Увидимся в Аду

      Фред Гайяр стремительно выпрямился. Пряди волос выскользнули из его ослабевших пальцев, и дуло больше не упиралось в череп. Его дыхание перехватилось.       Он просто оцепенел. И это было вполне объяснимо: сам Вокс понимал не больше. Чудеса на чудесах, или они вдвоем, на пару, решили подвергнуться безумию?       Хм… любопытное слово — «безумие». То есть буквально — «без ума»? Странная логика: ума у Вокса хватало с избытком, хотя жертвы упорно называли его безумцем или сумасшедшим. И последнее звучит не лучше — он-то как раз никуда со своего ума не сходил. Напротив, был куда сообразительнее всяких недалеких, слабоумных коротышек.       О! А слово «слабоумие» ведь происходит от «слабого ума». Но слабый ум — это хоть какой-то ум, когда как безумие — это его полное отсутствие.       Тогда что получается? Если Фред слабоумен, а он, Вокс, — безумен, то Фред обладает интеллектуальным преимуществом?       Ну конечно нет. Имей эти слова хоть какое-то значение, то этому пареньку не потребовалось время, чтобы осознать протянутую к табло руку. А ему, между прочим, потребовалось добрых десять, а то и все двадцать секунд. — Погоди… — ахнул Фред и медленно проследил взглядом за рукой Вокса: от кончика указательного пальца вдоль смуглой кисти, дальше по смятой ткани рубашки, обтягивающей предплечье, к ремешку чуть выше локтя… и, наконец, к темному, расползающемуся пятну крови на плече. — Как ты…       С выражением легкого добродушия и веселья, Вокс тихо и задорно прошептал: — Та-да!       Голубые глаза распахнулись от ужаса. И прежде чем Фред успел опомниться, холодное лезвие вспыхнуло в воздухе и полоснуло вдоль его щеки и вскинутой в удивлении брови. Надоедливый голубой, все это время терзавший нервы, оттенок, наконец, сменился кроваво-красным. А голос, до этого звучавший нагло и высокопарно, сорвался в пронзительный крик.       Чужое тело отпрянуло от него, точно ошпарившись кипятком, и рухнуло на пол. Почти одновременно раздались два звука: сдавленный, болезненный стон и сухой лязг револьвера, выскользнувшего из рук.       Избавившись от груза, Вокс вздохнул полной грудью и аккуратно коснулся плеча. Шипение, прорывающееся сквозь зубы, пришлось подавить.       «Не слишком приятно, — отметил он про себя, оценивая по расползающемуся пятну крови на рубашке глубину раны. — Если тянуть, то можно и умереть. А это будет слишком неприятно…»       Перетерпев ноющую боль, Вокс оскалился и поднялся со стула. Он тут же ощутил легкое головокружение.       Окровавленный нож, которым были перерезаны веревки — и которым еще с утра он собирался вспороть пару тел в коридоре радиостудии — вернулся в задний карман. Удивительно, сколько раз мужчине приходилось доводить этого идиота до визга и истерик, лишь бы незаметно освободиться от пут. Свободные руки ценой травмированного слуха — не особо справедливый обмен, если вдуматься.       Тем временем Фред сумел пересилить боль и шок. Прижимая ладонь к глазному яблоку, он в отчаянной попытке вернуть себе контроль рванулся в сторону отлетевшего револьвера. — Агх!       Но стоило его пальцам коснуться рукояти, как они тотчас оказались прижатыми к полу подошвой лакированного ботинка.       Вокс цокнул языком и предостерегающе помахал указательным пальцем.       Он вполне мог разом переломать хрупкие косточки этой аристократичной ручонки, что минутами назад пустила в его тело пулю. Но вместо этого он замахнулся, и носок туфли с хлестким звуком врезался в ребра, отбросив парня в сторону.       Тот содрогнулся, закашлялся, будто выталкивая из себя последние крохи воздуха. Вокс мог бы изобразить сочувствие, но от резкого действия снова вспыхнула боль в ране, и всякая жалость мгновенно испарилась.       Он наклонился и поднял оружие с пола. Револьвер — явно собранный еще после Гражданской войны — новизной не блистал и, без сомнения, принадлежал охраннику станции. Тяжелый, потертый, но, как и любое огнестрельное оружие, способный в одно мгновение оборвать любую жизнь.       