Увидимся в Аду

— Куда подевался наш коротышка?       Вокс вышел наружу и невольно зажмурился. Солнечный свет неприятно слепил глаза, и с рассвета земля под ногами напеклась. — Накричал на меня и ушел работать, — Аластор встретил его с кривоватой улыбкой, за которой таилось задетое самолюбие. — А что делает доблестный борец с преступностью? — Проникается к тебе глубоким сочувствием, — без обиняков ответил мужчина и, глубже засунув руки в карманы, направился вперед. Аластор безмолвно подстроился под его шаг и последовал к радиостудии.       Его лицо оставалось безмятежным, спокойным — именно таким, каким и должно быть, если не хочешь привлекать лишнего внимания стучащим под кожей раздражением. — Как трогательно, — он издал нечто среднее между смехом и рычанием. — Значит, подозрений я не удостоился, а вот жалости — вполне? — Перестань дуться, — негромко произнес мужчина, позволяя ветру глушить его голос. — Ты должен быть счастлив, что все подозрения этого болвана проходят мимо тебя. — Я просто вне себя от счастья, — Аластор закатил глаза с притворной усмешкой. — Так что ты ему сказал?       Он бросил короткий, но выжидательный взгляд. — Посоветовал держаться от меня подальше, — честно признался Вокс, сделав вид, будто все его внимание заняла проезжающая мимо машина. — Плюс в том, что ближайшее время он будет со мной предельно осторожен. Минус — теперь я живу с мыслью, что какой-то мужчина по ночам лежит и думает обо мне. И этот мужчина — не ты.       Аластор втянул воздух и возвел глаза к небосводу. — Угрожал ему? — Лишь намекнул на его перспективы, — уклончиво ответил Вокс, а затем, заметив выражение лица собеседника, поспешно добавил: — не беспокойся. Он и без того готов был обвинить меня во всех смертных грехах. Но теперь, по крайней мере, дважды подумает, прежде чем снова распускать руки. — Будь осторожен, когда скалишь зубы, — предостерег радиоведущий, опасно сверкнув линзами очков. — Никогда не знаешь, в какой момент твоя дичь струсит, а в какой — кинется на тебя. — Умнее было бы струсить, — пожал плечами мужчина. Дойдя до здания, он миновал перекошенную дверь. — Особенно если хочется избежать лишнего внимания к собственной персоне.       Через холл они добрались до лестницы. На багровом ковре один за другим проступали пыльные следы обуви. — У него есть причины его избегать? — Аластор обернулся. Его ладонь, скользнув по холодному перилу, застыла. — Полагаю, что да. — Полагаешь?       Вокс шагнул выше. Его взгляд не отрывался от этой стройной фигуры с дерзкой ухмылкой.       И невольно он подумал: либо Аластор читал его мысли, либо тень сомнения на лице выдала его сильнее, чем он рассчитывал. — Силы Вуду, что предсказывала бы мне точную карту, у меня нет, — напомнил Вокс, ловя прицельный взгляд карих с золотыми искрами глаз.       Аластор усмехнулся и продолжил подъем, на удивление Воксу, пропуская свой этаж. — Вот поэтому и стоит проявлять осторожность, — наставительно заявил он, хотя лучше бы удосужился пояснить, куда они направляются. — Зачем предостерегать представителя закона? — Помнишь ты говорил, что люди, не имеющие причины своих действий — самые опасные и непредсказуемые?       Аластор, остановившись, не смог скрыть удивления: то ли от смысла сказанного, то ли от того факта, что Вокс дословно помнил его слова. Он молча кивнул, позволив продолжить: — А теперь вспомни, что недавно сказал Раньо. В клубе он заметил нас троих и запомнил меня по шраму.       Улыбка Аластора стала еще шире. — Но вот в радиостудии, — мужчина запнулся, — он упорно отрицал нашу с тобой… — …связь? — …дружбу, — поправил мужчина. — Странность за странностью. — Говорил же, у этого идиота на меня зуб, — вздохнул Вокс, и они двинулись дальше. — Мне нет смысла перед ним себя обелять, а вот посеять страх и опасения…       Аластор больше не оглядывался. Впрочем, ему это и не требовалось. Эмоции ощущались в воздухе. — А у него точно не было причин тебе досаждать?       Мужчина вздохнул. Он понимал, что знать всего Аластор не мог: такой силы у него точно не было. Но его проницательность по сей день пробирала до дрожи. — Быть может, где-то наступил ему на ногу, — он фыркнул и остановился, когда впереди показалась железная дверь. — Куда ты меня привел?       Аластор не ответил, и Вокс расценил это как обидчивую мелочную месть за сарказм. Он дернул за ручку раз, другой, и только с третьей попытки дверь открылась.       