мне, что это безумие, что поступок был до ужаса необдуманным, опасным и, возможно, роковым, но сердце говорило другое. Я точно знала, что сделала все правильно. Алекс был мне родным человеком. Он вытащил меня из жуткой депрессии, когда не стало бабушки. Он единственный, кто верил в меня, когда я открывала издательство, если издательством вообще можно было назвать три комнаты с одним принтером. Я не могла оставить Алекса здесь, не смогла бы смириться с мыслью, что его душа будет страдать вечно из-за какого-то ошибочного пророчества. Алекс не заслуживал такого конца, он достаточно намучился при жизни. Деспотичный алкоголик отец, холодная и недоступная мать, которой легче было жить иллюзиями, чем принять реальность; которой проще было выставить сына за порог, чем поговорить с ним. Алекс был не просто моим другом, он был моей родственной душой. И я знала, что не смогу жить (и умереть) спокойно, понимая, что не сделала всё возможное, чтобы спасти его. Даже если я сама останусь в аду, самым худшим моим наказанием будет осознание того, что я не вытащила отсюда Алекса. Я перевела на Воланда взгляд, полный решимости, уверенная в своем решении. — Вам все равно нужна мать для рождения антихриста. Так вот, я согласна ей быть. Добровольно. Но взамен прошу вас лишь об одной вещи — воскресите моего друга. Алекса. Воланд посмотрел на меня таким страшным взглядом, что мне захотелось куда-то спрятаться. — Для того, чтобы родить антихриста, вы должны быть живой, а не мертвой. Выходит, что теперь вы мне не нужны. Шоковая терапия, именно то, что доктор прописал. Воланд попал прямо в цель. Мой главный страх всегда был связан с тем, чтобы стать ненужной, остаться совершенно одной. Именно поэтому на протяжении всей жизни я носила маску главной балагурщицы, затейницы и хохотушки в любой компании. Вечная оптимистка, я могла вернуть улыбку на лицо самого угрюмого человека. Но за этой безупречной маской веселой, непринуждённой девушки скрывалась совсем другая реальность. Каждое утро, глядя на своё отражение в зеркале, я надевала эту маску, как надевают парадный костюм. Прятала за ней свои слёзы, свои сомнения и свои неудачи. Смех был моим оружием, моим щитом. Я научилась смеяться даже когда внутри было пусто и холодно. Всё, чтобы понравиться другим. Всё, чтобы быть нужной и любимой. «Лиза никогда не унывает, Лиза всегда вспомнит смешную историю, Лиза всегда разрядит обстановку, Лиза не обидится. У Лизы все хорошо». Лиза борется каждый день со своими демонами, Лиза не может смотреть на себя в зеркало, Лиза улыбается так широко, чтобы не расплакаться, Лиза не знает, кто она есть на самом деле. Лиза просто пытается. Я так привыкла к своей маске, что иногда сама забывала, что под ней скрывается. Мне казалось, что так проще и легче справляться с жизнью. Но Воланд, в отличие от других, видел меня насквозь. Каждый раз, когда он смотрел на меня своим острым, внимательным взглядом, я ощущала, как маска начинает трескаться. Взгляд его проникал глубже, чем у любого другого человека. Моя показная веселость, жизнерадостность и непринуждённость не обманывали его. В его пронзительных глазах отражалась моя душа, как в зеркале, лишённом искажения. Это было одновременно пугающе и обнадеживающе — знать, что кто-то видит тебя настоящую. Его взгляд как бы говорил: «Ты не можешь обмануть меня. Я знаю, кто ты есть на самом деле». И это знание давало силу. Может в этом мрачном царстве, среди боли и страданий, я обрету себя настоящую? Но сейчас нужно было спасти Алекса. — А воскрешать — не мой профиль, Елизавета Викторовна. Александр, как и вы, совершили самый тяжкий грех — убили сами себя. Вы могли заметить, что на этом кругу выходило больше всего людей. Да и подумайте сами, кто бы смог попасть в рай, если бы все семь грехов действительно таковыми являлись? Риторический вопрос Воланда повис в воздухе, как тяжёлое облако, и остался без ответа. Сдаваться так рано мне не хотелось. — Я могу сделать для вас все, что угодно, — в отчаянии произнесла я. Лицо Воланда оставалось непроницаемым, но в глубине его глаз мерцали искры интереса. Дьявол верит не словам, а поступкам. Преданность для него — это не просто клятва, это обещание идти до конца, несмотря на