Увидимся в Аду

      Пока Фред в ловушке собственного изумления и недоверия замер на месте, Вокс третировался собственным замешательством от сказанного.       «Я — это я. Его — это не я. Тогда почему, говоря о себе, я сказал не про себя?»       Он чуть наклонил голову: сначала в одну сторону, затем в другую, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.       «…я схожу с ума?» — Ты все знал? — переспросил парень с испуганной хрипотцой в голосе. И Вокс перевел взгляд на его беспокойное выражение лица, будто только что его заметил.       «Не-а, сейчас нельзя никуда сходить, — отчетливо прозвучало в голове. — По крайней мере, не тогда, когда разворачивается такое веселье».       Тревожащим рассудок и будоражащим безрассудство мыслям пришлось отступить. И снова по лицу расползлась лукавая улыбка, старательно скрывая за собой неразрешенные вопросы. — Ты правда думал, что я ни о чем не догадывался? — протянул Вокс с приторной ласковостью, той самой, с какой обычно лепечут перед малыми детьми. — Дорогой мой, я все понял в тот же миг, как учуял твой тошнотворно-пряный запах в собственном доме.       Мужчина помнил, каких усилий ему стоило не выдать брезгливость в тот миг, когда он переступил порог собственного жилища. Ему тут же захотелось содрать со стен и полов сладковато-пряные ноты корицы.       Те самые, что витали в церкви, где он во второй раз омыл душу грехом. И те же, что преследовали его изо дня в день на протяжении долгих месяцев, пока он работал бок о бок с этим галдежным детективом. — Не смотри на меня так, — легкость разлилась по комнате вместе с насмешкой. — Лишь законченный невежда не уловил бы столь очевидной подсказки. А с учетом еще одной допущенной тобою оплошности было очень просто распознать тебя.       Вокс со злорадным удовольствием взирал на бессильную ярость парня. Было видно, как руки у того подергивались, готовые в любой момент вцепиться в его горло.       Однако любопытство оказалось сильнее. — О какой оплошности ты говоришь?       «Как с ним легко», — Вокс откинулся на спинку стула и вздохнул.       Люди в этом всегда до смешного предсказуемы: им жизненно необходимо знать, в чем именно они оказались несовершенны. Недаром говорят, что гордыня — самый страшный из грехов. Даже гнев, столь разрушительный по своей природе, неизменно уступал ей. — Храня тайну, поневоле приобретаешь привычки. Одни, к примеру, грызут ногти, когда думают. Другие уже не способны связать ни одного предложения без лжи. А я… — он пожал плечами. — Я выработал куда более простую привычку — всегда запирать дверь в самую важную для меня комнату. А она была тогда открыта.       Он прищурился в желании увидеть шок и страх на бледном лице.       В ту ночь, когда в собственном доме Вокс впервые ощутил чужое присутствие, он не стал метаться или задаваться вопросами. Первым делом он направился к своей комнате для Вуду-ритуалов. Когда же дверь открылась безо всякого ключа, сомнений в том, что его секрет был раскрыт, не осталось. Более того, он сразу понял, кем именно.       И в его ожиданиях уже были полиция, корреспонденция и визжащий с пеной изо рта коротышка. Однако, как только он увидел нетронутые кости, то осознал, что все способно получить куда более интересный оборот. Поэтому он рискнул повременить с активными действиями, дав коллеге шанс на вольные решения, и не ошибся. — Да, я вычислил тебя сразу же. Поэтому все твои дальнейшие приготовления были для меня занимательным представлением, — Вокс усмехнулся. — То, как постепенно пропадали наши коллеги, то, как ты пытался остаться со мной один на один. Да и попросту то, как ты пытался меня опоить снотворным.       Парень вздрогнул. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решился. Тогда Вокс вкрадчиво объяснил ему: — В нашем коллективе не так много людей, кто пьет кофе. Ты это знаешь. К тому же, ты был в моем доме, завтракал вместе со мной и осведомлен, что я не равнодушен к этому напитку.       Мужчина провел языком по разбитой губе и слегка удивился вкусу. Но это был не кофе, нет, совсем иной привкус. — Изначально я не предал значения появившейся горьковатости у зерен. Однако, когда я увидел какой эффект кофе производит на окружающих, то мне все сразу стало понятно.       Он помнил каким сонным был Ной. Как тот тщетно вливал в себя все больше и больше кофе, но лишь сильнее подвергался усталости. Скорее всего, снотворное было смешано с зернами, оттого он и приобрел такую горечь.       