Увидимся в Аду

— хи… хи-ха…       Плечи Аластора дернулись. — ха-ха… ха-ха-ха…       Потом снова. — …ха-ха-ха-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       И снова. — А-ХА-ХА-ХА-ХАА!       Если ему предложат снять рекламу какой-нибудь клиники для лечения психически больных, он нашел отличного актера.       Вокс многое в своей жизни и не жизни повидал. Но ни одно из его пережитков прошлого не готовило его к тому как себя вести, когда твой друг, которому ты поведал о своих переживаниях, вдруг начнет заливаться хохотом так, будто хочет порвать собственные связки. — Ох, дружище, вот что я больше всего не ценю в тебе, так это твое чувство юмора, — Аластор снял очки и вытер блеснувшие слезинки с ресниц. — Выходит, я прошу не меньше? Я? Ах-ха-ах…       Смешинки все еще немного прорезывались сквозь слова. Но вскоре заледенели в жесткой, холодной ухмылке. — Прошу? Не? Меньше?       Вокс вздрогнул, когда его пронзил острый взгляд, в один миг заставив похолодеть как при недавнем порыве ветра. — Ты должен понять, что если ты не… — …не я, — резко прервал его Аластор, своим тоном вынудив прикусить язык: — …будучи лжецом, требую правды.       Он завел руки за спину и подобно стервятнику начал неторопливо обходить его кругами. — Не я, скрывая свое прошлое, роюсь в чужом.       Вокс снова дернулся. Не то, чтобы он не знал, что такой момент — обвинения его во всех смертных грехах — не наступит. Но он очень надеялся, что не наступит. — Не я, — Аластор резко повернулся, его голос хлестнул, как удар плетью: — …будучи не в силах совладать с собственными чувствами, пытаюсь управлять чужими.       Его медленный, размеренный шаг не выглядел угрожающим, но Вокс всем телом ощущал угрозу. И вполне ощутимо, так как его собственные ноги вели его назад, заставляя пятиться, пока холод перил не уперся в поясницу. — И не я, мой дорогой друг… — Аластор наклонялся все ниже, и с каждым сантиметром Вокс оказывался ближе к пустоте за спиной. — …хочу забрать больше, чем другой способен отдать.       Пальцы вцепились в перила, он отклонился настолько, насколько хватало равновесия. Еще миг, и их лица столкнулись бы, сбивая дыхание об дыхание. Но Аластор, к его удивлению, отступил: и в прямом, и в переносном смысле.       Вокс выпрямился и отошел от края крыши. — Может, я не всегда был честен с тобой, но не в своих чувствах, — он пытался говорить твердо, но при этом спокойно, чтобы не превратить наплывшее облако в грозовую тучу. — Я всего лишь просил взаимности. Ты мне в ней отказываешь, но хочешь, чтобы я был рядом. Так в чем ты мне уступаешь?       Повисла тишина. Затем раздался тяжелый, затяжной вздох, и гнев рассеялся, словно дым, унесенный потоком воздуха. — В том, что я не называю взаимностью маниакальную потребность властвовать над другим, — спокойно произнес Аластор, отходя в сторону города. Каждый его шаг сопровождался голосом. — Можешь днями напролет захлебываться мечтами о моем лице без улыбки — это не имеет значения. Можешь ненавидеть радио — и это несущественно. Я не отнимаю у тебя ничего, что не представляет угрозы для меня, как бы скептически я ни смотрел на твои низменные порывы или безнравственные выходки. Взамен мои требования предельно скромны.       «Избалованный, эгоистичный ублюдок», — хотел выпалить Вокс вместо: — Ты несправедлив ко мне.       Он метнул слова в чужую спину, словно отравленную стрелу. Но Аластор даже не шелохнулся. — Неужели? — в его голосе скользнула ехидная насмешка. — Знаешь, возможно, я бы и смог подыграть твоему театру романтики. Как-никак, надевать маски мне не впервой. Но ведь тебе и этого будет мало, не так ли?       Вокс опешил на мгновение. Подыграть? То есть, притвориться в собственной заинтересованности? Одна только мысль об этом вызвала у него гримасу отвращения. — Ты не посмеешь вести себя со мной так, как ведешь со всем этим сбродом! — он резко взмахнул рукой, словно отгоняя саму мысль об этом. — Конечно, нет. Ты ведь хочешь все: и душу, и тело, и сознание, и чувства, — мужчина подошел к перилам и сжал их обеими руками, выпуская свой мелодичный голос по ветру. — Ты не успокоишься, пока каждый вздох не будет принадлежать тебе.       