Увидимся в Аду

      Сквозь режущую боль Вокс терпеливо ждал, пока чужое серое вещество переварит вопрос и выдаст ответ. Но, похоже, он требовал слишком многого. Фред лишь недоверчиво выдохнул: — Что ты имеешь в виду?       Вокс зажал рану ладонью и сел, скрестив ноги. — Я никогда не задавал своим жертвам подобных вопросов. Но сейчас хочу понять, что движет тобой: жизнь или смерть? — он говорил нарочито размеренно, почти педантично, словно объяснял детскую задачу. — Ты отказался от возможности отдать меня правосудию ради мести. Поставил под удар собственную жизнь, свободу, репутацию — все ради мертвеца. И мне казалось очевидным, что ты живешь ради смерти: ради того, кто уже умер, и ради того, кого хочешь умертвить.       Вокс ненадолго замолчал, пристально вглядываясь в него. С губ сорвался короткий, самокритичный смешок. — Но, возможно, я ошибаюсь. Возможно, в твоей жизни есть и что-то живое, — вкрадчиво говорил он. — Кто-то, кто мог бы удержать тебя от этого идиотского плана. Кто-то, ради кого ты захотел бы жить.       Фред вздрогнул. Его рука дернулась к концам отстриженных волос, и бледная кожа слегка побагровела от мысли, что мелькнула в его взгляде. Но это было лишь мгновение, и вскоре ненависть и пренебрежение снова обратились к Воксу: — Вижу, ты уже присматг’иваешь себе следующую жертву.       Ни один мускул на лице мужчины не дрогнул. Его тон продолжал быть учтивым и добродушным, но острота к словам ощутима вернулась. — Мои жертвы, как правило, сами норовят попасть ко мне в руки. Я не провожу отборы, — спокойно произнес он, с легкой усмешкой наблюдая за недоверием, отразившимися на чужом, залитом кровью лице. — Так что?       Фред неотрывно смотрел на непроницаемое лицо Вокса, наивно ожидая, что сможет прочитать в нем скрытые мотивы. Но столкнулся лишь с улыбкой, а улыбка была для Вокса как бетонная стена, сквозь которую не так-то просто пройти. — Есть, — голос парня дрогнул от какой-то смутной эмоции. — Такой человек… у меня есть.       Возможно, он просто тянул время, надеясь, что потеря крови быстрее ослабит Вокса. Но мужчина все равно решил принять это признание за правду. — Значит, выбор был, и ты предпочел смерть жизни, — послышался то ли смешок, то ли выдох. — Как мило! Приятно осознавать, что мое убийство оказалось для тебя важнее человеческих привязанностей.       Гротескное умиление встретило неприкрытое отвращение. Фред резко скользнул по нему тяжелым взглядом и сквозь зубы процедил: — Не говори так, будто я выбрал тебя! — Конечно нет. Твой эгоизм никогда не позволял тебе выбирать кого-то, кроме себя.       Парень дернулся, точно на него холодной водой плеснули. Он моргнул, и в его глазу блеснула то ли злость, то ли уязвимость. — C’est un mensonge! — Разве? — Вокс слегка вскинул брови. — У тебя был шанс выбрать дорогого тебе человека, но ты предпочел убить меня.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не осталось ничего, кроме снисходительного презрения. Фред задержал дыхание, открыв рот, но слова не шли. — Скажи, ты сожалеешь о своем выборе? — не дождавшись возражений, мужчина задал вопрос с притворным сочувствием. — Сейчас ты мог бы сидеть дома и ворчать из-за глупых бытовых мелочей рядом с такими же глупыми обывателями, а не пачкать полы кровью.       Вокс внимательно следил за выражением лица парня, ожидая увидеть оттенок сожаления за неправильно сделанный выбор, отблеск несбывшихся возможностей, внезапно всплывших в памяти, и осознание цены собственного выбора.       Но вместо этого Фред произнес ровным и немного осевшим голосом: — Забавно. Ты будто продолжаешь разговор, который у меня был с твоим новым соведущим.       Он смотрел вниз — не на что-то конкретное, а просто бесцельно в пустоту, точно увидел какой-то эпизод из своей жизни, и потому совсем не замечал удивленного взгляда коллеги. — «Ради блага других или ради мести?» — вот что он спросил. Представь, за восемь лет я ни разу не усомнился в своих мотивах. А этот человек… — стиснутые челюсти показывали, как напряженно отзывались в душе произнесенные слова. — …посмел задать мне такой вопрос.       