Волна зноя ворвалась внутрь, и Вокс вновь поморщился от слепящего солнца. Казалось, оно стало еще ярче.       Он пересек порог и застыл в недоумении. Крыша вряд ли считалась местом для туристического восторга, но любой понял бы сразу, зачем его сюда привели. Панорама Нового Орлеана открывалась во всей своей впечатляющей полноте. Отсюда виднелся изгиб ляпис-лазурной реки, вдоль берега которой стояли портовые краны. Возле вершин колоколен и старинных крыш, пробивалась зелень деревьев, и ветер приносил оттуда свежий аромат листвы, смешанный с влажным дыханием реки.       Аластор без слов двинулся навстречу ветру. Его ладони легли на бронзовые перила, обвитые тонкой лозой. Вокс какое-то время не решался приблизиться не желая начинать разговор, который неизбежно должен был последовать, или стараясь продлить мгновение, чтобы любоваться этим силуэтом: каштановыми волосами, взметающимися на ветру, поблескивающей под ними смугловатой кожей, или этим стройным, уверенным и умирающим под воздействием времени телом.       Когда молчание начало приносить неловкий дискомфорт, он подошел к перилам и, повернувшись спиной к городу, облокотился на них локтями.       В голове роились тысячи мыслей: о галлюцинациях, о Мимзи, об убийстве на кладбище. Но сердце, предательски щемящее, не находило покоя, потому что узнать больше всего ему хотелось лишь одно: «Это их конец?»       И вот он уже собрал в кулак остатки мужества, чтобы наконец напрямую спросить Аластора о его чувствах. Решился раз и навсегда отринуть тщетные надежды, перестать питать себя иллюзиями и видеть в чужих поступках больше, чем в них было заложено. Но в тот самый миг Аластор вдруг произнес: — Новый Орлеан — красивый город. Ты так не считаешь? — А?       Вокс опешил и замер с открытым ртом. Из всех возможных реплик он меньше всего ожидал услышать подобную банальность, предназначенную максимум для чайных посиделок. — Мне очень нравятся эти яркие ставни и разноцветные фасады, — продолжил мужчина как ни в чем не бывало. — Никогда не понимал города, где все выдержано в одной гамме. Разве это не скучно? Так и хочется крикнуть: «Эй! Здесь нужно немного цвета!»       Он взмахнул руками, и на последнем слове голос его зазвенел восторгом.       А Вокс так и стоял с очень многозначительным для этой ситуации выражением лица. — Ал… — он говорил нарочито медленно и сдержанно. — Мы остались с тобой наедине после того, как объявился свидетель твоего преступления, ты чуть не убил нескольких человек и в радиостудии произошел саботаж… Ты уверен, что хочешь поговорить о фасадах и ставнях?       Аластор повернул к нему голову и улыбнулся так широко и невинно, что вокруг его беззаботного выражения не хватало разве что пыльцы феи. — Разумеется! А почему бы и нет?       У Вокса несколько раз дернулся глаз. — Ах да, действительно! — после глубоко вдоха он заговорил чистым сарказмом. — Подумаешь, кто-то запер тебя в здании! Подумаешь, кто-то подозревает в пропаже полицейского убийцу! И подумаешь, что двое суток назад ты разбил мне сердце. Давай лучше обсудим цвета зданий!       Горло вырвало рычащий звук, и он демонстративно повернулся, вонзив раздраженный взгляд в панораму города.       Аластор молчал некоторое время, а потом протянул вперед руку, указывая на какое-то сооружение во Французском квартале. — Оттенок того банка, например… — Да ты, блять, издеваешься?! — вскипел Вокс и сжал перила, чтобы не врезать ведущему по очкам. — Я не собираюсь говорить с тобой о городской инфраструктуре!       Аластор опустил руку и глубоко вдохнул. — Я прекрасно понимаю, о чем ты пытаешься со мной заговорить, — его голос звучал непростительно спокойно. — Но поверь, это будет пустой тратой времени, если мы обойдем тему города.       Вокс не ответил, потому что не понимал абсолютно ничего. Единственное в чем он был уверен — настолько, что готов был бы поклясться половиной своих корпоративных акций — так это в том, что даже древние духи Лоа не сумели бы разобраться в той сумятице, что творилась в голове Аластора.       А потому смысла спорить не было. Если ради ответа он должен исполнять капризы избалованного мужчины в начале четвертого десятка — что же, ему не впервой. — Черт с тобой.       Вокс неохотно глянул вниз. Он так и не понял, что именно хотел открыть ему Аластор, и потому разглядывал все подряд: дома, дороги, машины, дома, церкви, трамваи, дома.       