Даджаль

Она мало обсуждала события на площади с родителями. Те искренне заботились о Надии и старались показать это, как умели. Мать осторожно приоткрывала дверь, входила и ставила на стол вазу со сладостями или спелыми фруктами. Отец подкладывал Надии книги, которые она читала в детстве — про сказочные приключения и дальние страны. Они никогда не давили не нее из-за подростковых проблем, замужества или чего-то другого. Раньше она радовалась этому и восхищалась своей семьей, бесспорно лучшей на свете. Теперь ей было все равно, и она почти не реагировала на их неуклюжую ласку. Дни смешались в тягучую бесцветную череду. Иногда Надия ела, иногда произносила несколько слов — скорее не для себя, а чтобы мать с отцом не слишком переживали. Но гораздо чаще запиралась, съеживалась в кровати и плакала, а больше всего спала. Сны были ее отдушиной и тем спасением, которое она не находила в яви. Они уносили от ужаса, который она видела, к вещам, которые не видел, пожалуй, никто. Во снах Надия тонула, но не боялась этого. Она знала, что под неизведанной толщей воды, в пучине, которую не способен пересечь ни один механизм цивилизации, есть жизнь. Нелепая, уродливая, едва похожая на земную, но все-таки жизнь. Надия опускалась на дно и попадала в город — не в Провиденс и не в свой родной. Этот лежал вне обычных плоскостей, в собственных обманчивых измерениях. Исполинские здания вздымались настолько высоко, что их шпили терялись за пределами зрения, но разглядеть их сверху было невозможно. Широкие горизонтальные улицы на самом деле были массивными вертикальными стенами, а стены улицами. Тупые и острые углы ежеминутно менялись местами, а лестницы с громадными каменными ступенями вели к своему подножию. И без того гротескную архитектуру обезображивали барельефы с фигурами диковинных морских тварей. Под ними были высечены иероглифические надписи на древних зловещих языках. Центром подводного города была цитадель — колоссальный, чудовищный монолит зеленоватого цвета. Даже здесь эта постройка возвышалась над прочими, и нечто обитало внутри нее. Надия никогда не встречалась с этим существом и могла только гадать, откуда оно взялось и насколько разумным было, а нарушать его уединение опасалась. Но она понимала, что колебания пространства вокруг вторили тому, как шевелится в давней дреме его тело, и чувствовала отвратительный смрад, который от него исходил. Оно совершенно точно было живым — или мертвым, но готовым воскреснуть. Надия порой мечтала остаться с ним и уснуть не менее глубоко, но каждый раз просыпалась в своей постели, нередко от взрывов или автоматных очередей за окном. Но тем утром ее разбудили не отзвуки беспорядков, а Карим. Он вломился в комнату нагло, без стука, когда Надия еще не переоделась после ночи. Даже в Штатах мальчишки не позволяли себе такое. Но у брата всегда был напористый, грубоватый характер, хотя Надию он не обижал. Карим посмотрел на ее заспанное припухшее лицо и потребовал: — Прекращай. — Ты про что? — озадачилась Надия. — Прекращай убивать себя. Уже полдень, а ты все валяешься. Сейчас перекусишь и снова сляжешь. Так нельзя, Нада. Сколько ты дома сидишь, месяц? Пошли прогуляемся. Как просто он рассуждает. Выйти — куда? В счастливые, безмятежные воспоминания, где они маленькие играют с другими детьми, хохочут без всякой причины и за ненадобностью не думают о страхе, боли, потерях? Вздор, туда не вернуться. А зачем идти по земле, которая сочится кровожадным гневом, к людям, которые впитывают и исторгают ненависть? Они растопчут, растерзают. Расстреляют, как бедняжку Аишу. В дверной проем просунул голову отец. — Слушай младшего, — порекомендовал он. — Твоя подруга отдыхает под золотыми деревьями, пьет чистую прохладную воду в тенистом саду. Грустно, что