Увидимся в Аду

      «Блять, Мимзи, чтоб ты сдохла… во второй раз!»       Ну какого черта эта сука вздумала умирать? Какого черта она заставляет его снова проходить через эту тошнотворную, липкую неизбежность? Вновь испытывать паршивое чувство вины и входить в порочный круг бесконечных и бесполезных вопросов по типу: «Как он мог бы это предотвратить?»       А как вообще предотвратить смерть?       Смерть.       Очередная, чертова смерть.       Смерть…       И как Мимзи ухитрялась создавать проблемы даже будучи трупом?       Вокс был не в состоянии позаботиться о себе и своих проблемах.       А теперь, благодаря этой вшивой твари, ему приходилось беспокоиться еще и об Аласторе — о его нынешнем состоянии, о том, что с ним будет дальше, и, как вишенка на этом гнилом торте, о его задетом самолюбии. — Ал, клянусь, дело не в тебе. Я просто что-то не то сегодня съел.       Вокс не знал, что из его состояний балансирует на грани — физическое, психическое или безопасности.       Мучительные судороги сжимали тело — от пережитой этой ночью погони. Голова трещала по швам — от пережитого прошлой ночью жестокого отказа. Как будто всего этого было мало. Теперь к хаосу, который накатил на него бешеной лавиной, добавился еще и Аластор со своим стремительно темнеющим настроением.       Тот стоял у раковины, всего в нескольких метрах, и пытался привести в порядок свою штанину. Хотя Вокс не видел его лица, он ощущал на себе всю гамму эмоций, и в основном — обиду.       И та была оправдана.       Это был первый раз, когда Аластор добровольно его поцеловал. И, зная, какой ценой даются ему такие шаги, было ясно, что он ожидал чего-то другого. Совсем другого.       Но что, блять, Вокс мог поделать?       Он не был виноват, что не рухнул на колени и не принялся осыпать друга нескончаемыми словами любви и признательности за этот великий жест доброй воли.       Его мир разваливался — перед ним застрелили человека, его самого чуть не убили, мозг коротило, а тот, кого он любил всем сердцем, его отверг.       Помощь была приятна. Поцелуи — тоже. Но сейчас их было недостаточно, чтобы залатать раны, проросшие слишком глубоко, и тот пиздец, что происходил в его жизни. — Ты имеешь в виду мой пирог? — саркастично спросил Аластор, выключив воду.       Вокс непроизвольно вспомнил о Мимзи, и его снова вырвало. — Нет, я имею в виду литр бухла, — пробормотал он, вытирая рот салфеткой. Затем уперся рукой о трубу и тяжело вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — То есть мой пирог ты не ел?       Мужчина резко поднялся на ноги, зашагал к раковине и, не отвечая, ополоснул рот. Прохладная вода хоть ненадолго помогла прогнать дурноту и очистить голову.       Лицо все еще горело, губы покалывали. Панический страх перед галлюцинациями отступил, но ощущение эйфории не могло длиться вечно. Это был лишь разовый эффект.       Поцелуи любимого человека вернули его в реальность, но уберечь от ее жестокости они, к сожалению, не могли.       Мимзи мертва.       Аластор его не любит.       А сам Вокс — покойник, застрявший в теле человека и не имеющий ни малейшего представления, что ему со всем этим делать дальше. — Аластор, — вдруг произнес он, тяжело вздохнув. — Прости, но сейчас не лучшее время, чтобы ебать мне мозг. — Ну и ну, — присвистнул тот, сложив руки за спиной и сделав широкий шаг в сторону. — Не знал, что есть что.       Вокс почувствовал, как слова Аластора ложатся на него, как прохладная тень в знойное утро. В этой легкости хотелось утонуть — так же, как хотелось приложить горящий лоб к холодному кафелю.       …как вновь спрятаться от фантомов за мягкостью чужих губ.       Но все это временно, быстротечно и не способно помочь.       Он сжал кулаки, не зная, не имея ни малейшего понятия, что сказать.       Как рассказать Аластору про судьбу единственной близкой подруги?       Как объяснить, какие последствия породил его отказ — и какие еще породит?       Как признаться, что внутри него, Вокса, сейчас пылает невыносимо жгучая боль — злость, обида, терзания, которым не суждено найти выход? — Спасибо, что подлатал меня, — начал мужчина, тон которого был сдержанным и осторожным. — И спасибо, что помог мне с этими галлюцинациями. Я навсегда запомню этот поцелуй. Но… — Но? — Больше никогда так не делай, — несмотря на теплые воспоминания, голос наполнился холодом. — Даже если хочешь отблагодарить. Даже если от этого будет зависеть судьба мира. Никогда не целуй меня, если у тебя нет ко мне чувств. Иначе ты пожалеешь.       