Вокс не мог понять, к чему ведут эти слова. Или Аластор снова пытается ткнуть его носом в жадность и гордыню?       Да, он стремился влиять на его жизнь. Но не ради пустого властвования, а лишь по той причине, что им обоим так будет… — Я лишь хочу для нее все самое лучшее. Я знаю, что ей надо! — Мне кажется, самое лучшее, что ты можешь для нее сделать — это принять ее желания и отпустить…       Вокс сжал кулак так, что хрустнули пальцы. — Но я не пойму… откуда это? — Аластор резко обернулся, пронзая его пытливым взглядом. — Откуда в тебе столько ненасытности? Эта жажда полного, безоговорочного контроля над всем, что тебя окружает… — Откуда? — Вокс горько усмехнулся, когда губы скривились в презрительной улыбке. — Действительно, откуда?       Его острый голос, полный рычащего раздражения, вспыхнул в унисон с промелькнувшей над их головами молнией: — Может, от мира, где только подконтрольные мне вещи остаются со мной?       Аластор вздрогнул. Сначала от слов. Потом — от оглушительного раската грома. А следом, выпрямившись, отчетливо произнес: — Я тебе не вещь.       Вокс втянул воздух сквозь сжатыe зубы. — Я не выражаюсь буквально. — А все же так считаешь, — нахмурился мужчина. — Ты постоянно говоришь о «добровольности», а сам тянешься управлять другими: будь то выбор, будь то чувства или предпочтения. Ты навязываешь судьбы! — Не тебе меня в этом упрекать, Аластор, — сдержал Вокс вспышку ярости, но не обвинение. — Что может знать о судьбах тот, кто отнимает жизни? — Но лишь тех, кто уже избрал свою судьбу, — его улыбка слегка дрогнула. — Я исполняю волю людей, которые не хотят жить или встают против меня, что равносильно этому. Ты же прогибаешь их под свою.       Вокс почувствовал, как в груди разгорался ответ. Слова наполнились не только защитой, но и упреком, от которого нельзя было отступить. — А как еще я должен был поступать, если иначе ты бросишь меня? — вспыхнул Вокс.       Аластор резко закрыл глаза, будто пытаясь удержать себя от необдуманных слов, и заговорил ровным, почти спокойным тоном: — И вот опять. С чего ты взял, что я так поступлю?       Вокс поморщился. Сказать прямо он не решался, но глаза Аластора — требовательные и неотступные — жгли до самой правды. — Потому что я это знаю, — выдохнул он, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Как только ты перестанешь нуждаться во мне, ты уйдешь.       Солнце было заправлено грозовым одеялом. И вторая молния заискрила в глазах его друга. — Почему. Я. Должен. Так. Поступить? — по слогам повторил Аластор. И в голосе тем временем бушевало подавленное раздражение.       Вокс прикрыл глаза и отвернулся, чувствуя, как в груди болезненно откликнулась старая, замаскированная временем рана. — Потому что он так поступил, — ответ прозвучал громче, чем планировалось, и тише, чем хотелось. — Нашу связь он перерезал легко, потому что она держалась только на моей одержимости им! Я больше не верю в односторонние чувства. Сейчас ты нуждаешься во мне, поэтому ты еще рядом. Но когда эта нужда исчезнет, то ничто тебя не удержит. Ты снова покинешь меня!       Аластор замер. В отражении его очков Вокс различал собственный гнев и отчаяние, а за ними, неожиданно, искреннюю растерянность. — Так на этом основан твой отказ? — голос прозвучал надломленно, как в ту ночь, когда тоже шел дождь. — Да, — Вокс кивнул, пригладив влажные от первых капель дождя волосы. — Прости. Можешь считать, что я прошу непомерно больше, чем ты. Но я не готов снова пройти через это.       Он обладал властью над всем: мог овладевать чужими телами, заглушать разумы миллионов, подчинять себе бесчисленные души. Но лишь одно оставалось вне его контроля — чувства.       Он изредка задумывался об этом изъяне. Его гордость заставляла его быть убежденным в своем абсолюте.       Однако здесь, в мире живых — где его сила не царила, где гипноз и контракты были бессильны — он остался наедине с тем, что никогда не сможет подчинить.       С человеческим сердцем.