она там поселилась так рано, но не вини себя. Ты не могла ей помочь. Она сама тебе это скажет, когда мы все опять соберемся. А пока побудь с братом, может, хоть он тебя развлечет. — Идите, проветритесь, — подхватила мать с кухни. — А я к вашему возвращению приготовлю кое-что вкусненькое. Надия была чересчур утомлена своей же тоской, чтобы протестовать. Она нехотя сползла с кровати и огляделась в поисках одежды. Снаружи она удивилась воздуху, который приятно поглаживал кожу. Он пах не порохом, а цветущей бугенвиллией и свежей выпечкой. Надия принюхалась и вдруг остро ощутила реальность всего этого. Во сне ты можешь не осознавать, что образы вокруг создал твой мозг, пока не проснешься и не сравнишь их с осязаемыми предметами. Когда Надия шагнула по нагретой солнцем дороге, она смекнула, что спала. Даже не с тех пор, как умерла ее подруга. И не с тех пор, как она покинула семью, чтобы поглазеть на другой континент и погрузиться во что-то увлекательное, чему вряд ли найдется практическое применение. Это длилось гораздо дольше, возможно, всю жизнь Надии, а сегодня оборвалось вместе с ее добровольным заточением. Карим приобнял ее и слегка подтолкнул. Бережно, чтобы не уронить, но ободрить. Как будто младенца, которого взрослые только учат ходить. Надия была старше брата, и такой жест мог бы ее оскорбить, но вместо этого она испытала благодарность. Иногда нужно использовать силу, чтобы вытащить падающего из бездны. Впрочем, она тащила Аишу и не справилась. — Папа врет, чтобы меня успокоить, — заявила Надия. — Я виновата. Я убедила ее пойти туда и не увела вовремя. Брат печально и чуть раздраженно вздохнул. — Прости, я должен знать. Как именно это произошло? Ты говорила, ее застрелили. Кто это сделал и в какой момент? — Я… Я запуталась, — потупилась Надия. — Там была суматоха. Солдаты и полицейские стали палить друг в друга, часть пуль отрикошетила в толпу. Наверное, Аишу задели случайно. Или нет. Все было так быстро… — Наш папа умный человек, — кивнул Карим. — Дураки в судах не задерживаются, а он там лет тридцать работал. Пока не надоело морочиться с бумагами, как он сам шутит. Когда ты моталась за границей, я часто с ним болтал, чтобы ему не было одиноко. Он рассказал мне про закономерность, которую усвоил на заседаниях. Невиновные всегда забывают детали. Что-то действительно не замечают, а что-то вытесняет их психика. Зато виноватые описывают все подробно, в красках. Даже кроме того, что сочиняют, чтобы от тюрьмы или казни отвертеться. Поэтому твои слова лишний раз доказывают: кровь Аиши не на тебе. Не думай о ней. Надия догадывалась, что Карим и не вспоминал бы ее, если бы не скорбящая сестра. Аиша была его невестой, но ее смерть, по большому счету, мало для него меняла. Родители подберут ему другую, а эту он жалел мимолетно, поверхностно — как любую жертву далекой трагедии, о которой прочитал в новостях. — Ты ей очень приглянулся, — тихо промолвила Надия. — Она была влюблена в тебя. — Да, паршиво получилось, — покачал головой Карим. — Лучше бы мы правда поженились. Но лично я убиваться из-за этой ситуации не буду. Скоро окончу двенадцатый класс, еще жить и жить. Может, отучусь в университете и тоже в судьи пойду, папа обещал меня пристроить. — Пусть все сложится, как ты хочешь, — пожелала Надия, хотя какое-то мгновение у нее в груди ворочалась злость. — А теперь мы куда? — В необычное место, — хитро усмехнулся Карим. — Мне кажется, оно тебе будет по вкусу. Но кофейня, куда он ее привел, не представляла собой ничего интересного. Сумрачное помещение, горстка угрюмых посетителей, назойливые горько-сладкие ароматы. Надия недоуменно покосилась на Карима, но тот не сел за столик, а поманил сестру вглубь скромного заведения. Мимо шмыгнул официант, и юноши перекинулись