Увидимся в Аду

      Как сказала одна старая пизда — существует пять стадий принятия неизбежного.       Первая — когда ты не можешь поверить, что существуют микрофоны размером с твой член.       Вторая — когда твои зубы крошатся, а глаз дергается от очередной настройки рояля.       На третьей ты убеждаешь себя, что лучше пересидеть в душной студии, чем в тюрьме или какой-нибудь психушке.       На четвертой варианты третьей стадии уже не кажутся такими отталкивающими.       А потом наступает пятая: когда ты глубоко вздыхаешь, откидываешься на стул и все же берешь в руки проклятый сценарий, написанный знакомым почерком. — Сегодня четверг, 16 марта, и если вы с нами, значит, утро обещает быть по-настоящему бодрым и… блять, музыкальным.       Буквы были выведены аккуратно, а отступы — выверены будто под линейку. Просто сценарий — сказал бы тот, кто не видел кучу исписанных и смятых листов, отброшенных в угол гостиной.       Сердце снова кольнуло приступом ревности.       «Будь он на моем месте… — Вокс нахмурился, бездумно разглядывая текст. — …согласился бы выступать на телевидении с учетом всех обстоятельств? Или бы остался верен своему радио?»       Он невольно начал задумываться о своих отношениях с радиовещанием. Отвращение вызывало понимание того, насколько само по себе радио — бесполезный отголосок прошлого, не имеющий никакого потенциала. А жгучую ненависть подправляла извращенная привязанность Радио Демона к своему ремеслу, выстроенная нерушимой преградой перед чем и кем угодно.       Судя по недавнему ответу, вряд ли его Аластору так уж претила роль телеведущего — по крайней мере, не в той степени, как Радио Демону. Скорее, тут больше стоит выбор предпочтений, а не ослиное упрямство, приправленное гордостью. И если можно было чуть надавить, немного подтолкнуть… — Ты бы хотел когда-нибудь выступать по телевидению? — Мне нравится радио.       Вокс выдохнул медленно и глубоко, отбросив опасные, несправедливые и привлекательные желания.       Вот откуда взялась эта лебединая преданность эфирным волнам? Почему он, Вокс, скрепя сердце, все же способен менять ориентир, если того требует ситуация (и немного очаровательный идиот креольского происхождения), то Радио Демон был одержим идеей сохранить все в единственном, первозданном виде, ослепленный почти болезненной, фанатичной настойчивостью, не терпящей и намека на перемены? — Какой же это, черт возьми, гемор, — он небрежно отбросил бумаги. — Не привык читать больше пяти предложений? — Аластор отложил телефонную трубку и подобрал разбросанные листки. Вокс закатил глаза и скрестил руки на груди. — Заткнись, — он скривился, пока его друг вносил правки. Хотя, если говорить честно, он уже подзабыл как работать без суфлера и не по собственному сценарию. — Помни, самое главное — говори уверенно, четко и, ради всего святого… — Аластор перегнулся через стол. — …следи за речью.       Как и забыл о досаждающей необходимости соответствовать нормам медийной сферы родного двадцатого века.       Не материться. Не пересекать тонкую грань между приемлемым и не приемлемым. — Хорошо, я понял. Не волнуйся, — раздраженно нахмурившись, он вновь зацепил глазами буквы и попробовал их озвучить. — Сегодня в нашей программе: немного новостей, немного музыки и, конечно, немного души… — Ты хорошо владеешь голосом, но вот с душой как раз проблемы, — Аластор слегка нахмурился.       Вокс попробовал еще раз прочитать так, как хотел бы услышать радиоведущий, но у него не получалось. У него не то, что бы не было навыков или представления, у него не было мотивации. Он будто снова должен был вложить всю свою страсть в таинственный шепот, чтобы в ответ получить херню, вынудившую его распотрошить мертвого оленя. — Извини, что я не в восхищении от ситуации, — проговорил он сухо и подпер подбородок рукой. — Но знаешь… — Эфир начнется через пять минут!       Вокс вздрогнул, мысленно откатившись к самой первой стадии принятия неизбежного. Его горло предательски пересохло, а гордость воевала с обстоятельствами. Аластор, кажется, это заметил и, вздохнув, резко поднялся.       