Фред, наконец, сфокусировал свой взгляд на Воксе. Однако, как и прежде, в нем было не больше тепла, чем в выборе между желанием свернуть ему шею и пристрелить раз двадцать. — Он заставил меня задуматься о том, какую роль я иг’аю в этом мире. О том, что я могу оставить месть… — когда он сказал это слово, его голос дрогнул. Да, вы правы, все это время мной двигала месть, скрывалось в этой запинке. — …позади и действительно стать Фредом Гайяром — работать радиоведущим, заводить друзей и перестать гоняться за призраком прошлого. И знаешь… я действительно этого захотел.       Он ненадолго затаил дыхание, точно прислушиваясь к этой мысли. А потом его губы искривились в мрачной усмешке. — Хотя, конечно, немалую роль сыграли угроза и бессовестный шантаж.       Фред, наконец, умолк. Кровь медленно капала с его подбородка на ткань брюк.       На лице Вокса застыло непонятное выражение — смесь удивления, глубокой задумчивости и едкой насмешки. Вернее сказать, так он думал, потому что примерно подобные эмоции испытывал. Но, когда он нарушил молчание, то понял, что выражение его лица было таким же спокойным и серьезным, как и заданный вопрос: — Если бы я предложил тебе жизнь в обмен на клятву забыть о прошлом, ты бы ее дал?       Казалось бы, такое щедрое заявление должно было высечь в парне искру надежды на спасение, а вместе с ней — заставить его поклясться всеми ангелами, которых он мог вспомнить поименно. Однако Фред посмотрел так, будто у него болезненно свело внутренности.       Слабый свет сквозь щели озарял лихорадочный блеск во взгляде и пульсирующую жилу на его виске. Фред молчал, молчал, молчал. И когда Воксу стало не под силу терпеть это досаждающее молчание, тот наконец сказал: — Нет.       Это слово просочилось в тишину и осело густым осадком в комнате. Казалось, оно приковало к себе все внимание этого мира. — Нет? — улыбка слегка померкла на лице Вокса. И хоть тот пытался не терять показной невозмутимости, глаза его сделались жесткими, как кремень. — Ты понимаешь, что значит для тебя подобный ответ?       Немые наблюдатели прищурились, с любопытством следя за едва заметным движением, похожим на кивок. — Понимаю. Забыть — значит начать все с чистого листа: жить в мире и покое рядом с близкими, воспг’инимая все, что я знал и совершил, как далекий сон. Звучит заманчиво, однако… ничто не забывается.       Фред поднял на него взгляд, полный холодного презрения. Единственный глаз смотрел из темной впадины, как синий кровоподтек. И в нем не было ни страха, ни раскаяния. — Теперь, когда я полностью осознал, что убийца — это ты, человек, в чьей святости не посмела бы усомниться ни одна живая душа, мне открылась простая истина, — казалось, что выдох, сорвавшийся с чужих губ, разом выстудил всю комнату. — Я — это я. И сколько бы ни пытался скрыть свою сущность под маской Фреда Гайяра, я все равно останусь тем, кто я есть на самом деле.       Студия резко лишилась своего привычного тепла. Она показалась Воксу такой же холодной, как пустая квартира ранним утром или полупустая церковь поздним вечером.       На лице Фреда появилось жесткое подобие улыбки. Он посмел улыбнуться, как охотник, созерцающий потерявшуюся лань. — Ты ведь надеялся услышать другой ответ, да? — его голос резал слух, словно две ржавые пилы скрежетали друг о друга. — Надеялся, что под ст’ахом смерти я скажу именно то, что ты хочешь услышать? Что после всего совершенного можно просто выбрать жизнь? Что ты способен забыть обо всем и безмятежно существовать бок о бок со своим дружком в содомической идиллии?       Вокс почувствовал что-то странное внутри своего тела: будто у него скрутило грудную клетку и ребра впились в легкие. Во рту снова вспыхнул вкус чужой крови. Плечи слегка дернулись на каком-то подсознательном уровне, будто ему хотелось скинуть с себя эти абсурдные изречения. — Не обманывайся жалкими надеждами, — с беспощадной суровостью своего отца заявил парень. — Твоя участь высечена в самой твоей сущности.       