Даджаль

Этот взрыв прогремел ближе, чем предыдущие. От него земля затряслась, как в агонии. Вероятно, бомбили рядом, в пределах района. О том, что это предвещало, думать не хотелось. Утром авиация сносила правительственные строения в центре столицы своего же государства. Президент, очевидно, отверг переговоры, и теперь к мятежным войскам присоединились союзники. Коалиция уже не осторожничала — ракетами, бомбами и артиллерийскими снарядами закидывали весь город. Пострадали в том числе кварталы, где не было ни заводов, ни зданий администрации, ни малейшей возможности для сопротивления. Впрочем, его горстка лояльных подразделений в любом случае не сумела бы оказывать долго, но генералов это не смягчило. В убежище гадко пахло, как везде, где в тесноту набивается толпа народа. Пол и стены были жесткими и влажными, поэтому желание присесть или опереться, чтобы отдохнуть, оборачивалось сплошным неудобством. Но иные умудрялись даже лечь — например, пожилая женщина, которая распласталась на тоненькой подстилке, шамкала беззубым ртом и умоляла избавить ее от мучений. На причитания старухи никто не обращал внимания, потому что каждый был занят своим. Кто-то баюкал рыдающего ребенка, раненые стонали и сетовали на жажду, особо сердобольные обхаживали их, все суетились и ругались. Тусклый неровный свет удваивал и без того ежедневно растущее количество морщин на лбу матери. Она раскачивалась вперед и назад на коврике и хрипло бормотала молитвы. Чем громче был шум на улице, тем тише и слабее делался голос. Он должен был укреплять веру людей, которые здесь собрались, но скорее окончательно отнимал ее — до того безрадостно и приглушенно звучал. Наверное, Надии следовало поддержать мать и тоже помолиться, но нужные слова потерялись в памяти. В голове роились другие картины и эхо бредней, которые непросто было отличить от реальности. Среди бесконечных взрывов, самолетного гула и человеческого нытья Надия отчетливо слышала музыку. Снаружи кто-то играл на флейте. — Можно мне отсюда выйти? — попросила она. Мать впилась в Надию когда-то зелеными, как у нее, а теперь побелевшими глазами. — С ума сошла? Нада, ты с ума сошла? — Здесь так душно, тошнит уже, — солгала Надия, хотя кислорода и впрямь не хватало. Мать поджала губу и, кажется, прикусила, потому что по подбородку побежала маленькая красная струйка. — Мы одни, Нада. Мы с тобой одни остались. Папы не было дома, когда начался обстрел. Я ждала, я ему звонила, но он не брал трубку. Я боюсь… боюсь, что он ее и не возьмет. А твой брат… Нада, я этого не вытерплю. Побудь тут, пожалуйста, не уходи от меня! Руки матери корчились от крупной дрожи. В уголках ее рта запеклась твердая корка из слюней и крови, а ресницы склеились слезами. Она смотрела на дочь жалобно, как на последний проблеск надежды, который у нее был. Надия потянулась к ней, чтобы обнять, приласкать, утешить. Мать непременно поступила бы так же в ответ. Но флейта завывала до зуда в висках и растворяла все в своей омерзительной визгливой песне. Она вскочила и ринулась к выходу. Мать с воплем бросилась за ней, но споткнулась обо что-то, а скорее кого-то, и не догнала. Надия растолкала людей, которые загораживали тяжелую металлическую дверь, и навалилась на нее. Преграда была крепкой и неповоротливой, но приоткрыть несколько сантиметров Надия смогла. Она сразу же выскользнула в узкую щелку. Огненный ветер выплюнул ей в лицо пригоршню искр. Она почуяла вонь разлитого бензина, поджаренной плоти и копоти. Город горел — рыжее пламя ревело над крышами, еще выше черными островками плыли клубы едкого дыма, мутно-багровое зарево плясало на ночном небе и облаках до горизонта. В этом всеобъемлющем ненасытном пекле военные самолеты казались крошечными и даже красивыми крылатыми насекомыми — может быть, бабочками. Но их грузом вместо пыльцы или сладкого нектара была смерть. Там, где они пикировали над застройкой, расцветал