***

      Капли касались кожи, волос, одежды.       Вокс напряженно смотрел на того, кто сидя на перилах смотрел на небо.       А должен был смотреть вниз — туда, где его давно поджидали голодные языки ада. Его глаза должны были быть опущены, в ожидании своего часа, а не рассматривая излюбленный город, дарящий надежду на жизнь, и небо, символизирующее Рай.       Вздохнув, Вокс двинулся вперед. Каждый его шаг поднимал всплеск воды, разбивавший тишину. Но его друг ни разу не обернулся, даже когда между ними практически не осталось расстояния.       Он понадеялся. Он попытался. Он проиграл.       И из всех битв, где ему когда-либо приходилось учавствовать, эта была самая тяжелая. Только после нее в легких не хватало места для вдоха.       Так же, как и после того, как Аластор посмотрел на него. Голова, откинутая назад, словно сама подставилась под холодные капли дождя и под дрожащую тень Вокса.       Эта улыбка, эта кожа, эти глаза заставляли теряться в мыслях, в здравом рассудке и задаваться вопросом:       Почему жизнь так ценна?       Потому что недолговечна? Потому что только в ней у тебя есть свобода выбора: где в итоге провести вечность? Или потому, что именно неизвестность придает бытию вкус настоящего?       Его руки медленно скользнули к чужим вискам. Очки мягко соскользнули, открывая взгляд, в котором смешались безумие, тоска и жизнь.       Вокс смотрел в них и представлял. Всего один толчок заставит их погаснуть — сначала кофейная радужка потускнеет, а после навсегда зальется кроваво-алым цветом.       Всего один толчок — вниз. Обратно в преисподнюю. Обратно — домой.       Всего один толчок…       «Да не смотри ты на меня так, — хотелось ему крикнуть сквозь гул дождя, стучащего по ним обоим. — Я ведь не спасать тебя пришел, а убить!»       Разве он похож на ангела? Или хотя бы на героя?       Нет. Он грешник. Грешник, приговоренный к вечному Аду.       Он был горд.       И тем более жаден.       Он не отличал любовь от желания.       А, лишившись желаемого, впадал в гнев.       К тем же, кто достигал того, чего не смог он, испытывал только зависть.       Так чего ждет от него Аластор?       Помощи? Спасения? Ответов? Раскаяния?       Единственное, что Вокс должен был ему дать — это пинок в один конец до его идиотского отеля, напичканного кучкой таких же идиотов. — И что ты будешь делать? — вдруг спросил Аластор, нарушая тишину и одновременно шум в голове. — Пойдешь строить свое светлое будущее без меня?       Он сжал чужие очки в кулаки и стиснул зубы. Перед глазами тут же вспыхнули несбыточные мечты: их совместные телеэфиры, танцы перед изумленным городом, растерянное лицо Аластора в дешевом ресторане быстрого питания. А после… огни Ада, власть над всеми душами, город, склонившийся к их ногам, и томные шепоты по ночам. — Без тебя оно уже не будет светлым, — он вздохнул и прикрыл глаза.       Оставаться рядом с Аластором, зная, что в один миг когтистые лапы из Ада заберут его в мир, закрытый радиопомехами и струящимися тенями, было выше его сил. — Тогда что? «Воспылаешь ко мне такой ненавистью, что будешь готов желать моей смерти?» — мужчина негромко усмехнулся, вспоминая их разговор.       «Просто толкни, — умолял он себя, пока взгляд еще не утонул в этих карих глазах. — Всего одно чертово движение!» — Замолчи.       Всего один толчок, и все закончится. Дом, власть, друзья — он вернет все, если просто толкнет его вниз.       Его руки легли на чужие плечи, игнорируя едва заметную под пальцами дрожь.       «Ну же! Все кончено… Ты проиграл! Всего один толчок…»       Но скрип двери и звонкий голос разорвали шорох дождя. — Эй! Вы что там делаете?!       Вокс моментально отпрянул от Аластора и повернулся к другому ведущему. Тот пытался разглядеть их сквозь дождь, который, как оказалось, стал ливнем.       Молча и с ноткой явной недосказанности Аластор спрыгнул на крышу и забрал очки.       Вокс остался стоять, чувствуя, как внутри вновь поднимается знакомая горечь. Опять. — Я не обязан искать тебя по всему зданию, Аластор, — сухо проворчал Фред, придерживая дверь. — Что вы там вообще делали?       Аластор в гордой тишине прошел мимо. Вокс, не утруждая себя лишними словами, последовал за ним. — Эй, я с тобой разговариваю! — Фред поспешил за ними по лестнице. — У тебя эфир через пятнадцать минут! Изволь не покидать здание без предупреждения! — Я не покидал здание, — ровно, почти без эмоций, отозвался Аластор. Хотя в голосе слышалось легкое раздражение. — А эфир проведи вместо меня. Мне нужно отвезти нашего засидевшегося гостя домой, пока он не попался на глаза руководству.       Вокс удивленно приподнял бровь. Может, Аластор решил поговорить с ним дома? Или просто хотел держать его на виду? А может, в наказание все-таки собирался приготовить джамбалайю из ожившего трупа? — Не гово’и глупостей! Я не обязан выполнять твою работу! — резко отрезал Фред, и краем глаза Вокс заметил тень тревоги, промелькнувшую в его глазах. — Слушатели, конечно, будут разочарованы подменой. Однако это моя личная просьба, — учтивым и при этом непреклонным тоном заявил Аластор. Но Фред в своей позиции оказался упрямее. — Нет.       Он остановился, и им обоим пришлось впервые поднять головы, чтобы встретиться с его колючим взглядом. — Что, прости? — Я сказал: «нет», — повторил Фред, хмурясь. — Vos plaisirs amoureux — не моя забота.       Аластор застыл в растерянном изумлении, словно в миг позабыв обо всем. — Что, прости?       Фред фыркнул и, скривив губы, пригрозил ему пальцем. — Раз ты кличешь себя лучшим радиоведущим, то докажи это добросовестной работой, — заявил он, спускаясь по ступенькам. Локтем он легко подтолкнул Вокса. — Пошли, я тебя подвезу.       Мужчина колебался. Он бы предпочел остаться наедине с Аластором, хотя и понимал, что чем дольше длилось его нахождение в студии, тем больше проблем он мог принести обоим ведущим. — Иди, — неожиданно согласился мужчина, ограничившись коротким кивком. — Иначе этот надоедливый писк не закончится.       Вокс поджал губы и тоже кивнул. Фред, скрипнув зубами, обернулся. — И еще… Если так невтерпеж заняться всяким непотребством, будь добр, проводи свой досуг в нерабочее время.       А вот теперь и Вокс охотно поспешил прочь, пока Аластор на некоторое время застыл, обрабатывая слова. — Что, прости?!