Пальцы мужчины сильнее стиснули револьвер.       Ему следовало в ту же секунду заставить этого чванливого мальчишку замолчать. Вырвать этот бесполезный язык. Или взять самую тупую иглу, какую только удастся найти, и зашить эти тонкие бледные губы, продевая между стежками голубую, под цвет его глаз, нить. А может, поступить проще и втиснуть дуло револьвера ему в рот, чтобы одним нажатием на спусковой крючок положить конец…       Вариантов было множество. И все же, к собственному раздражению, Вокс не воплощал в жизнь ни один из них. Вместо этого он продолжал молча и неподвижно слушать, позволяя бессмысленной болтовне литься дальше. — И сколько бы ты ни отрицал ее, сколько бы ни бежал от нее и ни грезил о будущем, которому не суждено сбыться, от собственной природы тебе не сбежать.       Чужой голос становился все громче, все звонче, все увереннее.       Воздух в комнате горчал с каждым произнесенным словом. Точно вместе с ними в нем растворялся яд, который с каждым вдохом оседал в легких. Дышать становилось все тяжелее. — Ты прекрасно знаешь, что тебе нет места среди живых!       Точь-в-точь как в ту проклятую ночь. — Потому что ты демон. И поздно мечтать снова стать человеком.       Вокс почувствовал, как ногти впиваются в сочащуюся рану, выдавливая из нее кровь, словно сок из апельсина.       Эта пуля вонзилась слишком близко от цели.

***

— Должен признать, у Вас крайне изощренный способ приносить извинения, святой отец, — произнес Вокс с холодной сталью в голосе. — Денно и нощно хранить тайну, наблюдая за мной исподтишка, чтобы за раз выложить все прямо в лицо… Поистине впечатляет.       Он не мог видеть себя со стороны, но надеялся, что презрение, кипевшее внутри, все же проступило сквозь невольное очарование его казистой внешности и безупречно заученную маску учтивости.       Большего он позволить себе не мог. По крайней мере, пока. — М-мне так жаль, — пробормотал Дуглас Уайт, стыдливо опустив голову. В ту же секунду Вокс перехватил руль и резко вывернул его, не дав автомобилю вылететь на аллею. — Это я уже слышал, — сдержанно произнес мужчина. — Но если Вы планируете выразить свое раскаяние в попытке самоубийства, будьте добры дождаться, пока я выйду из машины.       Вскоре они остановились на обочине под одиноким фонарем, заливавшим дорогу тусклым желтым светом мерцающего огонька. Вокс медленно массировал переносицу, пытаясь обуять тот вихрь чувств, который его одолевал.       Разумеется, после того рассказа в церкви он догадывался о многолетнем наблюдении за его персоной со стороны Дугласа Уайта. Но, Небеса, он же радиоведущий, а не музейный экспонат! Почему же всем так хочется на него глазеть? — И что теперь Вы от меня ждете? Прощения? — наконец спросил он, вложив максимум спокойствия в свой вопрос. — Восемь лет Вы молчали, не находя в себе смелости сказать правду. А сейчас всерьез думаете, что девяти «мне жаль» хватит, чтобы все забыть?       Дуглас сжался на водительском сиденье, нервно теребя то руль, то ткань одежды. Глаза его смотрели куда угодно, только не на Вокса. — Я м-могу только в-верить, — с дрожащей горечью выдохнул он. — А в-вера учит, что путь на-начинается с про-прощения. — Путь к чему? — Вокс вопросительно изогнул бровь. — К ис-искуплению, — тихо произнес пастор, по-прежнему не глядя на него.       Этот ответ заставил мужчину невольно прыснуть от смеха. Он давно перестал во что-либо верить, особенно в честность и благородство представителей духовенства, но они умудрялись снова и снова удивлять его. — Так вот в чем дело! — он картинно прижал ладонь к своему лбу. — Вы все-таки подцепили от своей благоверной скверную хворь и теперь, испугавшись скорой встречи со смертью, решили наспех очистить совесть за мой счет?       Дуглас Уайт поднял голову. Колкость, казалось, вовсе его не задела, и он лишь медленно покачал головой. — Вы м-меня не так по-поняли. Я г-говорю не о своем ис-искуплении, а о Вашем.       