Неторопливо обойдя стол, тот встал за спиной мужчины. Его ладони мягко легли на плечи, чуть сжав — без давления, но достаточно, чтобы ощущение проникло под кожу. И этот жест пропустил сквозь тело новый, но уже заметный, разряд электричества. На одно замершие сердце мгновение лампочки мигнули в унисон. — Я знаю. У тебя это в первый раз, не так ли? — Аластор усмехнулся, понизив голос до шепота. Вокс не обернулся: он застыл на месте от неожиданности, чувствуя крепкие руки на своих плечах и насмешливый, пытливый взгляд на своем затылке.       Аластор медленно наклонился вперед, чтобы поправить микрофон. Его теплое дыхание скользнуло по уху, обжигая невесомым паром. По виску Вокса предательски скатилась капля пота, зацепившись за легкую щетину и оставив за собой жгучий след. — Да, вначале это всегда страшно, напряженно. Ты чувствуешь удары по собственным нервам, — что-что, а удары по нервам ему сейчас наносило далеко не предстоящее выступление. — Однако со временем волнение уходит. Главное — поймать нужный ритм и подстроиться под него.       Наставляющий, вкрадчивый шепот и собственный пульс сливались в какой-то точке между движущимися ребрами. — И что это за ритм?..       Голос показался каким-то наигранным, будто скрывающим еще больше волнения. В то время, как Аластор говорил с тихой, издевающейся уверенностью. — Нового Орлеана, — сказал он с восхищением, которое свелось к глубокому сгоранию. — Ритм жизни, друг мой. И тебе следует хорошенько его прочувствовать.       Влажный жар вновь скатился по виску. Вокс вздохнул, когда чужие руки отпустили его, а их обладатель оказался совсем рядом: в пяти сантиметрах от плеча. — Не нервничай так, — вырывая из оцепенения, посоветовал Аластор. — У меня большой опыт, так что, если понадобится, я все сделаю сам.       Играющие глаза, изучающие его профиль, вызывали желание окунуться в нервозное смущение сильнее, чем слова: «Минута до эфира!»       Аластор перевел взгляд на текст, и его губы прошептали вместе со сдавленным смешком и последней проверкой музыкальных инструментов. — Просто расслабься и получай удовольствие от процесса. — Тридцать секунд до эфира! — Но только не вздумай сдерживаться и молчать, — продолжал ведущий, чьи томные интонации разительно отличались от профессиональной сдержанности, предназначенной для упрямых зрителей. — Двадцать секунд до эфира! — Я бы очень хотел… — пальцы невольно сжались в кулаки. Воздух застрял в груди, раздувая ее, как перетянутый шар, и только потом вырвался наружу вместе с произнесеными из чужих уст: — …услышать твой голос.       «Ты…» — Десять секунд!       «…высокомерный ублюдок…» — Пять секунд!       «…за кого меня, блять, принимаешь?!» — On air!       Мужчина с первых секунд джазовой мелодии едва не подорвался с места.       Его рука уверенно схватила микрофон, сжимая в непоколебимой хватке. И в отражении он видел как огонь блеснул в синеве горящих глаз. — Дамы и господа, Желаю всем доброго утра! — слова лились так легко и уверенно, будто были заучены и отрепетированы сотни раз в сотни жизнях. — На вопрос грядущий, Да, я ваш новый радиоведущий.       Он украдкой заметил, как на секунду застопорились музыканты. Но резкий жест с его стороны вынудил их продолжать играть ритмичную и живую мелодию, плавно сливающуюся с энергичными строками: — Я не чту этикет, Мое имя — секрет, И других сведений нет!       Ему до дрожи хотелось представить себя в родной телестудии: среди мерцания экранов, вращающихся камер и нервных, почти сдавленных вздохов операторов. Ему хотелось вновь нырнуть в тот мир, где он был подлинным владыкой чужих сознаний, магнитом для всех взглядов и абсолютным центром эфира.       Эти ощущения — безраздельного господства, единоличного притяжения всеобщего внимания и безоговорочного подчинения каждому его слову — вызывали у него почти физическое наслаждение.       Если Аластор привык обращаться со своей деятельностью с ювелирной учтивостью и романтичной осторожностью культивированного джентльмена, то Вокс не утруждал себя деликатностью: он привык быть грубым, резким, непредсказуемым, когда того требовала ситуация.       Он вполне мог любить телевидение так же искренне, как Аластор — радио, и быть не менее одержим им, чем Радио Демон своей архаичной игрушкой. Но если цель требовала жертв, Вокс не колебался: он был готов опрокинуть собственное творение, извратить его до предела и выжать досуха.       