Увидимся в Аду

      Мир кажется достаточно простым.       Если ты убил человека — ты плохой. Однозначная, на первый взгляд, истина. Нарисуй на листе бумаги человека А, стреляющего в человека Б, и даже ребенок без колебаний скажет: «Человек А — плохой».       Но что, если дорисовать первому фуражку и кавалерийские сапоги? Если добавить погоны, знамя за спиной и слово «приказ» где-нибудь в углу?       Тогда человека А не назовут убийцей. Он станет бравым солдатом, защитником, героем, который спасает родину и своих сограждан от «плохого», но все такого же мертвого человека Б.       А если дорисовать рядом с человеком А секунданта? Если вместо военной формы добавить фрак, перчатки и холодное утро где-нибудь за городом?       Тогда ценитель искусства, глядя на картину, не поспешит назвать человека А убийцей. Перед ним предстанет дуэлянт, который отстаивает свою джентльменскую честь. Скорее всего, он проникнется к нему уважением за принятие брошенного вызова и за мужество защищать свое достоинство.       Выстрел останется выстрелом, а мертвец — мертвецом. Но забавно, что в одной рамке этот выстрел окажется преступлением, в другой — служением родине, а в третьей — благородным поединком.       А как же назовут картину, развернувшуюся в этой полупустой радиостудии?       Каким предстанет человек А, наставивший пистолет на человека Б? Какие детали дорисуют ему, чтобы клеймо убийцы затерялось под тяжестью оправданий, нюансов и сочувственных объяснений?       Вокс мог бы долго и обстоятельно рассуждать об этом, если бы слово «картина» не вытаскивало из памяти тот далеко не самый благочестивый штрих, который он собственноручно пририсовал к изображению в одной из городских церквей. Ну, и если бы его запястья не жгло от туго стянутых веревок, а взгляд не вяз в яркой голубизне глаз напротив, раз за разом возвращая к реальности куда более приземленной, чем любые рассуждения об искусстве. — Понял, наконец? — Фред выпрямился. Его лицо отображало все оттенки презрения. — Оставь свои нападки, — фыркнул мужчина. — Откуда мне было знать, что у почившего пастора, оказывается, имелся еще и сын? Уж прости, что не вовлекался должным образом в твое генеалогическое древо.       Судя по тому, как у Фреда дрогнули губы и побелели пальцы, стиснувшие кулаки, эти слова ему не понравились. — И это все, что ты можешь сказать, sale psychopathe?! — выкрикнул он, захлебываясь гневом. — Ты хоть понимаешь, что убил моего отца! — Если тебе станет легче, я и своего убил, — пожал плечами Вокс. — И, заметь, не делаю из этого трагедию длинной в восемь… Нгх!       Слова оборвались глухим хрустом удара. Он зашипел, сплюнул кровь на пол и медленно поднял взгляд. — Вижу, легче не стало, — пробормотал мужчина, прищурившись. — Что ж… может, тебя утешит история? Моя матушка всегда успокаивала меня разными легендами перед сном! Про оборотня Ругару, например, или про певца, чью возлюбленную…       Он резко замолк, чувствуя, что еще немного, и его лицо вновь встретится с чужими костяшками. — Замолчи, — прохрипел Фред, застыв с судорожно сжатыми кулаками. — С меня довольно твоего пустого, ядовитого трепа! — То замолчи, то говори. Ты уж определись! — Вокс закатил глаза и обиженно надул губы. — Я, между прочим, пытаюсь тебя подбодрить. А хочешь шутку? Встретились как-то раз на крыльце двое убийц…       Однажды ему довелось увидеть в переулке крысу с явными признаками бешенства. Та дергалась, скалилась и смотрела так, будто весь мир задолжал ей кусок сыра. Сейчас выражение лица Фреда было точь-в-точь таким же. — Да что с тобой не так?! Что за бред ты несешь?! — выкрикнул парень, оборвав такое многообещающее начало. — Ты не понимаешь? Я уважал тебя… верил тебе! Считал своим коллегой. А ты…       Он вдруг судорожно выдохнул, вцепляясь в свои волосы. Слова будто на миг застряли в горле. — …ты даже не был человеком. Ты… просто чудовище, — голос его почти не дрожал, хотя на последнем слове все же предательски сорвался в сухой хрип. — Самый настоящий, выжженный изнутри демон! Без сердца, без совести и, похоже, без малейшего понятия о любви!

***

— Если я оступлюсь и совершу дурной поступок, меня не пустят на Небеса? — спросил он однажды, когда только-только узнал о концепции Ада и Рая. — На Небеса попадают все, кто искренне раскается, — ответили ему с ласковой нежностью. — А церковь в этом помогает. Но тебе не стоит беспокоиться! Перед таким очаровательным созданием райские врата распахнутся сами!       Он улыбнулся с облегчением и поверил в эти слова со всей глупой наивностью. — Скажите… если однажды я согрешу, смогу ли я вымолить прощение? — спросил он годами позже, чувствуя в душе тревожное любопытство. — Ты? Согрешишь? — звонко рассмеялись в ответ. — Какая нелепость! Разве такой безупречный юноша способен на зло? Тебе не за что каяться, милый. Лучше сыграй нам что-нибудь на рояле.       Он улыбнулся с выверенной учтивостью, а за ее тонкой линией аккуратно спрятал первую каплю сомнения. — Я не лгу! Я хочу вернуть все обратно… Хочу смыть кровь со своих рук… Хочу искупить то, что совершил!       На этот раз в его голосе не было ни любопытства, ни сомнения, а лишь вера в то, что когда-то было ему обещано. — Ты понимаешь, какой тяжкий грех совершил?! Как ты смеешь теперь так бесстыдно говорить об искуплении? — послужил ему ответ жестким, полным отвращения тоном.       И в тот момент он снова с принятием.

***

      «Демон, значит?»       Вокс долго не нарушал тишину. Он неспешно обводил взглядом пытливые взоры незваных гостей и, как ожидалось, не нашел ни тени поддержки.       «Ну конечно, вы с этим крикливым карликом согласны»       Тихий смешок сорвался с губ вместе с этой мыслью. — Что смешного? — напряженно, с едва скрытым удивлением спросил Фред.       Но Вокс не ответил. Его плечи вдруг дрогнули, словно тело перехватил подступающий кашель. Он согнулся, сжал пальцы за спиной и в следующую секунду разразился громким и резким хохотом, эхо которого, скорее всего, прокатилось по всей радиостудии. — Ах-хах… ахах-ах! — он запрокинул голову, позволяя смеху вырваться полностью, смакуя повисшую в воздухе чужую растерянность.       Смех стихал постепенно. Только через минуту мужчина смог выровнять дыхание. — Прости… прости, — выдохнул он, разжимая напряженные пальцы. — Я просто… вспомнил концовку той шутки. Ты уверен, что не хочешь ее услышать?       Он улыбнулся Фреду так же, как в тот самый вечер. Так же, как когда-то улыбнулся священнику.       Но, как и в прошлый раз, в ответ он получил лишь нахмуренные брови и звонкую пощечину, обжегшую кожу на скуле.  — Уверен.       Глаза, еще мгновение назад переполненные замешательством, вдруг покрылись тонким слоем ледяной решимости. — Потому что я уже знаю, что хочу от тебя услышать.