На мгновение воцарилась тишина, а затем Вокс, забыв о всяких приличиях, расхохотался в голос. Он запрокинул голову, позволяя смеху прокатиться по салону.       Лишь спустя минуту ему удалось взять себя в руки. Сняв очки, мужчина вытер выступившие в уголках глаз слезы. Впрочем, не только смех был тому причиной: незадолго до этого врач закапал ему глаза, и теперь они постоянно слезились. — Вы считаете, что я могу искупить свои грехи, если прощу Вас? Я извиняюсь за свою дерзость, пастор Уайт, но Вы имеете либо преувеличенное понятие о ценности своей души, либо преуменьшенное — о тяжести моих деяний.       Священнослужителю пришлось занять время, чтобы собраться с мыслями и обуздать дрожь в голосе. Его явно третировали такие чувства, как смятение, стыд и страх. — По-Помните, я говорил: «если вы будете п-прощать людям согрешения их, п-прощать будут и вам небесные силы»       «Да, и этими словами, сказанными на нетрезвую голову, Вы дали тому идиоту удобное оправдание для развратных поползновений в мою сторону», — подумал Вокс, но вслух сказал: — Я, конечно, не проповедник, однако даже моих скромных познаний достаточно, чтобы понимать, что Небеса не отпускают грехи по столь бросовой цене.       Он позволил себе кривую, скептическую усмешку. — Быть может, это помогло бы тому, кто совершил мелкий проступок. Вот только мои прегрешения давно перешли ту черту, за которой бессмысленно ожидать прощения. — Это не так! — возразил пастор столь громко и неожиданно, что Вокс подпрыгнул на месте. Чужие руки обхватили его плечи и развернули к себе, чтобы встретиться взглядом с непреклонно-умоляющими глазами. — Я прошу тебя… Pour l’amour du ciel, не ставь крест на собственной душе! Для тебя еще не поздно!       Последние слова сорвались почти на крик. Сквозь них прорвалось испуганное отчаяние — такое глубокое и беспомощное, словно на этих словах держалась судьба всего мира.       Морщинистые руки Уайта сжались крепче на плечах, оставляя складки на рубашке. — Я знаю, как глубоко церковь ранила твое доверие. И мне жаль, что я ничего не смог сделать, — исступленно шептал он. — Однако… однако позволь мне все исправить! Позволь получить твое прощение, обрести доверие и принять исповедь!       На секунду этот человек показался Воксу очень старым и измотанным, будто годы навалились на него разом и наконец стали заметны. Он всегда списывал дерганность и странное поведение соседа на особенности характера, но сейчас невольно задумался: а могло ли на это повлиять перманентное проживание вблизи маньяка, перед которым его мучило чувство вины?       Тогда он мог бы поверить в безумие. Ведь Вокс — не просто убийца, а серийный убийца, на чьих руках огромное количество жертв и практически никакого социально-приемлемого оправдания.       Как еще назвать веру в искупление человека, который отнял столько жизней, если не помутнением рассудка? Сам Вокс давно отказался от мысли, что кто-нибудь сможет понять его и тем более простить.       И все же сейчас, глядя на уповающее лицо мистера Уайта, он поймал себя на кощунственной мысли: неужели есть безумец, действительно верящий в его человечность?       Мысль была настолько абсурдной, что хотелось рассмеяться. Хотя что больше подойдет абсурдной ситуации, нежели абсурдные мысли? — Вы правда думаете, что для меня еще не поздно? — спросил он, осторожно высвобождаясь из чужой хватки.       Дуглас Уайт вздрогнул и улыбнулся с надеждой. — Да… да, я уверен в этом, — чуть ли не слезно заверял он. — Клянусь, на этот раз я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь твоей душе обрести покой. Еще не поздно, верь мне!       Вокс смотрел на Дугласа Уайта и пытался найти в его темных глазах намек на ложь или сомнение. Но уверенность пастора в своих словах была искренней и безоглядной.       