Увидимся в Аду

      Признаться честно, Воксу доводилось просыпаться и при более скверных обстоятельствах.       Вспомнить хотя бы то пасмурное утро во время наводнения 1927 года. Крики, паника, надрывный плач и взрывы, конечно, скрашивали его, но вот невозможность купить яйца и фасоль на завтрак была уже откровенным кощунством.       Хотя пробуждение со связанными за спиной руками и гулкой головной болью тоже представляло из себя малоприятный опыт.       Вокс не знал, что конкретно произошло. Но отчетливо помнил, как хотел подышать свежим воздухом перед тем, как получил удар тупым предметом от тупого объекта.       Видимо, в этих хилых ручонках скрывалось куда больше силы, чем он ожидал. Голова раскалывалась, а волосы на виске, казалось, слиплись от запекшейся крови.       Да, Вокс догадывался, кому был обязан столь «любезным» перерывом на сон, решив уравнение, где присутствовало всего две переменные: он и его бестолковый коллега. Поэтому, несмотря на головную боль, слетевшие с глаз очки и полумрак, окутавший помещение, он обратился к размытому силуэту, сидящему на столе, с той же интонацией, с какой всегда с ним говорил: — Я, признаться, и прежде не питал иллюзий насчет наличия в тебе зачатков благоразумия, но даже ты должен осознавать, к каким последствиям приведут подобные выходки.       В темноте Вокс заметил, как чужая голова дернулась — то ли от испуга, то ли от неожиданности. — Тебе, впрочем, повезло, — продолжил он. — Я склонен к снисхождению, особенно к людям скудного ума.       Несмотря на нарочитое спокойствие и показное радушие, в его голосе зазвенели предупреждающие нотки: — Так что одуматься еще не поздно, Фредди. Давай ты прекратишь этот цирк и развяжешь меня, наконец?       «Тогда я убью тебя быстро и безболезненно»       Он с улыбкой ждал ответ. Но получил лишь злобный блеск голубых глаз, наполненный испепеляющим презрением. Это был уже третий раз, когда Фред смотрел на него так, и третий человек, кто вообще когда-либо удостаивал его подобным взглядом.       Первым был идиот, к которому он по глупости и наивности явился на исповедь.       Вторым оказался идиот, не способный отличить крыльцо от кровати.       И вот теперь третий идиот: сгорбленный, неподвижный, сжимающий украденный — с нелепой и почти наивной очевидностью — у охранника револьвер.       Что ж! Вывод напрашивался сам собой: голубой и синий отныне навсегда отправлялись в самый конец его предпочтений в цветовой палитре. — Это не выходка, а расплата.       Затянувшуюся тишину прорезала короткая фраза. Такая тихая, но при этом впитавшая столько затхлого яда. — Интересное слово, — мужчина усмехнулся, закинул одну ногу на другую и слегка наклонил голову. — Оно звучит куда эгоистичнее, чем «справедливость», но при этом не так кровожадно и высокопарно, как «месть». Долго над ним думал?       Вокс был уверен, что формулировку своим действиям Фред выверял с особой тщательностью. Это было так в духе набожных простофиль, убежденных, что правильно подобранное слово способно оправдать любой поступок. — Это все, что хочешь мне сказать? — обвинение прозвучало резко, как звон разбивающегося стекла.       Чужой гнев копился и сжимался, словно воздух в перекачанном шарике. Интересно, как скоро он сумеет его лопнуть? Минут через пятнадцать? Десять? Он бы поставил на пять. — О, я многое хотел бы тебе сказать, — с издевкой протянул мужчина. — Но сомневаюсь, что ты привязал меня к этому стулу исключительно ради душевной беседы за чашкой кофе.       Он усмехнулся. — Впрочем, поговорить я не против. Только позволь мне самому выбрать тему. М-м… погода? Экономический кризис? Или, скажем, аргументы в пользу твоих «изощренных» действий?       