все. И я ему сейчас это намерение докажу. Наши взгляды встретились, и я старалась не отводить глаз, не моргать, несмотря на внутреннюю дрожь. Медленно я опустилась перед ним сначала на одно колено, а затем на другое; прикусила губу, чтобы подавить рвущийся наружу всхлип. Боль была, поистине, адской; кровь, только начавшая запекаться, снова начала капать, пачкая начищенный до блеска паркет. Темные пятна замелькали перед глазами, обволакивая гостиную чернотой, но я успела заметить, как безразличная маска Воланда дрогнула — мужчина поджал губы в каком-то нервном движении, желваки его напряглись, а глаза, холодные и пронзительные, на мгновение сверкнули эмоцией, которую я уже не смогла распознать. Через секунду, когда гостиная снова проявилась, я увидела Воланда, стоящего передо мной. Странно, я даже не слышала его приближающиеся шаги. С нежностью, совершенно неожиданной для дьявола (и для меня), он взял меня за плечи и осторожно поднял на ноги. Его прикосновение было одновременно ледяным и обжигающим. Всё вокруг — комната, мебель, даже воздух — исчезло, оставляя только нас двоих. Он протянул руку и коснулся подбородка, заставив поднять голову и взглянуть ему прямо в глаза. Некоторое время мы изучали друг друга, словно впервые встретились; брови Воланда взметнулись вверх в еле уловимой эмоции, а глаза бегали по моему лицу, читая его. В его взгляде читалась новая эмоция, которую раньше я не видела — там была тень уважения (во всяком случае мне хотелось так думать). — Должен признать, вы удивляете меня, Елизавета Викторовна, — сказал он, наклонившись ближе, и я могла ощущать его горячее дыхание на лице, а мои легкие наполнились уже знакомым ароматом его парфюма, который действовал на меня успокаивающе. — В вашей готовности к самопожертвованию есть что-то…трогательное… Видимо ответ, который он нашел в моих глазах, его удовлетворил, потому что он сделал повелительный жест рукой, и темная комната осветилась странным светом, точно облаком белого дыма или огнем. Стены, как мне показалось, раздвинулись, и дверь открылась сама по себе, являя моему взору бесконечный коридор, освещенный тусклым мигающим зеленоватым светом. Свет мигал так быстро, словно невидимый фотограф делал кадры со вспышкой в кромешной темноте. Я протерла свои глаза, и с ужасом принялась всматриваться вперед, сомневаясь в ясности своих чувств, так как совершенно явственно и отчетливо, на расстоянии шагов пяти от нас, я видела узенькую дорогу, окруженную двумя черными пропастями. Но не это было самое пугающее. Наибольшее впечатление на меня произвели стоящие вдоль дороги тощие фигуры, закутанные в темные одежды с выдвинутыми капюшонами. Фигуры протягивали свои костлявые руки вперед, стремясь схватить и бросить любого странствующего в пропасть. Над ухом раздался спокойный голос Воланда: — Следуйте по этому коридору, и вы выйдете из мира мёртвых в мир живых. Я взглянула на Воланда, и не могла поверить в то, что я вижу. С одной стороны, он даровал мне второй шанс (чем я заслужила такого милосердия, мне оставалось только гадать). С другой, мне показалось, что он издевается, потому что коридор выглядел хуже, чем комната страха в парке аттракционов, и желания идти туда совершенно не было. Воланд смотрел на коридор, как будто там скрывалась чудесная аллея, украшенная фруктовыми деревьями, а не декорация фильма ужасов. Желания идти туда не было вовсе, но другого выхода (желательно похожего на лифт или на эскалатор) вблизи не наблюдалось. Воланд одобрительно кивнул, и я, полная надежды и страха одновременно, сделала первый шаг. Но едва мои босые ступни коснулись земли, я вскрикнула от боли — земля обжигала, словно раскалённые угли. Я знала, что Воланд, наблюдал за моими мучениями, осязала его взгляд на своей спине, но не хотела оборачиваться назад. Поймала себя на странной мысли, что не хочу видеть в его глазах разочарование. Игнорируя боль, я продолжила двигаться вперёд. Все мертвецы, коих было несколько десятков, оставались абсолютно неподвижными, и я, дрожа всем телом, пробиралась между ними, выставив перед собой руку в защитном жесте. Вдруг тихий и звучащий невыразимой тоской голос, заставил меня в смятении шагнуть назад, и моя рука бессильно упала.

