Увидимся в Аду

      Вокс на мгновение замер.       Как тогда, перед могильной плитой — не чувствуя ничего, что хотя бы отдаленно напоминало ему притяжение к земле.       Только глухая пустота.       Когда в твоей жизни исчезли смех и ласковые слова. Когда ты слышишь лишь голоса своих жертв: их рыдания и надломленные стоны, мольбы о пощаде и гневные проклятия. Слышишь, как они молятся, зовут на помощь или отчаянно шепчут имена: отцов, матерей, любимых.       Но у Вокса таковых имен нет…       «Теперь нет»       Ноги самовольно развернули его и неспешным шагом понесли прочь от знакомого имени, высеченного среди резных узоров на белом камне.       Он не знал, кого звать. У него больше не было имен в голове и молитв на устах. У него не было ничего, кроме глаз, отныне следующих за ним по пятам: беспрерывно, бесконечно, осуждающе.       Дистанция между отпечатками обуви на глинистой земле все увеличивалась, выдавая, с каким нетерпением уходящий стремился покинуть безмолвное общество холодных надгробий.       Друзья? У него их не было, ведь он никому не мог быть другом. Любимые? Он не умел любить как все нормальные люди.       Так что у него есть?       Пока он шел, капли дождя с тучных облаков бесцеремонно упали на пальто, на кончики вьющихся волос, на изгиб длинных ресниц.       Что? Что могло стать причиной, ради которой он захотел бы и дальше открывать глаза и видеть десятки взглядов — и живых, и мертвых — устремленных прямо на него?       Рука торопливо раскрыла широкий зонт в логичной попытке укрыться от стылого дождя и в тщетной попытке — от стылых глаз.       «Убийства, — мысль проскользнула между обрывками размышлений и вылилась в протяженный, немного болезненный выдох. — Убийства…»       Стало слишком тихо, слишком тускло, слишком пусто. Тишина давила на виски, тусклость разъедала взгляд, пустота расползалась внутри вязким холодом. Ему нужно было срочно чем-то заполнить себя: заглушить проклятую тишину, оттенить отягощающую тусклость и вытравить изнуряющую пустоту.       Ему нужно было убивать.       Он резко остановился. Голова дернулась вправо, затем влево, выискивая что-то с настороженностью зверя, затерявшегося в каменном лесу. Рука сжала рукоять зонтика до болезненного онемения в пальцах от осознания.       А ведь верно. Теперь взгляды мертвых больше некому удерживать. От них уже не избавиться. Человек, который был способен заслонить его от этих глаз, больше никогда не откроет своих.       Значит, спасения от мертвых для него нет.       Но…       …есть спасение от живых.       Собственный голос прозвучал удивительно твердо, почти спокойно, пока уголки губ медленно ползли вверх. — Я их убью.       Он поднял взгляд к небу, будто на краткий миг действительно поверил, что там еще остался кто-то, способный его услышать.       Но небеса молчали. Никто не осудил его бесчеловечных, крамольных слов: не остановил и не ответил. И тогда элегическая улыбка исказилась, растянувшись в широкий, маниакальный оскал. — Я убью их всех!       Дрожа от нетерпения и странного, граничащего с безумием отчаяния, он направился к дому, чтобы провести ритуал и попросить силу, способную помочь ему притворить план в жизнь.       «Я убью их. Всех до единого, — повторял он снова и снова, и с каждым разом эта мысль все сильнее разгоняла жар по его венам. — Тогда они наконец замолчат. Больше не будет ни масок, ни фальшивых улыбок, ни бессмысленного спектакля перед этими жалкими, ничтожными, бесполезными неудачниками».       Сердце билось в такт его шагам. С каждой секундой, с каждым рваным вдохом внутри крепло решение, и вместе с ним рождалась извращенная, почти опьяняющая надежда.       «Мне нужно лишь убить всех жителей Нового Орлеана… нет, всей Луизианы!»       Тихий смешок сорвался с его губ.       «Смогу… Да, смогу! Неважно, сколько душ придется бросить к алтарю… я сделаю это! Вспорю им животы, вытягивая внутренности наружу, пока они будут захлебываться собственными криками…»       Его пальцы почти невесомо скользнули по впадине между ключицами, потом поднялись выше, к шее, где под тонкой кожей возбужденно бился пульс.       «…сломаю шею, медленно, позвонок за позвонком, а после…»       Подушечки пальцев коснулись губ, растянутых в предвкушающем, болезненно-сардоническом оскале.       «…вырву их лживые языки и стежок за стежком перешью все так, как и должно быть, пока они наконец не…»       Мысль оборвалась. И он быстро прикрыл рот, услышав: — Maman, regarde! C’est l’animateur radio que tu aimes tant!       Чей-то звонкий, восхищенный голос раздался впереди, заставляя поднять голову и почувствовать леденящий холод, проскользнувший по спине. — Chut, mon chéri! — резко отдернула своего ребенка покрасневшая женщина и смущенно кивнула в сторону мужчины. — Je vous prie de m'excuser, monsieur. Bonne chance pour votre émission de radio.       Их фигуры растворились в порыве ветра — таком ледяном, что от его прикосновения конечности будто вмерзли в землю.       Всплеск эмоций — воодушевление, почти экзальтированное наваждение — исчез в одно мгновение. На смену ему пришло осознание. Осознание собственных чудовищных мыслей и желаний.       «Что со мной? — улыбка не исчезла, но губы задрожали. — О чем я думаю?»       С каждой секундой, с каждым новым проблеском понимания того, что он собирается… собирался сделать, внутри поднимались уже не радость, не предвкушение и даже не интерес, а вязкий, удушающий страх.       Он хотел убить всех людей?       Нет… Нет, этого не может быть.       Это безумие!       У него есть принципы, есть границы. Есть, в конце концов, здравый смысл. Он не мог желать смерти всему человечеству.       «Не мог же?.. — вопрос предательски вспарывал его убеждения, наскоро сшитые белыми нитками. — Не мог… Я не мог. Что за бред?.. Я не настолько обезумел, чтобы…»       Перед глазами вспыхнули лица людей, встреченных за день: коллеги из радиостудии, официантка в кафетерии, случайные прохожие. Но память искажала их, превращая в бесконечный ряд глаз: с выцветшей зеленой радужкой, карими крапинками, мутно-желтыми белками.       И самое пугающее заключалось не в самих образах. А в том, что вместо ужаса и отвращения они вызывали у него смех.       «Прекрати, — приказывал он себе, но воображение снова и снова возвращало его к самым жестоким, кровавым картинам, и от этого по телу разливался мучительно-сладкий трепет. — Хватит. Перестань этого хотеть!»       Он бегло огляделся. Казалось, взгляды вокруг впивались в него все глубже, все беспощаднее, не оставляя ни единого шанса укрыться за мыслью о случайном помутнении или обманчивости чувств. Нет, на него смотрели так, будто он уже утопил весь мир в крови.       Стиснув зубы, он ускорил шаг, но взгляды не отставали. Они проступали в трещинах стен, в темных сучьях садовых деревьев, в мутных стеклах окон и неотрывно следили за ним.       «Чудовище», — сужались зрачки.       «Безумец», — дрожало в прищуре.       «Демон», — звучал со всех сторон безмолвный, тяжелый укор.       «Нет, я не… — он осекся, зажмурившись, будто в темноте можно было укрыться от этого бесконечного, давящего обвинения. — Я…»       Он опустил голову, глубоко вдохнул и медленно приоткрыл глаза. В небольшой подсыхающей луже у его ног отражалось уже не собственное лицо. Что-то лишь отдаленно похожее на него смотрело из дрожащей воды — что-то с померкшими белками и вытянутыми в стрелки зрачками. Что-то совершенно чужое, словно сам дьявол поднял на него взгляд из глубины отражения.       От ужаса он резко отшатнулся и почти сорвался на быстрый шаг, с силой наступив в лужу. В тишине улицы громко плеснула вода.       