Он устало выдохнул и нехотя кивнул в знак согласия. О чем потом пожалел раза три: когда мистер Уайт завел машину и повез его в церковь; когда при выходе на улицу его клюнула ворона и когда он ступал по каменному полу через деревянные скамьи.       По ощущениям каждый шаг приближал его к эшафоту.       В последний раз, когда он приходил на исповедь, у него шантажом вымогали прощение и подтолкнули к вандализму.       А в последний раз, когда он действительно пришел исповедоваться, у него шантажом вымогали повинную и подтолкнули к убийству.       Если бы ему пришлось вновь пережить один из этих двух случаев, он бы без колебаний выбрал второй.       Вокс неспешно подошел к конфессионалу. В этом тесном закутке, как и всегда, царили духота, полумрак и неподвижная тишина. В воздухе висел запах благовоний, смешанный с ароматом старого дерева, а из множества свечей горела лишь одна. Впрочем, большего и не требовалось: его глаз все равно видел плохо, а разглядывать голые стены, обшарпанные лики каменных изваяний и потускневшие изображения на полотнах ему совсем не хотелось.       Он до сих пор не мог поверить, что согласился участвовать в этом нелепом фарсе. Совсем недавно он жестоко расчленил мистера Гиббонса, а теперь рассчитывает, что несколько зазубренных молитв и озвученных воспоминаний подарят ему крылья и нимб?       С губ сорвался нервный смешок. Ему следовало убить пастора Уайта еще в тот день, когда он впервые услышал его секрет из уст лжесвященника, тире, бутлегера. Однако он заколебался, не до конца поверил, и сейчас расплачивался за собственную нерешительность, стоя на коленях перед деревянной решеткой и терпя одну за другой не самые приятные вспышки воспоминаний. — В этот раз все будет по-другому, — заверил его пастор Уайт через разделявшее их окно. Его голос звучал на удивление ободряюще: полный веры и немного пугающего, несвойственного ему оптимизма. — Во имя архангела Михаила и Гавриила, и Рафаила. Аминь.       Вокс прикрыл глаза, думая, думая и думая. Он не верил, что ангелы существуют, и более того, он не верил, что они могли даровать столь низменным созданиям такую роскошь, как второй шанс.       Но, с другой стороны, Вокс не был ангелом. Следовательно, ничто не мешало ему вновь наступить на те же самые грабли и дать второй шанс как священнику, так и этой странной во всех аспектах исповеди.       Его локти опустились перед оконцем, пальцы переплелись и лоб осторожно коснулся ребер холодных ладоней. — Благословите меня, Père, ибо я согрешил… — проговорил он, что должен говорить каждый пришедший за покаянием, однако не смог отстраниться от мысли: был ли на этом месте кто-то, чье «согрешил» хотя бы вполовину достигало его уровня греховности?       Отпустив эту мысль без ответа, мужчина ненадолго задержал дыхание и медленно выдохнул. Ну что же, раз шоу началось, то пусть продолжается до самой последней смерти. — Небеса да будут в твоем сердце и на твоих устах, чтобы ты искренне исповедал свои грехи, — осторожно насыщая слова паузами и торжественными интонациями, проговорил Дуглас Уайт. — Расскажи мне в чем ты грешен.       И Вокс принялся рассказывать все с самого начала.       Сперва это было трудно, как будто голос у него заржавел от долгого бездействия. Но чем дольше он углублялся в повествование, тем легче давалось ему раскрывать одну тайну за другой. Врожденный талант и долгая практика радиовещания позволила ему пересказывать даже самые нелицеприятные моменты с искусной сдержанностью и спокойствием.       В какой-то момент он уже так привык говорить, что перестал замечать все вокруг: и осуждающие взгляды с картин, и давление стен. Его сознание замкнулось на каждом человеке, которого он убил. Каждому из них он уделял особое внимание, со скрупулезной тщательностью вплетая их судьбы в свою исповедь и считая своим долгом подарить каждому упоминание.       Сколько времени это занимало — час или больше — сказать было сложно. Лишь нарастающая боль в затекших конечностях подсказывала, что прошло немало времени, прежде чем из глубин его памяти, сорвавшись с губ, всплыли воспоминания последних месяцев.       