очередной пожар. Надия неслась по разбитым дорогам быстрее, чем когда-либо. Под ее ногами хрустели стекла, но ей было все равно — если она и поцарапалась, то не почувствовала. Стены домов трескались, осыпались прямо перед ней, но она либо ускорялась, чтобы прошмыгнуть под ними, либо уворачивалась с ловкостью, которую в себе никогда не подозревала. Ее платок зацепился за ветку и повис, но она за ним не вернулась. Даже если бы ее сейчас волновали законы и традиции, упрекать за несоответствие было бы некому — улицы, по которым Надию вела таинственная мелодия, были совершенно пустыми. Прохожие стали появляться позже, когда она достигла центра города. Сперва по одному, потом по двое или трое, а иногда и группами. В их поведении была какая-то странность. Они игнорировали Надию, будто не замечали, и шагали молча, бездумно, неуклюже, как лунатики или зомби из дурацких западных фильмов. Жутковатая процессия направлялась к главной площади, где в беспорядочной стрельбе убили Аишу. Надия смешалась с общим потоком и устремилась туда же, потому что флейта подсказывала ей это. На площади уже было много людей. Фонари этой ночью не зажигали, но отсветы взрывов и пожаров выхватывали из темноты скрюченные, изломанные силуэты. Они кружились в диковинном танце — кривом, отрывистом, лишенном всякого ритма. Кому-то недоставало конечностей, чьи-то были неестественно выкручены. У того наполовину отсеченное ухо болталось на уровне шеи, этого с головы до ног изрешетили осколочные ранения. Но они словно не испытывали боли и продолжали танцевать, как под гипнозом. Его тощая фигура росла посреди этого хоровода, как высокое долговязое дерево. И, подобно лесу в бурю, он размеренно качался, кренился и изгибался под физически невозможными углами. Но при виде Надии он застыл и задорно, по-ребячески ухмыльнулся. — Надия, сокровище мое, — проговорил Ньярлатхотеп. — Ты пришла станцевать для меня? Надия еще раз глянула на бессознательные конвульсии искалеченных тел и сглотнула комок, который застрял в горле. — Нет, — возразила она. — Нет, я не буду для тебя танцевать. На долю секунды его обаятельное смуглое лицо исказили удивление и обида. Похоже, он предвкушал другую реакцию. — Тогда зачем ты здесь? В самом деле — зачем? — Я услышала флейту. — Они все ее слышат, — Ньярлатхотеп кивком показал на несчастных танцоров. — От этого звука они утратили рассудок, — нахмурилась Надия. — Почему на меня он так не влияет? Ее собеседник засмеялся. — Возомнила, что они погрязли в бреду, а тебе доступна правда? Разве ты можешь быть в этом уверенной? Я скажу так: вы всегда убеждены в своей исключительности и в обыденности остальных. Каждого с пеленок готовят бороться, когда сдадутся все кругом. А потом он упивается этой героической ролью и не понимает, что давно сдался сам. Что-то крупное и осклизло-мягкое ударило Надию и чуть не повалило. Это был человек, которому оторвало нижнюю челюсть. Кровь с одиноко торчащей верхней потекла прямо на Надию и перепачкала ей рукава. Она испуганно охнула и отпрянула. Ньярлатхотеп смаковал ее страх с наслаждением гурмана, который попивает редкое вино многолетней выдержки под изысканное блюдо. — Ты уже среди них, — заявил он. — Ты упираешься, но гибнешь с ними вместе. К рассвету армия сотрет город в кучку горячего пепла. Почему бы не похоронить его в приятной обстановке? Такое событие заслуживает праздничного танца, — рука с длинными тонкими пальцами взметнулась в приглашающем жесте. — Пойдем в паре, если тебе так угодно. Веки Надии ел дым и щипала соленая влага. — Все из-за тебя, да? Ты это затеял? — всхлипнула она. — Как ты довел страну до такого? Откуда ты, кто ты? — Та шлюшка в клубе назвала тебе мое имя, — напомнил он. — Но раз уж ты хочешь услышать от меня… Я вечное дитя и старейший из живущих. Я фараон, который пробудился из тьмы веков. Я тот, кто скрывается под маской, и тот, кто внемлет шепотам с холодных планет