Увидимся в Аду

      «Что же… в таком контексте меня еще не раздевали».       С этой удручающе-утешающей мыслью Вокс откинулся назад, прислонив затылок к холодному кафелю, и прикрыл глаза.       Когда один из органов чувств отключается, то, как правило, другие обостряются. И вот сейчас тишина и темнота усилили осязание.       Оно скользнуло от кончиков пальцев вверх по локтевому сгибу, пробежало теплым током по шее и остановилось легким жжением на губах. На губах, которые совсем недавно целовали.       Раньше Вокс редко задумывался о поцелуях — об их значении и необходимости. В его прошлом поцелуй считался не более чем предвкушением, своего рода аперитивом перед чем-то действительно стоящим.       Аперитив может быть сладким, если ты выбираешь легкое просекко, или горьковатым в случае с сухим вином. Иногда — бодрящим и прохладным при первом глотке джин-тоника.       Но как бы то ни было, в его прежней картине мира поцелуй был всего лишь устоявшейся данностью, никому не нужной формальностью перед подачей главного блюда.       Только сейчас, когда эмоции улеглись, а желудок перестало скручивать, Вокс осознал, что впервые в жизни какой-то девственно-посредственный поцелуй оказался в тысячу раз сытнее всех горячих блюд.       Если отбросить пережитую ночь, если не думать о тяжести смерти, что легла на его плечи, если на миг забыть о ворохе проблем, что сгущались над ним темной тучей, оставалась одна будоражащая и пугающая мысль:       Аластор поцеловал его добровольно.       Привкус все еще оставался на языке, а вместе с ним — неуловимый отпечаток чужой улыбки. Вокс медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся нижней губы.       Он и забыл, насколько приятно ощущать их мягкость. После смерти поцелуи у него были другими — углубленными, порывистыми, динамичными.       Но это…       Это поверхностное касание оказалось самым глубоким из всех его поцелуев — что, конечно, иронично, учитывая, что когда-то его язык мог дотянуться до чужой гортани.       «Как и иронично, что наш с Алом первый добровольный поцелуй случился после его добровольного отказа», — невесело усмехнулся мужчина и открыл глаза.       Вокс вспомнил, что самое первое касание губ произошло на пристани. Даже тогда, балансируя на краю между жизнью и смертью, Аластор отталкивал его. Отталкивал, несмотря на слабость, несмотря на риск захлебнуться и умереть.       Второе же вспыхнуло в голове вместе с ритуалом Вуду. Куда яростное сопротивление отпечаталось вместе со вкусом густой краски.       В те моменты Вокса не беспокоил чужой отказ: он вообще об этом не особо задумывался. А сейчас, когда все было по согласию, вроде как добровольно — это согласие звучало, как самое парадоксальное и оглушительное «нет». И оттого было паршивое чувство в душе. — Черт возьми, ну почему он такой хаотичный и не последовательный в своих поступках?       Мужчина опустил голову и тяжело вздохнул. Аластор оставил ему теплый след на губах, рану в сердце и указание ждать его.       «Блеск. Спасибо, дорогой, за причины задаваться вопросом: почему мои страдания происходят над соответствующим для подобного местом».       Он опомнился и повернулся на звук за дверью. Интересно: это Аластор будет в очередной раз третировать его чувства или какой-нибудь незнакомец застынет с охреневшей физиономией?       Но все же стрелка повернулась в сторону первого. — Советую закрыть глаза, чтобы мое присутствие не омрачило твое настроение!       Уста вновь обожгло при виде знакомой улыбки, а сердце заныло при виде знакомой улыбки.       Вокс поскорее опустил взгляд. В руках ведущего покоилась стопка одежды — и не сказать, что новой. — Так, если ты снова собрался вырядить меня в тряпки какого-нибудь мертвеца…       Мужчина предупредительно выставил указательный палец. В ответ он уловил жест в виде закатывания глаз. — Ты мне это будешь до самой смерти припоминать? — с недовольством поинтересовался Аластор. — Могу успокоить: это одежда из гардероба. Иногда гости и сотрудники что-то забывают, и я взял более-менее подходящие по размеру вещи. — Мои брюки были подходящей по размеру вещью, — язвительно напомнил Вокс. Он скользнул взглядом вниз — чужие стройные ноги уже были облачены в другие. — Они слегка потрепались, — осведомил Аластор, пожав плечами. — Ты, позволь заметить, выбираешь не тот стиль, чтобы попадать в неприятности.       Вокс сжал челюсти и резко поднялся. — Ладно, проехали, — бросил он, поспешно сменив тему, чтобы Аластор не начал выспрашивать, откуда взялись потертости. — Давай сюда одежду.       