Он сходит с ума? Неужели безумие уже пустило в нем корни?       Прошло чуть больше месяца со дня ее смерти, а он за это время убил больше человек, чем за полгода. Что же будет дальше?       Неужели однажды принципы внутри него рухнут, и он действительно начнет без разбора убивать все живое на этом свете? Во что он превратится, если и дальше позволит отчаянию и этой пожирающей пустоте разъедать себя изнутри?       Глаза беспрерывно следили за ним. Его собственная тень будто искажалась, превращаясь во что-то нечеловеческое. И внутри что-то скручивалось от противоречивых эмоций.       Впервые с того дня, когда он убил человека (восемь лет назад?) ему стало страшно от самого себя.       Пальцы дрожащей руки осторожно коснулись того места, где за складками рубашки стучало сердце. Ему нужно срочно заполнить это отчаяние. Ему нужно что-то, на что он может переключить свое внимание. Ему нужен новый щит, который отгородит его от зверских желаний. Хоть что-то… хоть кто-то…       Он больше не верил конфессиям: не верил ни в правосудие Небес, ни в воздаяние Ада. Но сейчас… хотя бы на одно мгновение ему хотелось поверить хоть в ангела, хоть в дьявола. Поверить в абсолютное могущество, способное избавить его от долгих терзаний. Какой бы чудовищной ни была цена, даже… даже если этой ценой станет его собственная душа.       Дыхание сбивалось, перед глазами расплывалась реальность. Отчаяние впивалось в грудь острым лезвием, проворачиваясь глубже с каждым ударом сердца. И в этот предел страха, в этот миг удушающей безысходности он был готов отдать что угодно — тело, разум, душу — кому угодно, лишь бы не оставаться один на один с этой пожирающей пустотой.       Когда-то ему приходилось читать о людях, которых называли глупцами, еретиками и отступниками — о тех, кто продавал душу ради исполнения собственных желаний. О Фаусте, ставшем пленником собственной жадности. О Феофиле Аданском, променявшем спасение на земное возвышение. О Еве, чье падение навеки связали с человеческим невежеством и соблазном.       Но сейчас ему было все равно: пусть это унизительно; пусть абсурдно, безнравственно и жалко. Он лишь хотел поверить, что где-то существует кто-то, способный зашить эту кромешную дыру внутри него. Хоть кто-то, кто сумеет заставить замолчать внутренних демонов и удержит его в последнем шаге от утраты собственной человечности.       И если дьявол действительно существует…       И если ангелы — не утешительная сказка…       Тогда сейчас, в этот краткий миг отчаянной, вынужденной веры, он просил лишь об одном:       «Пусть кто-нибудь из них появится. Пусть даст мне причину для жизни, а не для смерти!» — Нгх…       Он вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и замер неподалеку от собственного дома, куда так стремительно несли его ноги.       Шаг, потом еще и еще, и вот он остановился перед… если посланники Небес и Ада действительно выглядят так, то он не жалеет ни секунды о том, что когда-то отрекся от веры.       Перед ним лежал человек с глазами, в которых словно не было ничего человеческого. Эти пустые, разноцветные очи впивались в него так глубоко, что на одно короткое мгновение все остальные взгляды — осуждающие, испуганные, изучающие — будто померкли рядом с этим по-настоящему бездонным гневом, ледяным страхом и нескрываемым отвращением.       Это было непривычно. Настолько, что он даже растерялся.       Впервые столкнувшись с таким несправедливым, почти обжигающим презрением, он едва не спросил:       «Почему ты смотришь на меня так, словно ненавидишь сам факт моего существования?»       Но вслух осмелился произнести лишь: — Прошу прощения, уважаемый. Но не могли бы Вы найти другое место для отдыха? Я бы хотел пройти к дому.

***

— Скажи мне. Тебе есть ради кого жить?