Погрузившись в эту мысль, Вокс возвел курок. От этого звука парень встрепенулся и отпрянул назад. — Нет… — пробормотал он ослабевшим, хриплым голосом. — Погоди…       Уперевшись ладонью в пол, Фред нервно, сбивчиво попятился ползком: то ли от Вокса, то ли от безумия, густо затопившего радиостудию. Тело его дрожало, он отступал все дальше, пока спиной не уперся в стену. И, казалось, этот факт потряс его сильнее, чем паранормальное поведение электроэнергии.       Вокс с нечитаемым выражением лица, но по-прежнему растянутой в широкой улыбке губами шел вперед: шаг за шагом, не обращая внимания ни на боль, ни на испуг, застывший на лице коллеги.       Он подошел к Фреду, нависая над ним тяжелой, предвещающей смерть тенью. Все ближе и ближе, не отрывая от него взгляда. И ясно видел то, что отражалась в глазах каждой его жертвы в последние секунды жизни.       Последняя стадия — отчаяние.       Отчаяние в этом жалком, внезапно проснувшемся желании жить. — Стой… стой!       Почему о жизни вспоминают лишь тогда, когда кто-то — или что-то — начинает ее отнимать?       «Почему ты теперь цепляешься за жизнь? — хотел спросить он. — Почему не думал о ней раньше, до того, как начал искать убийцу?»       Его взгляд опустился вместе с дулом револьвера и встретился с чужим страхом, чистым и ясным, вспыхнувшим в голубой радужке. Зрачок в ней резко сузился. — Pour l’amour du ciel! — прокричал Фред, срывая голос.       Откуда рождается эта дрожь? Откуда приходит этот страх? Что заставляет снова отчаянно держаться за жизнь, от которой ты сам был готов отказаться, которую сознательно поставил под удар, которую ты когда-то всей душой возненави… — Так бывает, когда тебе есть ради кого жить!       Вкус крови снова вспыхнул на языке, и в глубине собственного тела он будто ощутил его отклик: ее тепло, вязкую густоту, ее солоновато-морской привкус.       Вокс на мгновение замер, прислушиваясь: как кровь течет по его жилам, как тяжело и гулко стучит в висках и как вытекает из ран, покидая тело. А затем его улыбка стала шире, и палец медленно лег на спусковой крючок.       Пот скатился по чужому виску. Губы дрогнули, приоткрылись: то ли для крика, то ли для мольбы, то ли для последнего проклятия.       Вокс так и не узнал, что Фред хотел сказать в тот короткий, сжатый страхом и отчаянием миг. С ядовитой усмешкой он резко дернул рукой и нажал на спуск.       Выстрел разнеся по всей студии и тут же ею поглотился, оставляя после себя запах пороха, разлетевшиеся по сторонам осколки и спирали искр.       А еще он оставил после себя тишину. Правда, ненадолго. Вскоре в полутьме загудела одна из панелей сломанной аппаратуры, а вместе с ней внизу послышалось прерывистое, дрожащее дыхание.       Фред будто сам поразился этому звуку — собственному дыханию. И оттого задышал глубже, жадно, словно каждый вдох мог оказаться последним. И, наконец, поднял голову.       Они смотрели друг на друга — рассеянный светло-голубой взгляд и пронзительный карий — пока глаза вокруг смотрели на них. Пытливые, осуждающие и будто бы облегченные, что в их ряды не попала новая пара. — Сегодня эфир придется закончить пораньше, коллега, — тихо проговорил Вокс, указывая дулом револьвера. — Я должен задать тебе вопрос.       К лицу парня, точно измазанному в меловой пыли, постепенно начала приливать кровь и понимание, когда он посмотрел наверх. Табло было выключено.       Фред резко дернул головой и увидел, что стекло, отделявшее студию от аппаратной, было разбито. Пуля просвистела над самой макушкой, врезалась в аппаратуру и оборвала эфир. — Вопрос?       Он неуверенно, с опаской, взглянул на Вокса. Тот с ухмылкой осторожно опустился перед ним на корточки, враждебная жажда спряталась под почти маской дружелюбия. — Да, — он подпер щеку ладонью и спросил с обыденным любопытством. — Тебе есть ради кого жить?