и потухших звезд. Я посланник неузнанных и забытых Иных богов, которые заточены в чертогах космоса с рождения времени и освободятся оттуда только после его смерти. Низкий голос гремел, как взрывы и танки вдалеке. Искры рвались из орбит голодных желтых глаз и, казалось, могли прожечь асфальт насквозь. — Я Ньярлатхотеп, Ползучий Хаос. И я пришел в земли цивилизации, чтобы превратить дни ваших страданий в недели, месяцы, годы. Надия пораженно смотрела на него. Он расшевелил в ее прошлом строки из хадисов, в которые она никогда не вникала. — Пророк предупреждал о тебе, — выдохнула Надия. — Говорил, что ты приведешь с собой великое зло. Но он описывал тебя совсем другим. С кучерявыми волосами. С клеймом на лбу. С одним зрячим глазом и одним слепым. — С чего ты взяла, что это мой единственный облик? — Ньярлатхотеп расхохотался, как будто в его груди заклекотала и защелкала зубастым клювом какая-то хищная птица. — У меня их тысячи. Пророк видел этот, поэт аль-Хазред иной. А образ, который видишь ты… Полагаю, ты сама создала его таким. Ты мечтала о загадочном иностранце, который обсудит с тобой искусство и укажет всем прочим на их глупость и ненужность, а тебе на особую ценность твоего мнения и твоей жизни. И который к тому же будет привлекательным мужчиной. Вы обожаете забивать себе головы подобными историями. Надия покраснела. На ее взгляд, ни о чем таком она и не помышляла. Наверное. — Если это все фантазии и ложь, то настоящее воплощение у тебя тоже должно быть, — вопреки кошмару вокруг, ее вдруг действительно заинтересовало. — Какой ты в своем мире? — Нет моего или твоего мира. Есть наш мир со множеством граней и измерений. Мистики часто оправдывают свое невежество тем, что существуют миры, куда людям путь закрыт. Они отрицают неоспоримое: смертные расы настолько жалкие, что не могут изучить даже собственный дом. И вы намерены постичь время, пространство, богов? В клубе ты и без моей помощи заключила, что Вселенная слишком обширная для вас и что даже земную карту вы пока исследовали не до конца. — Может быть, — согласилась Надия. — Я покидала родную страну, а для кого-то это уже роскошь, но в целом мало где бывала, как и мои знакомые. Но мне снится город под водой. Зеленая цитадель и громадные несуразные здания с ужасными символами на стенах. Там каждая линия меняется, расплывается в океане и замыкается в новую форму. Мне снились и другие города. Затерянное в пустыне святилище, где потолки необыкновенно низкие, потому что его обитатели не ходят, а ползают на брюхе. Рыбацкое поселение, где всегда пасмурно и жители сами скорее похожи на рыб. Старая деревушка с разрушенной церковью, куда не ведут никакие указатели. Продутый сквозняками ониксовый замок на вершине ледяной горы, где не прекращается праздный пир. Ты пришел из этих мест? Это… твоя родина? — Нет, но я был там. Я беспрепятственно посещаю эти края, когда тоскую по ним. Ты тоже могла бы туда попасть. Наяву. Он медленными шагами приближался к ней. — Искусство идеальный проводник, помнишь? А я, как-никак, художник. Давай отправимся туда вместе. Вдвоем. Она попятилась от него, хоть и нерешительно, и выдавила нервным тоном: — Зачем ты предлагаешь мне такое? Ньярлатхотеп пожал точеными острыми плечами. — Ты призвала меня своими желаниями и снами, и за это я тебе благодарен. Здесь ты обречена, но в моей власти спасти тебя. Я хочу, чтобы со мной ты изведала мир. Хочу, чтобы ты была моей. — Влюбленные люди используют эту фразу, хотя я сомневаюсь, здоровая ли она, — горько усмехнулась Надия. — Но от тебя она звучит нелепо. Ты не человек, и любви в тебе нет. Ни людской, ни божественной. — Не человек, — повторил он за ней. — Но и не совсем бог. Теперь это так. Вы уничтожили мою божественность. Думаю, это ваша месть. За вещи, которые я у вас отнял. — О чем ты? — моргнула Надия, которая меньше всего надеялась уловить нотки грусти в его голосе. — Знаешь, какое