***

— Мне стоило поехать с Аластором, — с досадой выдохнул Вокс. Какое-то чувство противилось его решению оставить радиоведущего одного. Фред неодобрительно цокнул языком. — Если продолжишь ныть — пойдешь пешком, — буркнул он, сворачивая направо. — К тому же, как, по-твоему, Аластор собиг’ался держать руль… с такими-то руками? — Руками? — Вокс отвлекся от размышлений. — Какими?       Фред мельком бросил на него взгляд. — У него на ладонях были глубокие следы. Будто он за саму жизнь хватался, — ответил Фред и поморщился, обращая внимание вновь на дорогу.       Вокс замер. Хоть убей его во второй раз, он не помнил никаких следов. Наверное, тот боялся соскользнуть с перил?       Мысль об этом кольнула сердце. Перед внутренним взором всплыли холодная вода, тьма, и те самые руки, вцепившиеся в него в день, когда они пошли на пристань.       Если бы у него тогда хватило сил не выплывать… — Ты бы мог убить человека?       Машина на секунду дернулась, будто потеряв управление, затем вновь ровно встала на курс. — Что за вопрос? — сухо спросил Фред. — Видимо, не лучший вопрос для впечатлительного водителя, — буркнул Вокс, вцепившись в кресло. — Что с тобой?       Фред показался ему на два тона бледнее и на три тона напряженнее. Взглядом они не встретились, но глаза его выдавали легкий испуг. — Ничего, — хрипло ответил парень, прокашлявшись. — Просто не задавай глупых вопросов. — Ну да, ну да, — Вокс закатил глаза, забывая, что этот мальчик с пальчик был на все свои пять с кепкой футов набожным. — Приличные христиане таким не интересуются, отнимать жизнь нельзя и бла, бла, бля!       Он накренился, когда Фред неожиданно повернул. — Не совсем так, — сдержанно возразил тот. — Я считаю, что убийство может быть оправдано по отношению к тем, кто этого заслуживает.       Вокс насторожился. Его зацепили и слова, и тон, с которым те были произнесены. — А я думал, что каждая жизнь стоит того, чтобы за нее боролись, — криво усмехнулся он, цитируя мысль не своего авторства. Фред фыркнул, и его лицо заметно помрачнело. — Ты знаешь Ноя? — вдруг спросил он. — Пусть я старше тебя, но не настолько, чтобы забыть того, кого видел сегодня днем, — Вокс хмыкнул. — Вообще-то я имею в виду того, кто строил ковчег, — уточнил Фред с немым укором. — Допустим, — мужчина сложил руки на груди, позволив собеседнику продолжить. — Ему было велено собрать по паре всех живых существ, чтобы спасти их от Великого Потопа. Но, согласно древним апок’ифам, люди и исполины (дети ангелов и земных женщин) смеялись над Ноем, не понимая, что именно они стали причиной грядущей беды. И вот, когда ковчег уже стоял на воде, и первые валы поднимались над землей, они пришли к Ною. «Пусти нас! — взывали они, чувствуя приближение гибели. — Позволь спастись от гнева вод и разделить с тобой убежище!». Но Ной испугался. Ему было велено спасти лишь свою семью и тварей земных, взятых по паре. А те, кто породил беззаконие, могли снова погубить все живое, что он должен был хранить. Тогда Ной встал перед сложным выбором. Если впустить — погибнут невинные, если не впустить — погибнут виновные. Но в итоге он сказал им: «Вы развратили землю своими делами, и ангелы закрыли от вас милосердие. Не для вас место в ковчеге, ибо грех ваш велик». Увидев, что путь к спасению закрыт, люди обезумели от страха и яг’ости. Они бросились к ковчегу, пытались опрокинуть его, но небесная сила защитила судно, и гнев погибающих обрушился обратно на них самих. Так Ной не впустил тех, кому не было места среди живых. И в этом поступке было милосердие к тем, кто должен был начать мир заново.       Вокс молчал некоторое время, смотря как застилала пелена задумчивости глаза парня, будто он сам ждал от себя этих слов. — …как и к тысячам животных, младенцев, не попавшим на ковчег? — осторожно спросил Вокс. — Ты сейчас все портишь! — опомнившись, рявкнул ведущий. И мужчина благосклонно капитулировал, отвернувшись к окну.       Новый Орлеан, как всегда, был полон жизни и будущих грешников, и будущих ангелов.       «…нет места среди живых, значит?»