Молчание опять затянулось. Фред был целеустремленным молодым человеком, но к этому качеству ему недоставало не менее важной черты — ума.       Ум позволяет читать будущие ходы противника и превращать их в оружие против него. Ему этого не хватало, чтобы понять что и для какой цели Вокс чем-либо интересуется. А потому ответ прозвучал с заминкой и не очень уверенно: — Я видел…       «…мою святыню» — …твою богохульную комнату, — Фред запнулся и продолжил тоном, полным отвращения. — Видел множество омерзительных вещей: дьявольские маски, подвал, ножи, человеческие кости…       Он шумно сглотнул, словно заново переживая тот момент. Вокс в ответ лишь закатил глаза.       Какая изнеженная впечатлительность.       «Что ты почувствовал, когда все это узрел?»       Вопрос вертелся на языке, но мужчина пересилил себя. — Этого оказалось достаточно, чтобы нанести мне удар исподтишка? — спросил он непринужденно. — Конечно нет! — вспыхнул Фред, резко выпрямляясь. — Изначально я не поверил своим глазам! Даже в бреду я бы никогда не подумал, что ты… что ты мог…       Он осекся, будто само произнесение этой правды грозило обжечь ему язык. — Сначала я решил, что вся эта языческая мег’зость принадлежит à ton amant impoli. Что, возможно, он по ночам пытается тебя приворожить или вроде того, но… — Как ты сказал? — на мгновение растерялся мужчина, но Фред его не услышал. — …когда я увидел кости, то понял, что все куда чудовищнее, — он поднял взгляд. — И замешано в этом ничто иное, как чудовище.       «Что же ты почувствовал?» — терпение истончалось с каждой секундой. Но Вокс душил это желание. Нужно было ждать, просто ждать. — В тот же миг я вспомнил клуб Trе́sor и monsieur Dagenhart, которого… которого ты… — Фред судорожно втянул воздух, будто какая-то его часть все еще отказывалась принять истину. — У тебя ведь был черный пистолет, да?!       Он не докончил предложение и вперся в него злобным, обвиняющим взглядом. Но в этом взгляде все еще тлела искра — такая жалкая, такая отчаянная надежда, что сейчас Вокс скажет: «Нет». Однако тот, вопреки чужим ожиданиям, сдержанно кивнул.       На бледном лице застыли сразу три чувства: отчаяние, гнев и отвращение, сплетенные в одно. — У тех бандитов все пистолеты были серыми. Я точно помню. А полиция сказала, что Людвиг был убит д’угим оружием… — Я был не единственным гостем с пистолетом, — рассудительно напомнил Вокс.       Фред скрипнул зубами. — Да, я знаю. Потому что рядом с таким гостем был я, — его голос дрогнул, но он заставил себя договорить. — И потому знаю, что он никого не убивал.       «О, недурно, — отметил про себя Вокс. — Он уловил такую мелочь, сопоставил факты и сумел удержать их в памяти до рокового момента. А затем мгновенно сформулировал цель и выстроил план ее достижения».       Вокс не знал точного промежутка времени, который Фред провел в его доме, но вряд ли много. А так как он не забрал кости, получается, что за этот краткий отрезок решился на «расплату»? Браво! Фееричный идиотизм!       Жаль, Вокс не мог сказать это вслух. Впрочем, сейчас у микрофона был не он. А перебивать в эфире коллегу не слишком вежливо и уж точно не говорит о нем как о профессионале. — Ta nana vulgaire сказала, что те мафиози не были сто’гонниками убийств элиты, — слова сорвались с языка и понеслись быстрее мыслей, точно не желая задерживаться в сознании. — И в этом есть правда: больше никто не погиб, искали они конкретно ее. У них не было мотива убивать нашего начальника. Зато мотив был у того, кто узнал, что руководитель радиостанции утвердил эфи’ об убийце Луизианы. И именно я…       Вокс ненавидел темноту. Да, радиостудия — это колыбель голоса, так сказать, место, где звук важнее лица. Но сейчас ему отчаянно хотелось увидеть, как на чужих чертах отпечатывается вина за косвенную, но оттого не менее тяжелую причастность к смерти близкого человека.       