дружескими приветствиями. Рядом с кухней и подсобкой обнаружилась неприметная ширма, а за ней узкий коридор, к которому примыкала лестница вниз. Та была настолько крутой и хлипкой на вид, что Надия зашаталась. Карим участливо взял ее под локоть и подмигнул, как бы призывая не опасаться. Когда они двинулись по ступеням в подвал, оттуда послышалась ритмичная музыка. Звук становился все громче и к концу спуска раздирал барабанные перепонки. Они очутились в просторном зале, который утопал в резком неоновом свете. Там висел густой дым — Надия аж закашлялась. Его основным источником были кальяны, которые раскуривали полуголые парни и девушки, развалившись на обитых кожей креслах и диванах. Некоторые дышали не кальянным и не простым сигаретным дымом, и почти у всех в руках были бокалы с крепкими напитками. — Платок можно снять, — с улыбкой разрешил сестре Карим. Надия рассеянно стянула с себя никаб, замотала его в тугой сверток и спрятала под одеждой. В эту секунду к ним подскочила нещадно размалеванная девка в коротком топике, который обнажал живот с проколотым пупком, и в совсем уж куцей юбке с сетчатыми колготками. Надия сперва приняла ее за блондинку, но пышные светлые волосы оказались париком. — Карим, львенок мой! — завизжала она и облепила его губы и щеки влажными поцелуями. — Привет, Рагда, — выдавил Карим под ее натиском и стер с лица следы помады. — А это Нада, моя драгоценная сестренка. Рагда едва зацепилась за нее глазами, обронила какую-то радушную формальность и опять прильнула к Кариму. Надия молча отошла от парочки в угол. Она чувствовала себя предельно неуместно и как-то мерзко. Вряд ли стоило ожидать, что брат сохранит верность Аише хоть на время. Все его поведение кричало обратное. Но она предпочла бы, по крайней мере, не созерцать его лобзания с другими. Точно не с такими, как эта Рагда. И все-таки она не собиралась портить ему настроение, но он сам приметил, что ее нет. — Котенок, принеси нам по коктейлю, — попросил он Рагду. Девушка немного покапризничала, еще раз чмокнула его и удалилась, постукивая высокими стрипами. После этого Карим приблизился к Надии, нагнулся к ее уху и шепнул: — Тебе тут не нравится? — В Род-Айленде все вечеринки такие, — честно ответила она. — Может, для нашего города они в новинку, хотя подпольные гадюшники, небось, всегда были. Но там, где я училась, это на каждом шагу и уже наскучило. — Имеет смысл, — недовольно проворчал Карим. — Я этого не учел. — О чем сплетничаете? Из-за прыгающих в такт музыке тел появилась Рагда с двумя внушительными коктейлями. Один она вручила Кариму, ко второму присосалась сама и сразу же осушила бокал почти до середины. — Ньярлатхотеп должен прийти, — сообщила подружка брата, когда оторвалась от напитка. — Кто? — переспросила Надия, как будто ей было до этого дело. — Художник, — пояснила Рагда. — Я не в курсе, настоящее это имя или псевдоним, но так он себя называет. Ньяр-лат-хотеп. Как фараон из древности, правда? И он пришел — вскоре после слов Рагды. Пропустить это было невозможно: все выстроились вдоль стен, как курсанты на параде или служители мистического культа для ритуала. Он плыл мимо них пружинистой походкой и будто не касался пола, как в невесомости. Свободный воздушный наряд цвета заката оттенял смоль кожи, которую Надия никогда не смогла бы забыть. Он и впрямь напоминал фараона, не только именем. Надия наконец-то разглядела черты его лица, и они отличались от внешности прочих темнокожих, которых она встречала. Гладко выбритый череп, благородные линии скул, длинный выступающий вперед нос, изящные брови и хищные желтые глаза навыкате пробуждали мысли о золотых масках саркофагов. Его облик был таким же красивым и царственным и таким же жестким. Ньярлатхотеп здоровался и обменивался