Архитектурный хаос и вечный праздник на улицах, будто каждому пересекающему границу вместе со штампом вручали еще и шило для одного места — короче говоря, Новый Орлеан. — Надо же, здесь столько всего изменилось, — негромко произнес Аластор, опираясь щекой на ладонь. — Изменилось? — Вокс не сдержал саркастичного смешка. Если бы только Аластор знал, что подразумевали под собой настоящие изменения. — Да, — Аластор словно не услышал насмешку, упрямо вглядываясь в каждую улочку перед собой. — Прошло восемь лет с тех пор, как я видел свой город таким. — О чем ты говоришь? Каким «таким»?       Он с замешательством глянул на профиль радиоведущего. — Таким, — в глазах того не было привычного лукавого огня, а улыбка показалась на мгновение даже слишком нормальной. — Я говорил тебе, что убийства оставляют невидимый след как последствия наших действий и противоречий.       Вокс вспомнил тот разговор в радиостудии. Тогда Аластор признался, что тоже страдает от галлюцинаций. Но какое это имело отношение к Новому Орлеану?       В его собственных видениях присутствовали те, кого он знал или видел. Это, конечно, искажало восприятие реальности и било по нервам, но окружение практически не менялось. — И как это связанно с переменами в городе?       Ответ последовал не сразу. Но когда он все же прозвучал, в нем явственно ощущался привкус сомнения и честности. — В моем случае следы не такие уж и «невидимые», — объяснил Аластор, и голос, скрываемый за примесью беспечности, показался очень волнительным. — Они проступают на стенах моего дома, проявляются на потолках при пробуждении и отпечатываются под подошвами обуви. Они возникают всюду, куда бы я ни ступил, и достаточно долго отравляют мне вид столь прелестного городка. — И как выглядят эти «следы»? — мужчина нахмурился. Он огляделся, пытаясь вообразить, как бы это было, если бы улыбчивая рожа Радио Демона вдруг проступила сквозь пол. Желудок у него тут же болезненно скрутило.       Аластор тем временем повернулся к нему. Его указательный палец опустился на нижнее веко. — Глаз? — только хотел спросить Вокс, как Аластор оттянул веко вниз, показал язык и расхохотался в дразнящей манере. — Ах-хах! Не делай такое лицо, — он убрал палец и пожал плечами. — Я вижу глаза. Каждое новое убийство приносит мне новую пару. Иногда они исчезают на время, а порой смотрят сутками напролет.       Говорил он об этом так беспечно, словно описывал нечто обыденное, как например, пыль на шкафах или седой волосок. Вокс же никак не мог подобрать цензурных слов, чтобы охарактеризовать услышанное.       В памяти всплыли слова, которые он раньше списывал на бессмыслицу:       Я вижу то, что видит меня.       Так Аластор действительно видит глаза? И с каждым убийством их число растет?       Я ведь говорил, что верю в загробную жизнь, где души продолжают существовать среди нас. Уверен, я и так получаю немало осуждения от них прямо сейчас. Абсолютно от всех.       В Аду подобное, может, и не редкость, но разве у живой души глаза перед глазами не должны вызывать панику? Или хотя бы испуг? — И ты осознанно решил терпеть галлюцинации, чтобы продолжать заниматься вудуизмом? — спросил Вокс, чувствуя, как в нем снова закипает злость на этих ебучих духов. — Вудуизмом? — Аластор вскинул брови. — Ты считаешь, что дело в ритуалах?       Теперь настала очередь Вокса удивляться. — Скорее всего, — сказал он так, словно это было очевидно. — Мои бзики начались после нашего с тобой общения с каменной статуей. Подожди… — он вдруг запнулся и вгляделся в друга. — А ты разве не подозревал, что это из-за Вуду? — Что? А, нет, — Аластор хихикнул. Но похоже, это действительно стало для него открытием. — Я полагал, что просто сошел с ума.       Повисла тишина. Вокс неохотно вспоминал свои галлюцинации. Он вспоминал каждого демона и не демона, который являлся ему. Он вновь ощутил дрожь, сковывающий страх и хрупкий треск собственного сознания, раскалывающегося после каждого видения.       Любое появление было пыткой — мучительным, душераздирающим испытанием. Радио Демон оставлял в нем удушающий страх, его демоническая версия выдавливала кровью совесть, Первый человек терзал гордость, а Мимзи…       Жить под вечным гнетом этих видений, рвущих самые уязвимые части души, и, что хуже всего — в постоянном ожидании их возвращения, не зная, когда именно они снова обрушатся на него… Вокс не мог представить себе такую жизнь. Если бы не Аластор, он давно лишился бы рассудка. Потому он едва понимал, как обычный человек был способен вынести подобный Ад. — Если ты подозревал, что виной всему убийства, почему не отказался от них? — спросил он почти обвиняющим тоном. Аластор вздрогнул, словно от резкого скрежета ногтя по доске, и глубоко вдохнул. Его голос звучал ровно и собранно. — Я не уверен, что взоры уже мною убитых исчезли бы. И… — его губы дрогнули, — …лучше уж ежедневно выносить осуждение тех, кто вправе тебя судить, чем ждать приговора от тех, кто считает, что это право имеет.       