Тишина упала тяжело, давяще, словно перед бурей. Испугавшись накала, лампочка нервно заморгала.       Вокс не смотрел на друга: не мог. Он знал, что Аластор слишком близко. Чувствовал тепло его присутствия, а в голове слышался живой стук сердца (или это капли воды?) — Возьму на заметку, — сказал ведущий отстраненно, словно дыхание покрывалось тонкими льдинками. — Что-то еще?       От слов, от обстановки, от воспоминаний Вокса мутило. Он не хотел вести пустые разговоры, пытаться заглушить боль или подавить тошноту легкими пререканиями. Но и говорить прямо, честно, то, что рвало изнутри, тоже не мог. Не здесь. Не сейчас. Не в таком состоянии.       Это слишком рискованно! — Да, — ответил мужчина, чьи глаза начинали болеть от вспышек дрожащего света. — Оставь меня. — И все? Все, что я заслуживаю услышать? — голос Аластора эхом отразился в тишине, смешиваясь с его неторопливыми шагами. — Может, соблаговолишь хотя бы повернуться?       Вокс прикусил губу. А что еще ему сказать?       «Хэй, Ал, ты знал, что общего у Мимзи и моих надежд на светлое будущее? Они оба на дне!»       Или…       «Знаешь, милый, у тебя мастерски получилось разбить мне сердце. Как жаль, что я не могу разбить тебе ебальник» — Не могу, — выдохнул он. — Не можешь говорить? — Аластор наклонил голову, голос его стал почти насмешливым. — Не могу смотреть на тебя.       «…потому что иначе просто сломаюсь»       Этих слов Вокс не произнес вслух. Но они все равно зависли между ними. — Несколько минут назад у тебя с этим проблем не было, — голос наполнялся раскаленным гневом. — Видимо, они возникают с той поры, как ты добиваешься того, что тебе нужно.       Вокс вздрогнул. Во рту и в глотке пересохло до невозможности от ядовитости этих слов.       Где-то в глубине памяти вспыхнула другая фраза, брошенная с той же беспощадностью:       «А еще я помню, какой ты человек — готовый на все ради своей цели» — Можешь думать так, если хочешь, — спокойно сказал он, все еще отказываясь оборачиваться. — Если после всего — всех проверок, всех жертв, всех клятв — я по-прежнему выгляжу в твоих глазах эгоистичным ублюдком, преследующим лишь собственную выгоду… что ж! Флаг в руки.       Ответа он не дождался. Вместо этого почувствовал, как в спину вонзился невидимый нож — потом снова и снова. Он был уверен: его мысленно пронзили раз сто на зависть любому салату. А через секунду раздался хлопок — дверь закрылась.       Вокс резко втянул воздух, прижался спиной к стене и медленно соскользнул вниз.       «Плевать, пусть злится. Он все равно меня не любит, — убеждал он себя. — Уж лучше злость, чем тревога»       Вокс был слишком нестабилен. Уже признался в своих галлюцинациях — тайне, которую должен был хранить под семью уровнями шифрования.       Кто знает, что еще он мог выдать? Что мог сделать? Эмоции, бессонница и боль расшатывали его все сильнее. И если он потеряет контроль, пострадать мог не только он сам, но и Аластор.       Может, не физически, но ментально наверняка. Ведь сдерживать тело было не так сложно, как сдерживать душу.       Человеческие души, души грешников, души ангелов — удивительно, насколько все они похожи в своей хрупкости.       Эта мысль только мелькнула в сознании, как щелчок погасил свет. Вокс напрягся. Шаги, тихий вздох — и теперь он чувствовал, как кто-то рядом испускал на него немую желчь. — Что ты делаешь? — спросил он, заставляя свой голос оставаться ровным, хотя в груди нарастало раздраженное непонимание. — Ты сказал, что не можешь меня видеть. Вот я и выключил свет, — буднично ответил Аластор.       Вокс закрыл глаза, сделал глубокий вдох, надеясь, что, когда он их откроет, весь этот фарс прекратится. — Что ты делаешь здесь? — уточнил он, надеясь, что намек прозвучал достаточно ясно. — Я не могу пойти обратно. Мои брюки испорчены. — огрызнулся Аластор, и Вокс буквально почувствовал, как в этих словах сверкнул обвинительный тон. — А от меня ты чего ждешь?       В самом деле, он вообще-то собирался наслаждаться собственным саморазрушением! Почему он не мог хотя бы пять минут посвятить ненависти к своей жизни, а не возиться с чужими проблемами?       Аластор какое-то время молчал.       А затем произнес то, чего Вокс никогда в жизни и после не ожидал услышать от него. — Раздевайся.