парой фраз с каждым по очереди. Он энергично пожал руку Карима, смутил даже бесстыдницу Рагду каким-то откровенным комплиментом, а затем повернулся к Надии. Ровные белые зубы сверкнули за крупными подвижными губами, когда он улыбнулся ей. Но он с ней не заговорил — кажется, хотел, чтобы Надия сама нарушила тишину между ними. — Я видела тебя с солдатами на дороге, — сказала она. — И с митингующими на площади. — Ты ошиблась, милая Надия, — вывел Ньярлатхотеп своим певучим низким голосом. — В обществе этих людей мне делать нечего. — Ты знаешь, как меня зовут? — она слишком поразилась этому, чтобы спорить об остальном. — Я знаю всех своих гостей, иначе из меня был бы скверный хозяин. — Хозяин? Надия не поняла его. Неужто он был владельцем этого злачного местечка? — Так уж случилось, что сегодня я здесь заправляю, — внес ясность Ньярлатхотеп. — Я арендовал клуб на сутки, чтобы продемонстрировать мой видео-арт. Выставка небольшая, всего одна работа, но она безумно важна для меня. Мне будет приятно, если ты потом поделишься впечатлением. — Я плохо разбираюсь в видео-арте, — попыталась противиться Надия. — Только самых известных художников перечислю. — Не нужно ни в чем разбираться, — отрезал Ньярлатхотеп. — Нужно впустить картину в себя и почувствовать. Уверен, это тебе по силам. Он отстранился от нее, не давая шансов упрямиться. Гости, которые несколько минут назад самозабвенно танцевали или валялись вусмерть пьяными, теперь следили за его действиями с взволнованным трепетом нетерпения. Когда Ньярлатхотеп вышел в центр комнаты, в его глазах полыхали даже не искры, а пожары, языки дикого прожорливого огня. — Начинаем! — воскликнул он и торжественно хлопнул в ладоши. — В соседний зал, пожалуйста. Этот зал, крохотный по сравнению с главным, был бедным пыльным кинотеатром. Над экраном плавно вращался единственный элемент декора — мерцающий шар не то из крашеного стекла, не то из тонкого металла или какого-то еще материала. Карим с Рагдой устроились в первом ряду под этой загадочной сферой. Надия направилась к ним, но Ньярлатхотеп преградил ей путь и указал на сидение, которое располагалось наверху в некотором отдалении. — Оттуда лучше ракурс, — предупредил он, и Надия вняла его совету. Когда все расселись, Ньярлатхотеп заскользил вдоль рядов. Он крепил к голове каждого маленькие присоски, от которых клубками змей вились провода. Надия могла поклясться, что с ней художник возился чуть дольше, чем с другими. Сперва он пригладил ловкими пальцами ее непослушную каштановую прядку. От его прикосновения по телу девушки пробежала дрожь и растеклось внезапное тепло, почти жар. Только после этого Ньярлатхотеп приступил к установке прибора. — Что это? — одними губами спросила Надия. — Всего лишь слабый ток, — тоже негромко отозвался он. Ньярлатхотеп завершил приготовления и скрылся где-то сбоку в тени. Через минуту экран зажегся, и на нем возникло изображение. Кадры сменялись с бешеной скоростью, накладывались друг на друга, и постепенно из них рисовалась общая картина. На ней был чужой, безлюдный мир. Пустынный серый пейзаж мог бы сойти за лунный, но кое-где старыми гниющими язвами на спине больного маячили руины заброшенных городов. Еще там были горы — мертвые снежные хребты, которые царапали небо по всей длине горизонта, как позвоночник доисторического зверя. На краю этой ледяной цепи острые скалистые утесы омывались волнами. Океан простирался так далеко, что казался бесконечным. Берег материка растаял в белесом тумане, и все вокруг заполнила вода. Айсберги размером с острова вздымались и опадали с протяжным рокотом — так колыхалась при дыхании грудь планеты. Ветер расшвыривал клочья соленой пены, коварные течения закручивались в спирали, и что-то поднималось сквозь них на