Кровь, смерть и крики — так выглядела его жизнь с тех пор, как глаза, неотступно следившие за ним по пятам, превратились в постоянных спутников, то есть со смерти матери.       Именно это состояние позволило ему с почти бесчувственной методичностью срезать плоть с тела офицера Чарльза, оставив от него лишь потертую одежду.       Именно оно заставило его без колебаний несколькими ударами топора отделить голову худощавого рябого молочника от туловища.       И именно в нем он наконец позволил выйти наружу той животной ярости, что годами копилась внутри, когда вдавливал глаза мафиози в его же глазницы, внимая захлебывающимся агонистическим хрипам. — До сих пор не могу поверить, что этот кретин смог уговорить меня открыто совершить убийство. «Мне нужно, чтобы ты убил этих людей» — представляете себе уровень наглости? Но почему-то после этих слов и его реакции…       Вокс повернул голову и краем глаза посмотрел на то место, где должна была висеть картина, которую они разрисовали. Картина самого прекрасного, безупречного во всех проявлениях ангела, который в итоге оказался настоящим дьяволом и был низвергнут на вечные муки в Ад. — Il est mégalomane, avide de pouvoir, manipulateur et profondément égocentrique, mais…       Он почувствовал, как жар прилил к щекам. — …рядом с ним происходит нечто, чему я не могу подобрать названия. Словно само его присутствие искажает привычный порядок вещей и оказывает на меня какое-то трансцендентное воздействие. Я не понимаю: видит ли он во мне лишь удобный инструмент для удовлетворения собственных, профанированных амбиций или же действительно способен принять ту часть меня, которую я сам привык считать чудовищной?       «Ту жестокость, ту безнравственность, ту тьму, от которой любой нормальный и здравомыслящий человек отшатнулся бы с ужасом, — оставил в себе эти слова мужчина. — Если да, тогда он либо полнейший идиот, либо полнейший безумец-идиот» — Но с ним эти глаза, которые постоянно следят за мной, судят меня, напоминают о том, кто я есть, исчезают. И сейчас я думаю… если хотя бы один человек способен увидеть мою истинную сущность и не отвернуться, если хотя бы от кого-то я получу понимание и принятие, то, быть может, мне больше не придется заглушать пустоту кровью?       Он сделал глубокий вдох. — Скажите, для меня еще не поздно… перестать искать утешение в убийствах?       В ответ прозвучала пустота. Вокс прождал некоторое время и повторил вопрос чуть громче, но ему снова никто не ответил. — Пастор Уайт? — окликнул, выпрямившись и прищурившись, чтобы вглядеться в темную пустоту за деревянными решетками.       Он поднялся. Ноги у него затекли от долгого сидения на коленях, и, растерев их, он взял свечу и обошел конфессионал. Брови его удивленно поползли вверх: по ту сторону никого не было. И поразило даже не исчезновение пастора посреди исповеди, а то, что он сам, настолько увлеченный собственным рассказом, не заметил его ухода. — Нет. Не мог же я все это время разговаривать с плодом собственного воображения, — он мотнул головой, но Дуглас Уайт так и не появился. — Пастор Уайт?       Его голос прокатился по исповедальне и затих, так и не встретив ответа. Нахмурившись, Вокс расправил плечи, крепче сжал подсвечник и, осторожно ступая, направился к двери, ведущей обратно в главный зал церкви. — Пастор Уайт, прошу прощения, но куда Вы…       Он вышел из исповедальни и замер на полуслове. — …А, вот Вы где.       Вокс сделал несколько шагов вперед. Свет слабо дребезжал в его руках, осветляя пол, стены, сводчатый потолок и свисавшее над амвоном безжизненное тело пастора Уайта.       Глаза его были закрыты, шею сдавливала тонкая веревка, а лицо наконец обрело безмятежное выражение покоя.       Вокс постоял одну минуту, потом вторую, впитывая в себя тишину, пока огонь не достиг бобешки. А потом среди холодного камня и гулкой тьмы прозвучал смех — тихий и скромный, словно упавший лепесток увядающей розы.