— Мертвая!

Слово резким неприятным звуком потрясло воздух, и я почти лишилась чувств от ужаса, так как теперь одна из фигур пошевелилась, и ее посинелое и безобразное лицо (точнее то, что от него осталось) выступило из-под закутывавших его покрывал, — серые кости, смыкали и размыкали челюсть, громко щелкая. От этих звуков кровь леденела в жилах. Послышался глубокий вздох, более похожий на предсмертный стон, и слово: «Живая!» — нарушило тишину. Нет, это были не скелеты, а настоящие разлагающиеся трупы. Они то были торжественно неподвижны, то приходили в движение, шелестя черной драпировкой их одежд, тяжело спадающих с них так, что не было возможности сказать, были ли они мужчины или женщины. Но что парализовало меня изумлением и ужасом — это был странный окружавший их свет: прозрачное, блуждающее, холодное сияние освещало их, как лучи бледной зимней луны. Вдруг свет перестал мигать, и наступила кромешная тьма. В густом мраке я случайно дотронулась до чего-то холодного и липкого, как мертвое тело, и коснулся одежды, издававшей тонкий аромат и зашелестевшей шелком от моего прикосновения. Свет снова блеснул, ослепляя меня своей яркостью, и я увидела, где я стояла… На расстоянии аршина от меня стояло странное окоченелое белое существо, смотрящее на меня, как в зеркало, своими широко открытыми напряженными и стеклянными глазами. Я попыталась крикнуть, но мой язык отказался мне повиноваться, и мой голос застрял в горле. В этом трупе я узнала себя. У мертвой Лизы играла по-настоящему дьявольская улыбка на посиневших разомкнутых губах. Я глядела на нее с удивлением и сомнением, как если бы это была незнакомка; с трудом узнавала собственные черты — темные с бронзовым отливом волосы, как струящиеся волны, тяжело спадали на белые плечи трупа. Моя копия была одета в шелковый бежевый пеньюар (которого у меня никогда не было) из мягкой и тонкой материи, огибающей контуры окоченелого тела. Наклонившись, мне почудилось, что я почувствовала ее сердце; я знала, что оно не могло биться, однако мне казалось, что я слышу его биение. От левой руки остались лишь кости, а вот с правой шмотками обвисала плоть. Лишь кисть руки оказалась совершенно нетронутой, сложенной в каком-то подобии молитвенного жеста. Дрожа, медленно, я взяла эту руку. Холодная, как лед, она лежала на моей ладони, точно восковая модель; на безымянном пальце сверкнуло что-то, и я принялась рассматривать знакомое мне кольцо со странным тупым упорством человека, который хочет удостовериться в его подлинности. От подарка Воланда осталась только золотая окантовка. Но где же тогда камень? Я перевела взгляд на лицо моей копии и ужаснулась. Один глаз смотрел на меня совершенно живо, моргал и вращался. Второй же был тем самым камнем — черным обсидианом, вставленным в глазное яблоко, подобно протезу. Он таинственно сверкал, заманивая в бездну. Вдруг что-то, натянутое в моем мозгу, казалось, лопнуло; я поняла, что до сих пор сжимаю руку покойницы, и уже начала выпускать ледяные пальцы, как они сцепили меня с такой силой, что одна из моих костей хрустнула, сломавшись. «Лиза» рывком потянула меня на себя, подступая ближе к краю черной пропасти. — Отпусти! — крикнула я, тщетно пытаясь выдернуть руку из мертвой хватки. — Ты мертвая, а я — живая! Труп истерично захохотал, оглушая своим жутким смехом: — Ты жива только снаружи, детка. А внутри ты мертва. Мертвее меня. Посмотри же! Вот что ты сделала с собой, когда связалась с Ним! Произнеся последние слова, изо рта покойницы градом посыпались гнилые зубы. От этого зрелища меня чуть не стошнило, но я, собрав последние силы, навалилась на «Лизу» и повалила ее на скользкую поверхность. «Лиза» дергалась и вырывалась, приближая нас к краю пропасти. Теперь она вцепилась в моё горло ледяными костлявыми руками, пытаясь меня удушить. Боль в сломанной руке была невыносимой, и сил бороться до конца уже не было. Но этому и не суждено было сбыться. Словно в замедленной съемке, мы