Он протянул руки и тут же заметил, как Аластор слегка отодвинулся. Вокс приподнял бровь, потянулся еще раз — и снова тот же результат: шаг назад. — Что опять за игры? — не выдержал мужчина, поднимая глаза и невольно вспоминая период, когда ему нужно было сорвать с глаза подаренный монокль. — О чем ты? — невинно поинтересовался Аластор и вновь протянул стопку одежды. — Держи.       Вокс потянулся, но, разумеется, через пару секунд Аластор снова отпрянул, выйдя из ванной комнаты. Коридор за его спиной пустовал, но уповать на плохую пунктуальность работников радиостудии Нового Орлеана, честно говоря, не особо хотелось. — Чего ты добиваешься? — процедил мужчина сквозь зубы и поманил рукой. — Иди сюда. — Зачем? Чтобы ты мог лучше меня разглядеть? — ехидство заглушило легкую резкость в голосе, и до Вокса начинало доходить.       «Сильно же мои слова его обидели», — он глубоко вздохнул и решил сменить тон, попробовав примирительный подход: — Ладно, прости. Ты задел меня, я — тебя. Обсудим это позже, — бросил он, сдерживая раздражение. — Задел? — Аластор чуть склонил голову, будто искренне удивился. — Вот как это теперь называется?       Улыбка на его лице становилась все шире, слова — все ехиднее, а терпение у Вокса — все недолговечнее. — Иди сюда, — сдержано попросил он, повторив приглашающий жест. — Что-что? Не расслышал! — Аластор сделал пару шагов назад. — Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я сейчас сам выйду и вырву у тебя эти чертовы тряпки, — пригрозил Вокс, и голос его понизился до нетерпеливого шепота. Аластор хихикнул, и утреннее солнце скользнуло по линзам его очков. — О, позабавь меня!       После этой провокационной фразы Вокс двинулся к нему так стремительно, что Аластор даже на несколько секунд замер. Но в последний момент, прежде чем его настигли, он успел увернуться — и засмеялся уже в движении. — Да, именно так! Хорошая работа… — Аластор уклонился от очередного выпада.       Двигался тот с изяществом — не забывая приправлять маневры колкими комментариями. А Вокс, чьи свежие раны все еще кровоточили, держался на одном лишь раздражении. — Ты ведь понимаешь, что нас могут увидеть? — с нажимом произнес он в попытке вразумить друга, напомнив тому о маниакальной одержимости собственным имиджем. Но Аластора его слова совсем не напрягли, и он снова ловко увернулся. — Сегодня до прихода моих дорогих коллег еще рановато, — отозвался тот, пригибаясь и юркая за торшер. — К тому же, кое-кто учил меня не заморачиваться по поводу мнения други-и-их. Ах-хах-ах! — И ты нашел отличное время, чтобы об этом вспомнить! — огрызнулся Вокс и вытянул руку. — Постой… это случайно не твой руководитель? — Ага, мертвый, — отрезал Аластор с выражением: «Ты всерьез думаешь, что я настолько туп?» — Верно… — вспомнил мужчина. — Тогда попробуем иначе.       Он опустился на колени и, схватив ковер, резко дернул его на себя. Аластор, на миг потеряв устойчивость, упал на пол, сбив с собой напольный светильник и выронив все, что держал в руках.       Вокс не стал терять время. Он взял подставку и, усевшись поверх Аластора, придавил ею руки, которые несколько минут выводили его из себя. — Что говорит загнанная в угол мышь? — бодро спросил ведущий, совершенно игнорируя градус чужого напряжения, как и собственное положение.       Вокс приподнял бровь и даже не спросил себя, зачем вообще решил уточнить: — Что она говорит?       Аластор усмехнулся, не меняя выражения лица: — Ничего. Это же мышь. Она не умеет говорить!       Мужчина прикрыл глаза, глубоко вдохнул и, подняв взгляд к потолку, устало выдохнул. — И в чем смысл этой шутки? — А это не шутка, а факт, — пытаясь выглядеть рассудительно, заключил ведущий. — Представляешь? Оказывается, мыши не умеют говорить!       Раздражение, кипевшее в мужчине всего минуту назад, немного стихло под давлением полневшего абсурда. И вскоре взгляд сфокусировался на лукавой улыбке.       Губы Аластора тянулись от одного уха к другому. Красивые и привлекательные — особенно когда не улыбались или когда целовали по любви. Хотя… откуда Воксу знать о последнем? — Ты интересовался, как мне твой поцелуй. Что ж, скажу честно — целуешься ты хреново, — сообщил он с тоном взыскательного критика. — Знаешь, это было нечто на грани урока этикета и светского вечера — воспитанно, деликатно, даже миленько. Но такое ощущение, словно ты не целуешься, а в кафедральном соборе играешь по заученным нотам.       Улыбка на чужом лице дрогнула — непроизвольно, ведь Аластор, судя по его выражению, не ожидал, что разговор свернет в эту сторону. В глазах его мелькнуло что-то между негодованием и уязвленным самолюбием. — Признателен, конечно, но, насколько помню, на рецензию я сейчас не напрашивался, — буркнул он, отводя взгляд.       