поверхность. Что-то громадное, непостижимо древнее и пугающее. Чем ближе оно было, тем сильнее чесалась кожа Надии на висках, темени и затылке — там, куда Ньярлатхотеп подключил провода. В ушах звенело, а в черепе будто сверлили дыры с обеих сторон. Когда Надия различила искаженный водяной рябью силуэт кого-то, кто не был человеком, ее слюни во рту приобрели зловонный гнилой привкус, а к горлу подкралась тошнота. Она еле удерживала в себе остатки съеденного накануне, но экран погас, и ощущение исчезло. Ньярлатхотеп снова материализовался из тени и обернулся к залу. Его глаза лихорадочно горели. — Сейчас я попрошу вас озвучить свои наблюдения. Смелее, не бойтесь сболтнуть глупость. Как вы считаете, что символизирует эта картина? — И думать нечего, — фыркнула Рагда. — Одиночество. Такая огромная территория, а на ней ни души. Примерно так мир выглядит для тех, кто носит радости и огорчения в себе и никому не доверяет. — Восхитительная интерпретация, — присвистнул Ньярлатхотеп. — Весьма глубокая, благодарю! Рагда ухмыльнулась, гордая собой. Но Надия подметила, что изогнутые губы художника прямо-таки источали презрение. «Ты всерьез надеялась впечатлить меня этой детской банальностью?» — как бы вопрошали они. — У меня другая версия, — вмешался с третьего ряда юноша в расстегнутой белой рубашке. — Вода подразумевает жизнь. Она питает растения, которые выделяют кислород, и организмы, которые его потребляют. Именно на берегах полноводного Нила недалеко отсюда сформировалась первая цивилизация. А когда-то, если ученые не врут, и суши толком не было, всю Землю покрывал океан. Из него вышли наши предки. Из океана, который был на экране, тоже кто-нибудь выйдет, процесс чисто биологический. Даже у женщин при родах отходят воды. У картины мрачная атмосфера, но я утверждаю, что это аллегория на рождение. — Очаровательно, — промурлыкал Ньярлатхотеп. — Но была кое-какая деталь. Провода с током. Если не отступать от этой трактовки, зачем они мне понадобились? Юноша замялся. — Не только ученые находят ответы в океане, — заговорил вместо него смуглый мужчина с противоположного конца зала. — В начале создания мира Всевышний воздвиг себе трон над водой. Она появилась раньше почвы, потому что так было угодно Ему. Величественный пейзаж, который нам показали, был бы ничтожной пылью, если бы Он велел. Но Единственный благосклонен к строгой, суровой красоте, поэтому она существует. Мы можем мастерить чудесные изделия руками, но Он способен творить самим своим желанием. Разряд тока воплощает это. Скорую волю Всевышнего. Я всецело ей покоряюсь, поэтому спокойно посещаю, к примеру, подобные клубы. Здесь бывают интересные мероприятия, вроде сегодняшней выставки, а от искушений я защищен верой. — Щит веры покрепче многих, — улыбнулся Ньярлатхотеп, но в его взгляде не было удовлетворения. — У кого-то еще есть варианты? Надия планировала молчать. Ее не прельщало участие в этой комедии, которую Ньярлатхотеп организовал, судя по всему, чтобы просто побаловать собственное тщеславие на фоне недостаточно сообразительных гостей. Но он посмотрел на нее в упор, и ее вновь захлестнул мучительный жар, от которого нужно было спасаться и которому по какой-то причине ужасно хотелось отдаться. — А ты что скажешь, Надия? — поторопил он вслух. — Какой посыл ты прочитала? — Никакой, — буркнула Надия. — Твои картины ничего не значат. Все равно что выискивать смыслы в оконном стекле. Некоторые из вас тут уже были, но я пришла впервые. Меня пригласил брат. Он ждал, что я буду в восторге от свободы нравов, но я прожила четыре года на Западе и не обнаружила в этом месте чего-то особенного. Брату было трудно такое предугадать, потому что он ни разу не выезжал из страны и воспринимает любое веяние другой культуры как