Осуждение, значит?       Выходит, страх перед порицанием и вечное давление общества ломают разум, превращая его в оружие против самого общества. А совесть, не выдержав ноши содеянного, через духов воплощает эту тяжесть, превращая ее в неотступное око суда.       И тогда в собственном разуме ты оказываешься пленником одного бесконечного эфира и главным героем в шоу для зрителей, которых не в силах покинуть.       Думая об этом, Вокс сам не заметил как побелели костяшки пальцев, которыми он сжал перила. — У меня в голове не укладывается, — каждое слово резонировало глухим нажимом. — Как за столько лет ты умудрился не свихнуться окончательно?       Сдержанность трещала по швам, и вместе с недоумением наружу прорывалась горечь. — Окончательно? — с усмешкой отозвался Аластор. — Что ж, скрывать не стану: мне повезло. Был человек, рядом с которым этот мираж хотя бы на время рассеивался.       Эти слова тут же напомнили Воксу о сне на кладбище. И он сразу понял, о ком шла речь. — Но, увы, ничто не вечно. И ты прав: лишенный передышки, такой гнет начинает причинять… дискомфорт, — продолжил мужчина. — Однако, что удивительно, в тот момент, когда давление достигло пика, на мое крыльцо свалился ты. — Выходит, цена у меня все же выше, чем у аспирина? — Вокс испытывал противоречивые чувства. — По рыночным меркам или которую назначаешь ты? — усмехнулся Аластор, расправляя плечи.       Вокс не ответил. Картины, которые он видел в радиостудии с событиями их прошлого, множились в его воображении. И теперь он ясно мог различить записку, оставленную рядом с пирогом; выпотрошенного оленя; горящие следы на собственной шее; мокрую дорожку, тянущуюся от синей ткани… и мягкие, такие жадно-желанные губы.       Все эти нелепые, неуклюжие и порой жестокие попытки удержать его лишь отчетливее доказывали, насколько сильно он был ценен для Аластора. — Вся проблема в том, что ты хочешь безвозмездно любоваться Новым Орлеаном, — он схватил Аластора за плечи и развернул к себе. — Но это сделка, а не благотворительность. И ты знаешь мои условия.       Аластор должен всецело и бескомпромиссно принадлежать ему — плата, уже не раз озвученная и достаточно незамысловатая, чтобы повторять ее вновь. — Как ты говорил? Сделать меня пожизненным должником? — деликатно спросил тот, напоминая об их поцелуе.       Вокс на миг замер, колеблясь. Но уже через секунду покачал головой. — Мне не нужно твое одолжение, — его пальцы вцепились в плечи друга. — Мне нужен ты: полностью, беспрекословно и добровольно.       Вокс слишком хорошо знал, чем все может закончиться, если он не получит от Аластора взаимности. Он снова испытает ту самую боль, оставленную Радио-Демоном: боль предательства, забвения и ненужности. — Добровольно? Первое грехопадение тоже было совершено добровольно. Насколько мне известно, дьявол не мог заставить Еву вкусить яблоко. Она должна была сделать это сама. — Я не пытаюсь тебя искушать, а лишь говорю, как есть. Я не могу заставить тебя предать собственные чувства, и если ты уверен, что ничто не способно их изменить, тогда не удерживай меня поцелуями и красивыми словами о моей роли в твоей жизни, — он чувствовал как у него пылали щеки, и чувствовал плечи Аластора, дрогнувшие то ли от его слов, то ли от порыва ветра, пригнавшего кучевые облака над крышами Нового Орлеана. — Пойми, если между нами не будет настоящей, крепкой связи, а лишь, как ты выразился, дружба, все остальное потеряет смысл.       Ведь как только Аластор перешагнет порог смерти, его перестанут мучить угрызения совести и оковы человеческой морали. А, избавившись от всех цепей, он первым же делом избавиться от того, кто перестанет быть ему нужным. — Ты просишь слишком многого.       В этих словах было больше удрученности, чем упрека. И Вокс никогда еще так ясно не ощущал их правоту.       С его губ сорвался тяжелый вздох, и руки медленно скользнули вниз с чужих плеч. — Я знаю, — он споткнулся на этом признании, вспоминая слова Мимзи. — Но и ты просишь не меньше.