Если речь шла о его интересах, он без колебаний менял формат. И если того требовала цель, он был готов на отчаянные шаги, как, собственно, делал сейчас. — А теперь перейдем к новостям, В реке нашли свежий труп, Дело рук мафиозных групп? Пора бы вмешаться властям! — он ловко сел на стол, закинув одну ногу на другую. Его голос был как-никогда звонким и крепким. — Все больше клиентов у морга, С тех самых пор как… …раздвинулись границы Нью-Йорка!       Он впервые делал это с радио. Но раз уж взялся, то ни о какой неловкости или скованности не могло быть и речи. Он намеревался показать весь свой арсенал: без прелюдий, без предупреждений. Он был готов подмять эту радиоволну под себя уверенно и без малейших сантиментов.       Пусть ахает домохозяйка, мирно завтракающая в ожидании своей привычной утренней передачи. Пусть недоуменно вздрагивает сонный охранник, машинально прибавляя громкость. И пусть роняют кофе радиоведущие, которых случай заставил уступить ему место в эфире.       А Аластор пусть только попробует снова заклеймить неопытностью и снисходительностью того, кто варился в медийной кухне дольше, чем он вообще был способен вообразить!       Так что этот заход он и его радиостанция должны запомнить надолго. — Но забудем про невзгоды, Внимание к прогнозу погоды! — он откинулся назад, замечая изумление, если не шок, за стеклом студии. — Ясные дни позади, Ожидайте дожди.       Он восседал на столе, разливая свой голос по воздуху. Каждое слово сопровождалось обворожительной улыбкой, каждый слог тянулся за небрежным жестом, а каждая пауза замирала в тишине, наполненной глубоким, почти театральным вдохом. — Но не бойтесь из дома выходить, В грозу вас сложнее убить! — он понизил голос до пылкого, проникновенного шепота. — Ведь в день, что жарок и ясен, Город, поверьте, небезопасен.       Вокс выдержал паузу, погрузившись на короткий миг в свои мысли. После чего резко щелкнул пальцами, принуждая музыкантов играть громче. — Совет недели, Новый Орлеан! Внемли же моим словам, — он усмехнулся, на секунду чувствуя, как все в один миг стали единым слухом, обращенным к нему. — Раз ты город жизни и любви, То, чтобы жить — живи!       Он замолк резко, и именно в тот самый миг, когда стихла музыка.       Стул протяжно скрипнул под его вальяжной позой. Несколько секунд тишины, а потом голос вновь прорезал эфир, расплескавшись по округе мягкими, тягучими волнами. — Приветствую вас вновь, мои дорогие жители штата Луизиана… — протянул он, с интонацией, что могла бы соблазнить сам воздух. — Уж не догадываетесь ли вы, чей незнакомый голос приковал ваше внимание к приемнику?       Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке звенела интрига. — Быть может, вы стали свидетелями рождения новой звезды радио, чей голос впервые зазвучал в этот туманный рассвет? Или ваше заспанное сознание сыграло с вами шутку?       Он на миг замолчал, а затем сложил пальцы в воображаемый пистолет и прицелился прямо в лоб Аластора. — А может… незнакомец пробрался в вашу дражайшую радиостудию, избавился от всеми любимых ведущих и теперь вещает вам, сидя на их месте? БАМ!       Имитация выстрела разорвала пространство. Вокс снова откинулся на спинку стула, с ленцой сдувая несуществующий дым с пальцев. — Шутка, шутка… хотя кто знает, правда?       Он бросил взгляд на бумаги перед собой, пробежал по ним глазами и, пожав плечами, вернулся к микрофону. — А теперь кое-что действительно важное. В следующем месяце в порту пришвартуется пароход «Миссисипи Куин». Говорят, на борту будет целый ансамбль из Мемфиса. Музыканты намерены бросить вызов местному оркестру. Говорят, они пойдут на сцену в клубе «Trésor», который как раз обещают отреставрировать к апрелю.       Он нахмурился, но голос звучал легко, даже игриво, с нарочитой беспечностью. — Искренне советую не пропустить это событие! Захватите бинокли, хорошее настроение и, по возможности, что-нибудь поострее. Кто знает, какие на этот раз страсти будут кипеть?       Он бросил взгляд в окно, где за стеклом стояли его зрители. Вокс задержал взгляд на каждом, словно его глаза впивались, как колючая проволока: внимательные и цепкие. — А пока вы собираетесь навстречу новому дню, напевая старые добрые мелодии, помните: здесь, в Новом Орлеане, музыка — это не только ноты, но и дыхание города: его жизнь и душа.       Он немного подался вперед, почти шепча: — Вы слушаете утренний джаз на Радио WWL. Я освобожу остальных ведущих и вернусь сразу после рекламы. Так что не переключа… Оставайтесь на волне!       После щелчка в студии заиграла мягкая, плавная мелодия.