праздник. Нас манит экзотика, неизвестность. Но мы никогда не увидим всего, Вселенная уж очень обширная, и даже на нашей планете припрятаны неизученные укромные уголки. Здесь и выручает искусство. Оно идеальный проводник. Само по себе абсолютно не имеет ценности, но переносит нас туда, где мы иначе не побывали бы, будь то реальная точка на карте или фантазия автора. Я сама когда-то мечтала писать книги по сюжетам, которые мне снятся. Потому что они доступны мне одной, и жалко, если честно, что такие вещи пропадают и стираются временем. — А что насчет проводов? — вклинилась в ее монолог Рагда. — По-твоему, тоже бессмыслица в окне? — Чтобы искусство перенесло нас, куда полагается, должно работать и наше воображение. Ток стимулирует активность мозга. Моя группа ставила похожий опыт в университете. В этом совсем мало духовности и творчества, да? Только электричество и психология. — Две величайшие науки, — довольно прокомментировал Ньярлатхотеп. Надии мерещилось одобрение в его тоне. Ее в последнюю очередь должно было заботить мнение этого донельзя самовлюбленного человека, с которым она слишком часто сталкивалась при подозрительных обстоятельствах. Который, возможно, причастен к смерти Аиши. Это предположение было настолько страшным, что Надия немедленно отогнала его прочь. Но после него в голову полезли совсем идиотские мысли. У Ньярлатхотепа стройная фигура, грациозная осанка. А сколько в нем энергии — жестокой, потусторонней, но такой бьющейся и живой, в противовес сну, который всегда сковывал Надию. Втайне от себя она рассчитывала на его похвалу, на хоть одно искреннее слово, на ласковую теплоту вместо ожога. Эти грезы были смешными и напрасными — он давно отвернулся от нее. — Спасибо вам всем! — зычно произнес Ньярлатхотеп. — Спасибо за столь изумительный день. Мне было весело с вами, и за это я припас для вас подарок. Погодите, скоро вы его получите. После этого объявления он юркнул за дверь, махнув полами своего наряда, как прощальным солнечным лучом. Люди сразу начали перешептываться и строить теории. Многие вставали со своих кресел, гуляли по залу, разминали затекшие поясницы, подсаживались к друзьям. Надия тоже решила подойти к Кариму и Рагде. Те настолько умилительно трепались о чем-то, что она почти подавила обиду на пассию брата. Она сказала бы это Рагде лично, но не успела. Шар у экрана с грохотом разлетелся на куски. Взрыв был такой мощности, что Надию сшибло с ног и отбросило назад. Она ударилась лопатками о стену, и яркая вспышка ослепила ее. Когда предметы обрели очертания, девушка увидела протянутую из дыма руку. Ее обладатель наверняка нуждался в помощи или сам старался помочь, поэтому Надия схватилась за нее и дернула на себя. Рука поддалась легко. Конечно — ведь при ней не было тела. В области плеча висели кровоточащие лохмотья мяса и одежды. Надия закричала. Какой-то не полностью утративший рациональность шмоток разума заметил, что этот крик прорезал тяжелую тишину, которая окутала кинотеатр. Это напугало ее больше прежнего, больше, чем она сама осознавала. Неужели погибли все, кроме нее? При резких движениях и попытках подняться спину пронзала боль, поэтому Надия поползла на животе и локтях — мимо развороченных кресел, рассыпанных осколков и разорванных трупов. Она боялась найти среди них Карима, но была обязана. Надия затруднялась определить, сколько времени пробиралась через этот кошмар, пока не наткнулась на брата. На то, чем он был сейчас: безобразный обрубок верхней части туловища, обугленный и сморщенный, с кишками внизу. Бесформенная грязная масса возле него могла быть его внутренними органами, или Рагдой, или кем-то еще. Надия таращилась на все это и смеялась, а по ее щекам водопадом лились слезы. Нет, она не спала — она тонула в них наяву.