Фред не мог знать о том, что лекарство испортило вкус, будучи не особым поклонником столь чудного напитка. Для таких, как он, кофе — что со снотворным, что без — просто горькая темная жидкость. В кафетерии Вокс только сильнее убедился в своих суждениях. — Но тогда… — чужой голос слегка осип, в нем дрожали злость и разочарование. — Почему не подействовало?       Мужчина тихо прыснул от смеха. Какая святая простота! Ну в самом деле, этот воздаятель же понимал, кого пытается схватить — лучшего серийного убийцу, когда-либо орудовавшим в Новом Орлеане! Неужели нельзя было включить логику и понять, что так просто ничего не получится? — Снотворное — оружие тонкое и коварное. Оно всегда работает на грани риска для того, кто им пользуется: никогда не знаешь, в какой момент сам утратишь бдительность. Поэтому так важно уметь распознавать его вкус.       В голосе мужчины зазвучали нотки самодовольного удовлетворения. — Я пил кофе с осторожностью, — продолжил он. — Каждый раз, когда ты отворачивался или терял меня из виду, я выливал его в цветы. К тому же некоторые события в моей жизни научили меня ценить одно полезное качество — устойчивость организма к подобным препаратам.       Он слегка покраснел, вспоминая собственное разочарование, когда долгое время его снотворное не работало на том упрямом… (язык вновь скользнул по линии рта) …идиоте. — В общем, у тебя было бы больше шансов споить меня спиртным. Хотя, боюсь, ты бы разорился, дружище. Не люблю хвастаться, но моя дорогая подруга говорила… говорит, — он резко дернул головой, на миг сбившись от внезапного раздвоения мысли, — …что я дам фору любому матросу.       Он усмехнулся чуть жестче, но с едва заметной нервозностью в едкой фальши. Что-то в нем болезненно скрутилось внутри, пока перед ними, на невидимом столе, плавно складывались фрагменты пазла. — Если ты все знал с самого начала, почему позволил схватить себя? — спросил Фред. Его тяжелый вдох смешался с тихим, осоловелым шепотом.       Вокс прислушался к своим чувствам, вспоминая свои мотивы за этот месяц. Удивительно, но практически все они соединялись в одном слове… — Интерес, — это прозвучало не особо убедительно, судя по выражению лица парня. Поэтому пришлось пояснять. — Когда я понял по оставленным костям и отсутствию полиции возле своих дверей, что ты явно не собираешься отдать меня в руки истинного правосудия, мне захотелось узнать о твоих планах. И, честно, я благодарен! — Благодарен? — переспросил Гайяр. — Благодарен! — бодро повторил Вокс и кивнул два раза. — Глядя на тебя, такого убежденного в своей праведности, я наконец четко осознаю, что дело было не во мне, а в лицемерии самой «святости», укутанной сотнями масок. И весь мой «грех» — лишь в том, что я время от времени не выдерживаю тяжести своей маски и осмеливаюсь снять ее. Вот и все.       Фред выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Вот и все? Твой грех в том, что ты жестокий и бессердечный демон! — Крайне грубо отвечать оскорблением на благодарность, — обиженно возмутился Вокс. — Я пытаюсь донести до тебя, что твой отец был не прав. — А ну заткнись! — проревел Фред угрожающе и почти безумно, но Вокс продолжал с озарившим его энтузиазмом: — Ты, твой отец, пастор Уайт… вы все одинаковы. Лживые лицемеры, насквозь пропитанные гордыней и эгоизмом, но продолжающие прикрываться некой «праведностью». И потому любые ваши осуждения моих поступков изначально были пусты и ничтожны. Понима… ешь?..       Он не знал, чему удивляться в первую очередь: приборам, которые вдруг начали то мигать, то шипеть как сумасшедшие, или пули, что прошла вскользь щеки, распоров кожу, и в следующее мгновение с глухим ударом врезалась в стену — прямо в один из голубых глаз почившего священника.       Мужчина замер на секунды с широкой улыбкой на лице, прислушиваясь к своим ощущениям.       Больно не было — лишь интересное чувство: сперва жжение, острое, как укол, а затем мягкий, тягучий холод. Он высунул язык и осторожно коснулся струящейся из пореза крови, собирая ее на кончик. И в этот момент удивился даже сильнее, чем от самого выстрела. — Что за?..       Этот вкус… до боли знакомый. — Т-Ты умрешь, — дрожащим голосом прошептал Фред, сжимая в не менее дрожащих руках револьвер. — Ты умрешь, проклятое исчадье Ада!       Он совсем не обращал внимания на происходящее вокруг, пребывая то ли в шоке от того, что нажал на крючок, то ли на пике гнева и отчаяния. Он не замечал, как глаза мертвых вокруг расширялись в тревожном ожидании, прикованные к разворачивающейся сцене.       Или как студия сходила с ума. Как в комнате свет и рвался, и мерцал, приборы — от радио до микрофонов — захлебывались гулом, а воздух резал назойливый писк, словно электроэнергия начала биться в адской панике, не в силах удержаться в проводах.       