главное отличие богов от людей? — спросил Ньярлатхотеп. — Боги творят и истребляют, потому что так нужно. В этом их природа. Они применяют силы, которые им даны, потому что никакой инструмент не должен пылиться без дела, но удовольствия от этого не получают. Боги не добры и не злы, не милосердны и не жестоки. Ни о чем нельзя сказать, что оно им нравится. Если честно, хлопоты смертных их мало заботят. Ты ведь ленишься прогнать мелкую мошку, когда нежишься в дремоте? Когда-то и я был таким. Я спал в пустоте на межзвездных вихрях и не оглядывался по сторонам. Но у меня талант находиться среди людей в разных обличьях, поэтому мой султан изредка посылал меня на Землю с поручениями Иных богов. Его повести внимали деревья и столбы, покинутые дома и площадь с танцующими мертвецами, безразличное алое пламя и любопытная луна за зеленоватым туманом. Эхо боя на окраине города поутихло, как будто из уважения, и армейские самолеты исчезли из поля зрения. Все точно оцепенело, и Надия была частью этой напряженной, обращенной в слух материи. — Сменялись века, и я начал приходить сюда чаще. Не всегда по приказу султана, а иногда, в своей дерзости, и наперекор его запрету. Я сливался с толпой, примерял маски, носил одежду, обедал в ресторанах и выпивал в трактирах, колесил по континентам и везде старался свыкнуться с местной культурой. Я встречал в путешествиях людей и выведывал, что для них важно, что страшно, что дорого. А когда я причинил им боль, мне это понравилось. Понравилось! Проклясть мне тот момент или благословить? Я пробовал объяснить это моим братьям из числа Древних. Рассказывал, как прекрасны мучение, отчаяние и смерть. Они молчали. Они даже не понимали смысл моих слов. Тогда я отдалился от них. Вы виноваты. Слишком мило страдаете. Им это чуждо, поэтому я больше не один из них. Но я и не один из вас. Такая жизнь, хрупкая и короткая, тем и очаровательная, мне не суждена. Для меня остается только хаос. Сейчас ты мне веришь? Надия не ответила. Любые комментарии показались бы наивной чушью. Можно ли жалеть тысячеликого полубога, который старше времени и у которого душа темнее черных дыр? Можно ли жалеть садиста, который терзает и убивает просто ради своих извращенных представлений о красоте? Вряд ли, но Надия его жалела. Разве не так кончаются эти истории — два существа, которые нигде не могут найти дом, обретают счастье вместе. Каждый лечит травмы другого и избавляет от накопленной ненависти. Желудок Надии скрутило от тревог последних дней, а колени онемели. Но она согнула их, подалась к Ньярлатхотепу и дотронулась до его пальцев своими. В ту же секунду ночь вспыхнула. Глаза обожгло сияние ярче солнечного, и на фоне неба вырос гигантский гриб из огня и дыма. Земля зашаталась под оглушительный рокот, из окон со звоном вылетели еще уцелевшие стекла. Деревья выдрало с корнями, фонарные столбы завязало узлами, машины разбросало по улицам, будто игрушечные. Даже луна, которая окрасилась в несвойственную ей бледную зелень, взирала на эту картину тотального разрушения с беспокойством — как бы и у нее наверху такого не вышло. В миг, который продлился не меньше столетия, Надия увидела субстанцию, нависшую над ней. Это создание не имело конкретной формы, расы или пола. Оно обвило вокруг нее руки, которые не были руками. Его собственная гравитация была сильнее планетарной и буквально притягивала к нему. Аморфное тело пузырилось, шипело и бурлило, как густая вязкая жидкость, а вместо рта зиял бездонный провал, поглощая свет. Она увидела Ньярлатхотепа — таким, каким в недосягаемых для человека пульсирующих глубинах Вселенной его породил хозяин, безумный слепой Азатот, который насвистывает на космической флейте только ему понятную мелодию. Этот демонический султан вечно пожирает им же сотворенный мир и никогда не наедается, сколько бы пищи ни приносил его самый преданный слуга. Он и сознание Надии прожевал, едва заметив.