Увидимся в Аду

      Восемь лет назад… — Искупление? Ты считаешь, что имеешь право желать искупления?       Изваяния, выстроенные кольцом, взирали с немым судом. В их каменных лицах отражалось осуждение, возмущавшее душу и наполнявшее их пустые глаза презрением. — Ты понимаешь, какой тяжкий грех совершил?! Как ты смеешь теперь так бесстыдно говорить об искуплении? Нет… как ты вообще посмел явиться сюда?       Херувимы на высоких, аляповатых полотнах словно исказились от ужаса. Их светлые, перламутровые лики побледнели, как если бы на них пал леденящий кровь страх. — Это место — связующая нить истинных праведников с Раем. И каждый твой вдох, сделанный здесь — прямое оскорбление самим Небесам!       Где-то вдалеке, сквозь вой разъяренного ветра, слышался плач дождя и скорбный звон колокола. Скорее всего, он доносился из башни, вонзавшейся острым силуэтом в пасмурное, затянутое облаками, более недосягаемое небо. — Однако ангелы милостивы даже к падшим душам. Я дам тебе время до рассвета, чтобы ты сохранил остатки достоинства и сам признался в содеянном.       Потолок был усеян росписями, оплетенными узором арабесок. И от сырого сквозняка, тревожившего короткие языки свечного пламени, они начинали мерцать и, переливаясь, складывались в окровавленный крест. — Боишься? Я не удивлен. Таким, как ты, никогда не отыскать смелости перед лицом собственной совести, а значит — никогда не отыскать прощения.       Пол под ногами терзался и искажался дрожащими от гнева тенями, отбрасываемыми мраморными статуями, медными помпонами и двумя застывшими фигурами. — Если у тебя не хватает мужества признаться в преступлении, возьми эту веревку и избавь этот и без того бренный мир от своего проклятого существования! Ты уже обречен. Так пусть последнее прегрешение обернется благом.       Удушливый, насквозь пропитанный холодной яростью голос расползся по пустой комнате, глухо отбиваясь от стен, будто даже они брезговали тем ядом смысла, что он нес. — Ведь тот, кто не ценит жизнь, не имеет права жить.       Какое бы пренебрежение ни демонстрировала церковь, ни один памятник, гобелен или картина не источали того омерзения, той ненависти и того осуждения, что светились в беспощадно-голубых глазах.

***

— Regarde-moi!       Тонкие пальцы сжали его челюсть, и Воксу пришлось отвернуться от взгляда прошлого, чтобы столкнуться с ним же, ожившим в настоящем. Те самые беспощадно-голубые глаза снова смотрели на него: теперь живые, горящие, с бледного лица, не тронутого ни одним признаком зрелости.       Восемь лет назад.       «Я недавно говорил с мистером Дагенхартом. И знаешь, что он мне сказал? Что я отлично справляюсь, что мои эфиры о серии смертей приносят пользу! Я, наконец, сумел разбить беспредел, продолжавшийся целых восемь лет!»       Восемь лет. Как он сразу не догадался? В клубе Trésor Фред оговорился, и уже тогда Вокс мог бы понять, с какого убийства началась его глупая игра в следователя.       Восемь лет назад им было совершено всего два убийства. Первое — которое навсегда разрушило ему путь, ведущий к Райским вратам. И второе, которое разрушило желание пытаться идти по нему.       С первой его жертвой Фред вряд ли был знаком. Вокс не мог представить себе причины, по которым они могли бы знать друг друга.       Но вот вторая — да. Священник, которого он посетил в тот дождливый вечер. — Этьен Джеймс, — спокойно продолжил Вокс, пытаясь сложить мозаику событий. — Священнослужитель из церкви неподалеку от студии. Да, я его помню.       Удивительно, что даже спустя восемь лет этот человек продолжает находить способы причинять ему головную боль, при этом находясь в могиле. Кто бы мог подумать, что от мертвых бывает столько хлопот?       Фред, чувствовалось, был в плену своих мыслей. Его рот судорожно дернулся, словно он хотел что-то сказать. Однако целую минуту, а может и больше, с его губ не сорвалось ни звука. — Я знал… — его трясло с головы до ног. — Я знал это с самого начала. Но все твердили обратное. Родственники, пасторы, полиция — никто мне не верил.       Пальцы парня медленно разжались, освобождая чужое лицо из своей хватки. В его голосе странным образом сплелись облегчение и разочарование. — В те дни, когда все это случилось, я жил словно в Аду. Каждый считал своим долгом осудить священника за один из самых тяжких грехов.       Будто не замечая ничего вокруг, целиком поглощенный воспоминаниями, с помутненным рассудком и душой, жаждущей откровений, он провел рукой по своим пепельным волосам. — В один из таких дней я разо’вал все газеты, что попадались мне на глаза с этими лживыми известями. Уже не помню, сколько их было… помню лишь, как руки внезапно покрылись царапинами, оставленными острыми краями бумаги. А потом…       Фред Гайяр сделал глубокий, дрожащий вздох. Тонкая пленка задумчивости окаймляла его взгляд. — А потом… я услышал твой голос, — он явно сделал над собой усилие, чтобы это произнести. — Ты говорил по р’адио и упомянул собственное убийство, с поразительной наглостью и лицемерием назвав его «суицидом». Тогда я еще не знал, что кроваво-багровая тень, нависшая над телом Этьена Джеймса, принадлежала тебе.       Вокс невольно вспомнил тот радиоэфир. Перед объявлением погоды он призвал слушателей к минуте молчания в память о покончившим с собой священнике. — Но я точно помню, что не мог заставить замолчать твой голос, — продолжил Фред. — Он был слишком сильным, слишком внушительным, слишком недосягаемым. И именно тогда что-то во мне изменилось. Я понял: мои протесты были слишком тихими. Меня можно было заставить замолчать.       Он сделал короткую паузу, словно прислушиваясь к этому осознанию. — И поэтому… в тот самый день я принял решение. Если я хочу, чтобы меня услышали — значит, я должен стать голосом, который уже невозможно будет заставить замолчать.       И с этими словами в воздухе что-то проскрежетало — нечто, напоминавшее радиошумы, но иное то ли по звучанию, то ли по ощущению.       Вокс молча смотрел на Фреда. И единственная мысль, что овладела им, оформилась неожиданно ясно. — Неудивительно, что я невзлюбил тебя с первого же дня, как ты переступил порог этой радиостудии, — прошептал он. Теперь ему больше не нужен был ответ на первоначальный вопрос. Он уже понимал, кем приходился ему покойный коллега. — У тебя те же самые глаза.