Ну, не боясь повториться, он был готов напомнить: он склонен к снисхождению. А потому помочь ему не составило никакого труда: — …по глупости своей разболтал о предстоящей теме эфира. Да, я помню.       Фред шумно сглотнул и опустил голову. Вокс был почти готов потребовать, чтобы тот поднял ее — посмотрел на него, позволил увидеть то, чего он так жаждал. — Тогда ты сказал, что у тебя закончились патроны… — голос парня надломился. — Но ты ведь неплохо стреляешь, верно?       Вокс медленно вздохнул, в который раз проклиная и темноту, и собственное зрение. Его сердце ускоряло бег уже от одного лишь воображения того, что сейчас творилось в чужом сознании: какая буря чувств разрывала, казалось бы, столь праведную душу. — Неплохо, — подтвердил он, с трудом сдерживая дрожь нетерпения. — И в последнее время я заметно улучшил свои навыки.       Дыхание Гайяра тяжело рвалось наружу, становилось все более прерывистым. — Я слышал, что на протяжении многих лет в твоем доме появляется запах смерти…       Наверное, у него дрожали конечности от ярости. Может быть, шумело в ушах от шока. Скорее всего, сильно пересохло во рту от волнения. — Такой аромат довольно трудно скрыть. Уж очень он едкий.       Вокс невозмутимо пожал плечами. Он правда пытался маскировать трупный запах, но в итоге пришел к выводу, что лучшая тайна — тайна, скрытая на виду. Хм… интересно, а откуда Фред узнал о секретах его дома? — А еще ты без колебаний убил тех мужчин в уборной… — в голосе наконец проступили первые срывающиеся нотки. — И не просто убил… последнего ты истязал…       Вокс закрыл глаза, позволяя памяти вернуть его к тому мгновению. Он помнил, как забавно те глазные яблоки лопнули под нажимом его пальцев. Эта хрупкая упругость, эта влажная гладкость, это пружинящее сопротивление. Ощущение было почти обыденным, нелепо простым, как раздавить спелую виноградину и почувствовать ее сок, оставшийся на коже. А какие хрипы сопровождали весь тот дивный момент! Вот если бы только их можно было сохранить, чтобы снова и снова прокручивать, как запись на граммофоне. — Наверное, не стоило резать ему глотку так скоро, — благоговейно прошептал он, расплываясь в мечтательной улыбке. — Следовало дать ему допеть свой последний куплет. Просто когда в мою сторону проявляют грубость, я, каюсь, теряю чувство такта. И тогда… — FERME-LA!       На смену мечтательному крику пришел реальный — звонкий, надрывный и истеричный.       «Пять минут и девять секунд. Неужели я старею?» — мелькнуло у Вокса, когда он вновь посмотрел на парня, вскочившего на ноги и пересекшего расстояние между ними. — Почему… почему… — слова не успевали за дыханием. — Почему ты ничего не отрицаешь?! Pourquoi acceptes-tu tout sans broncher?!       Фред дрожал, одной рукой судорожно сжимая оружие, а другой схватив край чужого воротника.       Было видно, как он боролся с самим собой — с чувствами, что бушевали в душе, сталкиваясь и разрывая ее изнутри. Лед, которым он пытался обрасти, с треском ломался под жгучим напором внутреннего огня. — Потому что… — хотел было ответить Вокс, но Фред резко дернул его за одежду, заставив умолкнуть. — Сколько раз ты спорил со мной?! Сколько раз называл меня глупцом! — парень кричал, срываясь на высокие, истеричные ноты. — Ты никогда не принимал моих аргументов! Никогда! А теперь…       Его била крупная дрожь, будто тело уже не подчинялось воле и выдавало все то, что разум отчаянно пытался удержать. — Tu es un crétin orgueilleux, arrogant et égoïste! — взревел он, балансируя на грани, готовый вот-вот лишиться голоса или рассудка. — Почему именно сейчас, впервые за все время нашего знакомства, ты со мной соглашаешься?!       