***

      Вокс слышал, как его собственное дыхание со свистом проходит сквозь слегка приоткрытые губы. Он запрокинул голову и, прикрыв глаза, отсчитал до десяти. Потом, вернув взор к Фреду, посмотрел на того с теплой улыбкой. — Вот оно как, — с понимающим кивком мягко произнес он. — Хорошо.       Раненная рука уперлась в пол, и мужчина с тихим шипением поднялся на ноги. Ух ты, как все кружится! Он вырос среди душистых роз, черпая силу и зрелость из молока и меда. Поэтому тупая ноющая боль в ране и предательская легкость в теле от потери крови казались ему приобретенным опытом.       Однако это шаткое состояние не помешало ему с беспечной невозмутимостью привести револьвер в готовность и направить дуло прямо в голову его дернувшегося на месте коллеги. — В таком случае, умри, — сказал он с непозволительной доброжелательностью, опустив палец на спусковой крючок. — Постой! — выкрикнули одновременно два голоса: один — звонкий и испуганный — принадлежал Фреду, а второй — властный и с каким-то странным искажением — доносился из глубин его души.       И вместе с этими голосами произошло нечто по-настоящему любопытное. Глаза, которые его окружали, обычно имели разную форму, разный цвет радужки и одинаковое предназначение — методично действовать ему на нервы.       Однако сейчас они резко вспыхнули алым светом, словно раскаленные угольки в полумраке. Черные точки зрачков сжались до булавочных головок, а вокруг них запульсировали концентрические кольца, расходящиеся от центра, словно радиоволны на фоне крови.       Если Вокс и испугался, то виду не показал. Он лишь замер, всматриваясь в гипнотический водоворот внутри десятков глазниц, окруживших его со всех сторон. И чем дольше он смотрел, тем отчетливее замечал сходство между этими кольцами и радиосигналом. Волны будто не заканчивались на границе радужек и продолжали расходиться дальше, просачиваясь сквозь пространство и впиваясь прямо в его сознание.       Он помотал головой, но эти сигналы продолжали проникать в его голову, точно пытаясь переключить его мозг на другую частоту. Ноги подогнулись под ним, комната закружилась колесом, и ему пришлось отступить на шаг, чтобы не потерять равновесие.       Он сопротивлялся этому навязчивому, статистическому шуму, вновь и вновь вбивавшему в его разум слово: «Стоп». Сопротивлялся притяжению чужих глаз, под которым его собственные мысли теряли очертания и растворялись в помехах, но борьба становилась все тяжелее. Казалось, мозг плавился под неумолимым натиском, будто невидимая, когтистая рука сжимала сознание, выжимая из него все, кроме приказа остановиться. — Что происходит? — испуганно шептал где-то голос Фреда. Вокс попытался поднять руки и выстрелить, но тело больше ему не подчинялось. Мышцы напрягались, однако конечности оставались неподвижны, словно управляемые кем-то.       Он почувствовал себя марионеткой, подвешенной на невидимых нитях, которые кто-то грубо дергал. Впереди его останавливали хаотично разбросанные глаза, а внутри по венам растекалось нечто, проникающее в сознание и постепенно лишающее его связи с реальностью. — Какое паршивое чувство, — прохрипел он с нервным смешком, пока не утратил способность говорить, действовать и мыслить самостоятельно.       Последующие его слова и мысли явно принадлежали не ему. — Поверить не могу, что получилось, — прошипел Вокс, тяжело дыша и чувствуя как капля пота скатилась со лба. Сознание Аластора было пугающе изворотливым и строптивым. Подчинить его, как и тело, было все равно что пытаться удержать голыми руками скользкую, бьющую хвостом рыбу.       С невероятным усилием (конечности казались задубевшими) мужчина сумел кое-как отвести руку с револьвером вниз и обратился к Фреду сквозь стиснутые зубы: — Уходи!       «Пока я могу его сдерживать» — Что? — недоверчиво пробормотал парень с остекленевшим от потрясения выражением лица.       Голова вспыхнула резкой болью, как если бы с него заживо содрали скальп. Перед глазами потемнело, и Вокс едва сумел сдержать рвущийся наружу стон. Черт бы тебя побрал, Аластор, ты можешь хотя бы минуту посидеть спокойно? — Блять, убирайся отсюда, тупая ты сука! — сорвался он на крик, пока боль глодала его, как беззубая собака.       «Я же предупреждал тебя… — мысленно проклинал он сквозь агонию. — Я давал тебе шанс! Но ты не видишь ничего дальше своей ебанной мести…»       Каждая мысль в чужом мозгу давалась с трудом. Он заметил, как Фред снова дернулся, словно пытаясь подняться. От этого движения Вокса на миг накрыло облегчение. Ему нужно продержаться всего несколько секунд, пока этот карлик исчезнет из поля зрения. Всего несколько секунд, и…       Он не успел додумать, как внезапно перед ним мелькнуло движение. Фред в который, блять, раз не оправдал его надежд и, поднявшись на ноги, набросился на него с осколком от разбитой стеклянной перегородки между студией и аппаратной. Пол ринулся Воксу навстречу и вышиб воздух из его легких.       Валентино с Вельвет наверняка подняли бы его насмех, увидев, как его распластал на полу какой-то сопляк метр с кепкой. Но даже ошеломленный ударом, он каким-то образом успел перехватить руку Фреда. — Что ты делаешь, идиот?! — вскрикнул мужчина, пытаясь удержать острие стекла от своего лица и при этом удержать собственное сознание в теле Аластора, что очень упорно пытался его вытолкнуть. — Слезь с меня! Уходи!       Рана стремительно вытягивала из него силы, а ярость Фреда, напротив, придавала парню почти нечеловеческую мощь. Навалившись всем телом, он вдавил его и с отчаянным упорством пытался довести дело до конца. — В Ад… В преисподнюю… — шептал Фред сквозь стиснутые зубы. В его взгляде плескалось багровое безумие. Осколок стекла медленно, но неумолимо опускался все ниже и ниже. — Твое место в Аду! — Я и без тебя это знаю… — прохрипел Вокс в то время, как чужая кровь вперемешку со слезами капала ему на лицо. Каждое движение давалось с трудом. Управлять телом Аластора и без того требовало колоссальных усилий, а сейчас это тело было истощено потерей крови и держалось буквально на остатках сил твердолобой гордости.       Ситуация была патовой, ведь он не мог просто вернуть Аластору контроль над собственным телом. Если сделать это сейчас, тот мог не успеть среагировать.       Один миг замешательства и острие войдет в плоть.       Но и использовать гипноз против Фреда Вокс тоже не решался, потому что подчинение чужой воли потребовало бы энергии и времени, а у него сейчас нет ни того, ни другого. И при любом раскладе Аластор умрет.       От этой мысли внутри все холодело. — Черт возьми… — процедил Вокс сквозь зубы, из последних сил удерживая руку с осколком, который нависал над его горлом.       Ужас холодными пальцами стиснул его. Он не мог свободно двигаться, слабел с каждой секундой, а полный гнева и презрения шепот продолжал клясть «Ад».       Сердце металось на самой грани между жизнью и смертью. Невидимые весы без конца качались из стороны в сторону, и никто не мог сказать, какая чаша перевесит в следующее мгновение. Силы тлели, выжигаясь терпким горем, ненавистью и жаждой мести, обрушившись на них подобно шторму. — Отправляйся в Ад, где тебе и место!       Вокс был готов в какой-то момент подумать о том, что это довольно романтично — умереть в теле любимого человека. Но, когда в искрящейся голубой радужке он увидел очертания лица Аластора — его темные волосы, карие глаза, губы, не тронутые улыбкой — свободная рука пришла в движение раньше, чем он успел осознать свое или чужое решение.       Раздался звук выстрела, и Фред резко застыл. Пуля прошла то ли сквозь грудь, то ли сквозь живот — Вокс не мог точно определить. Он немигающим взглядом смотрел на бледное лицо, которое с каждой секундой становилось все бледнее и бледнее. Черты исказила гримаса боли. Губы дрогнули, будто пытаясь выпустить крик, но вместо него из приоткрытого рта вырвался лишь тонкий, захлебывающийся хрип: — П-по…       Вокс напряг слух, пытаясь разобрать слово, застрявшее между судорожными вдохами. — По…       Фред изо всех сил держал в себе жизнь, но его человеческое тело выдерживало столько, сколько и должна была выдержать тленная, слабая оболочка человека.       Голубой глаз встретился с карим, даже не подозревая, что в действительности смотрит в синий. Губы задрожали, с усилием складывая слова, и из горла презрительным ядом вместе с кровью вытекло: — Пошел ты!..       Спустя секунду тело Фреда Гайяра содрогнулось и безвольно завалилось набок. Осколок стекла выскользнул из окровавленных пальцев, звякнув о пол. — …к черту? — тихо закончил за него Вокс.