Он стоял напротив с потемневшим взглядом и тяжелым, рваным дыханием, не сводя глаз с одного-единственного человека. — Ты умрешь самой мучительной смертью из всех! Умрешь за все свои грехи!       Его голос поднимался все выше, перекрывая писк и помехи, вместе с ненавистью, кипящей внутри. Взгляд вспыхнул сразу всем: болью, яростью, всем тем, что он пережил по вине Вокса. Она словно прорывалась наружу тонкими, жгучими струями из глаз, почти так же, как кровь стекала по щеке Вокса.       И в этот момент что-то изменилось.       Комната больше не мерцала. Свет перестал вспыхивать. Электричество, еще секунду назад бившееся в агонии, вдруг стихло и словно собралось в одной точке.       Прямо над головой разгоряченного парня. — Ты умрешь, Аластор… И именно я убью тебя!       Во вспыхнувшем табло:

On the Air

***

      Обычно Вокс с трудом удерживал язык за зубами. Но сейчас он находился в состоянии странной, почти противоречивой смеси чувств.       Если бы он позволил себе выражаться так же грубо, как самый неотесанный сквернослов в его жизни, то назвал бы это состояние «глубоким ахером». — Ты слишком долго отравлял мне жизнь, — продолжал Фред, срываясь на крик. — И я заставлю тебя страдать во сто крат сильнее, чем страдал я!       Раздался щелчок, а затем еще один выстрел. На этот раз боль вспорола верхнюю часть плеча, и кровь хлынула горячими толчками. Ладно, это было не очень приятно.       Вокс, конечно, мог бы подсказать этому идиоту, где находятся места для выстрелов со смертельным исходом, но ведь его коллега жаждал услышать в прямом эфире его агонические крики, а не щедрую иронию.       А к желаниям будущих покойников стоит относиться с каким-никаким уважением. Поэтому мужчина великодушно позволил себе сорваться на болезненное шипение, на грани вскрика.       А затем… он опустил голову и заговорил неожиданно мягким, почти благостным голосом — таким, словно в нем могла уместиться вся святость этого мира. — Ты совершаешь роковую ошибку, Фред, — его хриплое и тяжелое дыхание перекрывалось громким убеждением. — Прошу, убери оружие и развяжи меня. Убийство — это страшный грех!       Фред на мгновение потерял дар речи от этой внезапной перемены. Но, похоже, принял ее за насмешку. За считанные секунды он преодолел разделявшее их расстояние. Одна рука вцепилась ему в волосы на затылке, другая резко прижала холодное дуло револьвера к его лбу. — Ты смеешься надо мной?! Как ты можешь упрекать меня в грехе!       Вокс заговорил нежно, с оттенком снисходительного сочувствия, как и требовала от него маска безупречного христианина. — Ты прав, — голос набирал силу, чтобы заполнить собой всю студию. — Я не тот, кто вправе судить. Но я хочу достучаться до твоего сердца… и удержать тебя от самой страшной ошибки в твоей жизни.       Парень выглядел одновременно разгневанным и сбитым с толку. В его голубых глазах отражалось дьявольское пламя взгляда Вокса, тогда как в уши лились почти ангельские интонации. — Что ты несешь? — он сильнее сжал пряди на чужом затылке. — Почему ты так говоришь? — Потому что ты мой друг, и я забочусь о твоей душе, — мужчина продолжал с приторно-елейной лаской. — Ты еще молод, у тебя все впереди. Ты станешь прекрасным радиоведущим — я в это верю. Не поддавайся греху из-за зависти.       Его лицо исказилось, как у ощерившейся крысы. Вздорный нрав позволил коротким ногтям впиться в скальп. Будь они длиннее, он без тени сомнения оставил бы на ней кровавые борозды. Будто их и без того было мало на теле Вокса. — О какой зависти ты говоришь?! Почему ты вдруг начал… — внезапно Фред осекся, когда встретился с плотоядной, острой, как лезвие ножа, улыбкой.       Его голубые глаза сузились и метнулись в сторону, куда указала поднявшаяся рука Вокса. И когда парень заметил горящую табличку, до него дошло, что все им сказанное шло в прямой эфир. — Как? Как это возможно? Здесь ведь никого нет… — его голос охватили тревога и страх. Он застыл от потрясения, тщетно озираясь и ища кого-то в студии. Но никого не было, кроме него, Вокса и десятка слушателей, расположившихся сейчас возле радио после трудового дня.       Но Вокс лишь усмехнулся про себя: вряд ли ангелы когда-нибудь встанут на защиту… как там было? Ах да — самого настоящего, выжженного изнутри демона! Без сердца, без совести и без малейшего понятия о любви.       Упиваясь чужим замешательством, он исказил окровавленные губы в кривой улыбке и тихо шепнул в ухо: — Я же сказал, что ты совершаешь роковую ошибку.