Их взгляды наконец встретились. Слабый свет дрогнул на горящих бессильной яростью глазах. И чувства, переполнившие их, стекали вниз, рассекая покрасневшие щеки тонкими, мокрыми дорожками.       Вокс выждал несколько секунд после окончания тирады и сделал глубокий вдох. — Все? Прокричался? — спокойно спросил он. Его, безусловно, забавляло это представление, но, кажется, у него едва не лопнули перепонки. — Я понимаю твои эмоции. Но не стоит забывать, что настоящий ведущий должен беречь свой голос.       Фред вздрогнул и на мгновение оцепенел от подобного заявления. Неверие вспыхнуло на его лице, делая выражение таким растерянным и по-детски глупым. Но пауза оказалась обманчивой, и уже в следующий миг черты снова исказила злость. — Que diable! Думаешь, мне есть дело до каких-то голосовых связок?! — взревел он так, что, казалось, стекло за его спиной вот-вот лопнет. — Думаешь, советы?.. Думаешь, теперь можешь раздавать мне советы?! Ты… ты! Ты… — Успокойся, — тем же тоном произнес Вокс, но чуть тверже, обрывая поток бессмысленных заиканий. — Голос — это самое ценное, что есть у радиоведущих.       Он сделал короткую паузу и с невозмутимостью посмотрел парню в глаза. — Если ты назвался таковым, то и будь им. Несмотря ни на что.       Несколько мгновений они молча глядели друг на друга. Тишину прерывали лишь тихое шмыганье и гул от неисправной аппаратуры.       Вокс терпеливо ждал возобновления нападок и обвинений, но, убедившись, что новых вспышек эмоций не предвидится, вновь вздохнул и откинулся на спинку стула. — Знаешь… я мог бы снова разыграть эту до боли знакомую партию: возмутиться вопиющим нарушением субординации, попытаться достучаться до тебя затасканными речами о морали и правилах, — он с раздраженной усмешкой закатил глаза. — Но я устал от притворства. И ты, думаю, вполне заслужил истины, к которой всегда так нелепо стремился.       Исполнить очередной фарс не составило бы особого труда. К тому же это дало бы ему немного времени, прежде чем он сумел бы перерезать веревки. Но странное, почти осязаемое чувство, вдруг кольнувшее внутри, словно удерживало его. Будто знакомый взгляд разнооттеночных глаз уперся бы в него досадным разочарованием, если бы он осмелился в столь изобличающей обстановке опять притвориться социально одобряемой куклой. — Так что, дорогой друг, перед тобой я во второй раз сниму свою маску, — оскаленная улыбка расползлась от уха до уха. — И скажу то, что ты так упорно избегаешь произнести вслух.       Фред не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Вокса: то ли в ожидании своей правоты, то ли в страхе перед ней.       А сам мужчина ловил каждую секунду, чтобы не пропустить этот момент. Момент, ради которого он столько лет пачкал руки в крови. Момент, когда реальность стирает иллюзию; когда страх сменяет восхищение; когда отчаяние вытесняет надежду. И самое главное — когда вера медленно, но неотвратимо гаснет в потускневших глазах.       Готов поспорить: ты упиваешься этим моментом, когда в глазах своих жертв видишь непонимание, почему их фаворит, их кумир, их добрый, вежливый друг и сосед держит в руке нож. Маска общественного любимца до добра не доведет — я говорил тебе.       Усмехнувшись этим непрошенным словам, Вокс растянул губы в широкой улыбке. — Mes félicitations, Fred Gaillard! — громогласно воскликнул он. И если бы не веревки, удерживавшие его, мужчина наверняка расплылся бы в торжественном поклоне. — Луизианский убийца, которого ты так долго искал…       Воздух в радиостудии потяжелел. На короткое мгновение почудилось, будто призраки прошлого, хранимого этими стенами, промчались мимо них — со всеми совместными эфирами, проведенными по необходимости, сухими приветствиями по утрам и ссорами по поводу и без. Но исчезли они так же стремительно, как и появились. — …это я.