обе рухнули в пропасть. Темнота, подобно живому существу, обвила наши тела, и мы обе неслись с бешеной скоростью вниз. Ветер свистел в ушах, тьма окружала нас со всех сторон, дна не было видно, и мне даже не хотелось думать что ждет меня внизу. «Лизу» я не видела, но слышала ее раздирающий барабанные перепонки крик где-то неподалеку. Мигающий свет отдалялся каждую секунду, и мне впервые за все это безумство стало по-настоящему страшно. Вдруг, я ощутила, как падение замедлилось, и невидимая сила сильными, словно мужскими, руками схватила меня. Мне показалось, что я и мой спаситель застыли в воздухе. От неожиданности, я обвила его шею руками, чувствуя, как чье-то горячее дыхание касается моих волос. А потом мы и вовсе начали подниматься наверх. Свет озарил темноту, и я увидела, как чьи-то могучие черные крылья расправляются в темноте. Это был Воланд. Он меня…спас? Его руки крепко держали мою спину, но как-то бережно поглаживали, сминая плотную ткань платья. Было видно, что каждый взмах крыльями давался ему с трудом, и я вспомнила, что сатану лишили возможности летать, когда изгнали из Рая. Губы его были приоткрыты и словно хотели сказать что-то, но из них вырывалось лишь шумное частое дыхание, сопровождаемое хрипами. Как же ему было больно… Казалось, что крылья из тьмы сами несут нас сквозь пространство и время, унося прочь от этого кошмара. В следующее мгновение мы оказались в моей квартире, наполненной мягким утренним светом. Мне повезло больше, так как Воланд смягчил мой удар о пол, а вот сам сатана угодил прямо в смоковницу. Какое то время мы лежали, глубоко дыша. , его лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас выражало усталость и боль. — Mein Kopf, — сдавленно пробормотал Воланд, утыкаясь горячим лбом в холодный пол, и будто с усилием выныривая из бреда. Глаза мужчины смотрели как-то затравленно, под глазами залегли темные тени, а губы подрагивали. Я не на шутку испугалась. На негнущихся ногах я поднялась, осматривая масштаб бедствия. Воланд лежал на полу, распластавшись в разные стороны. Он что без сознания? Дьявол вообще может потерять сознание? Словно в ответ на мой немой вопрос, Воланд сдавленно промычал что-то нечленораздельное. — Черт возьми, да что же с вами такое! Помогите мне вас поднять, — я схватила его за руку, и собрав все силы, какие у меня остались, потянула Воланда на себя, силой ставя на нетвердые ноги. Воланд был слишком тяжелым для меня, и навалился на меня так, что я сама чуть не завалилась. От него исходило болезненное тепло. — Вы весь горите… ну давайте, два шага, и кровать, — я вела Воланда в спальню, что в любом другом контексте звучало бы весьма интригующе, но не когда я пыталась понять что случилось со сверхъестественным существом. — Обопритесь на меня побольше… вот так, да, теперь еще несколько шагов, — бормотала я, обхватив Воланда покрепче, чтобы тот не упал. Воланд смотрел на все абсолютно стеклянным взглядом, и, казалось, не особо понимал где находится. Когда мы наконец добрались до кровати, я аккуратно уложила Воланда на мягкие простыни. Он зажмурил глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то, чтобы унять боль. Я, заметив его страдания, села рядом, осторожно коснувшись его лба. — Чем я могу помочь? Вы хотите чего-нибудь? — тихо спросила я. Воланда начала бить мелкая дрожь, и я без градусника могла сказать, что у него был жар. — Меня уже очень давно не спрашивали, хочу ли чего-нибудь, — прошептал Воланд, едва разлепив губы. — Ваша рука… Подержите её на моем лбу. Это помогает. Я, не раздумывая, положила свою прохладную руку на его горячий лоб. Было заметно, как его напряжение немного спадает, а дыхание становится ровнее. Мы лежали так некоторое время, тишина в комнате казалась странно успокаивающей. Мои глаза стали закрываться, видимо, на нервной системе начал сказываться весь пережитый ужас. За окном уже была глубокая ночь. Я уснула, чувствуя спокойное присутствие Воланда рядом.