На его смуглом лице то ли раздражение, то ли смущение отразилось едва заметными отметинами. — Возможно, раньше я с удовольствием показал бы тебе, как это правильно делается, — голос Вокса опустился в бархатную, низкую тональность, с едва уловимыми акцентами, что Аластору всегда особенно нравилось. — Я бы научил сочетать мягкость с неожиданной напористостью, а паузы — с резкими вкраплениями.       Он ненадолго затих. Воображение уже подкинуло свои картины: горячее, прерывистое дыхание, вкус неба под языком, шершавость клыков и подрагивание губ, когда нет воздуха. — И что длинный язык тебе дан не только для того, чтобы изводить мне мозг.       Аластор вскинул на него колючий и вызывающий взгляд. — И что же тебе мешает на данный момент?       Солнце било тому прямо в глаза, и Вокс заслонил друга собой. От вопроса сердце будто ударилось в ребра — глухо, болезненно. А из груди вырвался короткий, усталый вздох. — То, что ты меня не любишь, — тихо сказал он, и в голосе послышался надлом, будто слова проходили по горлу раскаленным металлом. — И это чертовски больно. Поэтому я и попросил тебя больше никогда так не делать.       Наступило молчание: неловкое и неудобное. Вокс чувствовал себя странно: вроде бы он и был встревожен высказыванием своих потаенных переживаний, но и какое-то облегчение коснулось его плеч, словно сорвало с них часть груза.       Аластор же выглядел так, точно в уме перебирал слова, пытаясь выстроить из них что-то уместное, но каждый раз наталкивался на стену. — Ты уж прости за предвзятость, — бросил он, стараясь говорить отрешенно. — Но… я немного сомневаюсь, что до меня ты целовался исключительно по любви, — голос у него дрогнул, и через тщательно выстроенную сдержанность прорвались осколки недосказанного. — Поэтому мне не совсем понятно, почему тебя это так задевает?       Вокс вздрогнул, точно Аластор ему врезал. Почему задевает? Почему его это задевает? Почему?! — Потому что я, черт возьми, люблю тебя! — вырвалось у него вместе со злостью и отчаянием. — Разумеется, меня это будет задевать!       Он впился в него взглядом и старался говорить так четко, чтобы все буквы алфавита дошли до ядра чужого мозга: — Каждое мое слово, каждое действие — все во благо тебе! Может, поступки и кажутся тебе сумбурными, но в них нет противоречий, ведь все выстроено на любви к тебе! А вот ты… — он сильнее прижал его запястья к полу. — …ты, дорогой мой, действуешь совершенно непредсказуемо. У твоих действий нет логичных мотивов!       Аластор смотрел на него без смеха и веселья. На секунду взгляд метнулся в сторону — захотел сбежать? Потом дрогнул уголок губ — или отшутиться? А после послышался вздох — может, принял положение вещей? — То есть, я рассуждаю и действую нестабильно, а вот ты себе не противоречишь? — спросил он наконец, выгнув бровь.       Вокс стиснул зубы, втянул через них воздух и более-менее спокойно проговорил: — Иногда мне кажется, что твой мозг — это комната с выключенным светом, где мне приходится собирать мысли чуть ли не наощупь. — И почему тебе так сложно понять меня? — в голосе ведущего вместе с обреченностью прозвучало что-то похожее на насмешливую снисходительность.       Ответ, порождаемый обидой, вылетел без паузы недовольным бурчанием: — Потому что ты чокнутый.       Тот на миг завис, словно не сразу понял, как к этому относиться. А потом издал тихий смешок. — А почему мне так сложно понять тебя? — Потому что ты чокнутый, — язвительно повторил Вокс, даже не моргнув. — Удобно же ты устроился, — нахмурился ведущий, и мужчина, осознав сказанное, поспешно исправился: — Прости. Я не это хотел сказать. На самом деле, в моих поступках больше логики, чем кажется. Проблема в том, что ты не видишь всей картины. — С этим я не спорю, — заявил Аластор. — Но и ты, друг мой — дальтоник, который решил оценить «Симультанные окна»       Брови Вокса в удивлении вскинулись, и слова чертовой суки так не вовремя всплыли в голове:       Но при этом Аластор, по твоей логике, прекрасно владеет своими чувствами и может по щелчку пальцев превратиться в сошедшего со страниц Ромео?       Он скрипнул зубами и опустил голову. Что за бред? Раньше он был глазами всего Ада, а сейчас уже двое кретинов за короткое время умудрились обозвать его незрячим?       Он не совсем понял как это откликалось внутри. Но на физическом уровне он почувствовал, что у него неприятно скрутило в желудке.       И только ему хотелось прекратить это цирковое шоу, как скорченная фигура, возникшая впереди, прервала это намерение. Теперь к комку внутри прибавилось еще и дежавю. И Вокс одного не мог понять: почему всем так нравится наставлять на него пистолет?