Страдания (Torment)

***

Алисента       Она закричала, когда боль усилилась, и ее охватили волны мучительных схваток, пронизывающих тело жгучей болью. Окруженная командой опытных мейстеров, учеников и доверенных помощников, она лежит на кровати, задрапированной шелковым бельем, и сжимает кулаки, борясь с агонией. Каждый мускул ее тела напрягался с каждой схваткой, и она стискивала зубы, борясь с желанием закричать. Она сделала это уже три раза, но боль все равно пересиливала ее каждый раз. Ее крики эхом отражались от каменных стен, каждый из них свидетельствовал о том, какое мучительное испытание она перенесла. Три долгих дня и ночи она боролась с непрекращающимися волнами боли, и с каждым часом ее силы убывали.       Рядом с ней непоколебимо стоял ее отец Отто Хайтауэр, его обветренная рука сжимала ее руку в молчаливом жесте поддержки. В его глазах, обычно полных решимости, сейчас отражалась боль отца, наблюдающего за страданиями дочери. Она не знает, почему он находится в родильной палате, ведь в последние три раза, когда она рожала, его там не было — это противоречило учению Семи. Родильная кровать — не место для мужчины, но все же она рада, что он здесь. Ее отец всегда был суровым. Он был строг и чаще всего суров, чтобы убедиться, что его воля исполнена. Возможно, это первый раз, когда она видит, как отец внешне проявляет заботу о ней. Мейстеры с озабоченными лицами совещались с королем в тишине у изножья ее кровати, их брови были нахмурены от беспокойства. Они знали, что время на исходе — жизнь ребенка висела на волоске, младенец был на грани.       — Это единственный выход, — пробормотал один из мейстеров, в его голосе слышалось сожаление. — Мы должны действовать быстро, если хотим спасти ребенка.       Король кивнул, его голова склонилась в знак поражения.       — Действуйте, — сказал он и вышел из комнаты, даже не взглянув на нее.       Ей захотелось вздохнуть с облегчением. Она не хотела, чтобы муж видел ее в таком уязвимом состоянии. Но то, как новый великий мейстер и послушники внезапно засуетились, пугало ее. Она видела, как новый Великий Мейстер Орвиль, достал из своей сумки большой нож, и это испугало ее. Она до сих пор помнит, как Рейнира рассказывала ей о смерти королевы Эйммы. Ее разрезали, чтобы достать младенца из живота. Она смотрела на отца, ее глаза молили о прощении. И в этот момент она увидела любовь и страдание на его старческом лице, отраженные в ее собственном сердце.       — Пожалуйста, отец, что происходит? — взмолилась она, в ее голосе звучало отчаяние.       — Все будет хорошо, Алисента, — сказал ее отец, его голос был густым. На его обветренном лице застыла маска страдания, когда он пытался утешить ее в трудную минуту. Но даже его присутствие не могло подавить нарастающую панику, которая грозила поглотить их обоих.       — Отец, пожалуйста, — умоляла она, ее голос дрожал от волнения. — Я не понимаю. Почему ты не хочешь сказать мне, что происходит?       — Они делают все возможное, моя дорогая, — пробормотал он, протягивая руку, чтобы смахнуть слезы, окрасившие ее щеки. — Но иногда даже самые искусные целители оказываются бессильны перед лицом таких испытаний.       Но она не могла утешиться одними банальностями, ее разум был поглощен первобытным страхом, который когтями рвался за пределы ее сознания. Она цеплялась за руку отца, как за спасательный круг, и с каждым мгновением ее мольбы становились все отчаяннее.       — Спаси меня, отец! — шептала она, едва слышно дыша, глядя ему в глаза, ища в надвигающейся тьме хоть проблеск надежды. — Спаси меня, пожалуйста!       Она захныкала от страха, когда ученики с лицами, скрытыми под маской торжественной решимости, собрались вокруг нее, их руки двигались с практической точностью, готовясь к предстоящей задаче. Быстрым и решительным движением они схватили ее за конечности с твердостью, порожденной необходимостью. Ее глаза расширились от ужаса, когда она почувствовала, что ее тянут вниз, к центру кровати, и ее тело оказалось прижатым под тяжестью их общей силы.       — Все в порядке, Алисента, это для нашей семьи, — сказал ее отец. — Это твой долг перед королевством.       — Нет, пожалуйста! — закричала она, и ее голос эхом отразился от каменных стен в отчаянной мольбе о спасении. — Отпустите меня! Я ничего не понимаю! Кто-нибудь, помогите мне! — Но ее крики остались без внимания: послушники продолжали свою мрачную работу, их лица были полны торжественной решимости, когда они готовились выполнить операцию. Она корчилась в их руках, ее мучительные крики разносились по комнатам, когда она молила о пощаде. — Пожалуйста, умоляю вас! — умоляла она, ее голос срывался от эмоций, когда она боролась с непреклонной хваткой своих похитителей. — Спасите меня! Отец, пожалуйста! Визерис! Помоги мне, Визерис! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне!       Но ее слова остались без ответа: они наседали на нее, и она почувствовала, как они поднимают ее платье, обнажая большой живот. Затуманенными слезами глазами она с ужасом наблюдала, как ее тело обнажается, а острый нож мейстера с беспощадной точностью разрывает плоть и мышцы. Она кричала и билась, ее мольбы о пощаде оставались глухими. С каждым надрезом, с каждым движением клинка мейстера боль усиливалась, и казалось, что ее душа разрывается на части. Агония была всепоглощающей, неумолимой, грозящей захлестнуть все ее существо. Она чувствовала, как руки мейстера проникают все глубже в ее тело, с силой манипулируя органами и тканями — настолько сильной была боль, превратившаяся в неумолимую атаку на чувства. Каждое прикосновение, каждое движение отзывалось крещендо агонии, словно сама сущность боли обретала физическую форму в ее теле. Ее зрение затуманилось, когда она почувствовала сильнейшую боль в животе, и она увидела, что отец все еще держит ее за руку, его глаза закрыты. Она не может закрыть глаза, но больше ничего не видит.

***

Отто       Он оцепенело смотрел, как мейстер извлекает младенца из его дочери. Но когда крошечная фигурка появилась на свет, по залу прокатился общий вздох — вздох ужаса и отвращения.       — Что это за существо? — воскликнул один из мейстеров, и в его голосе послышалось недоверие, когда он отшатнулся от представшего перед ним зрелища. — Это… это чудовищно!       Его сердце упало, когда он увидел ребенка — своего внука, — корчившегося в руках мейстера. Его кожа была нездорового зеленого оттенка, глаза — как у змеи, из спины торчала пара крошечных крылышек, чешуя покрывала маленькое тело — существо, рожденное скорее в кошмарах, чем в царстве живых. Он услышал, как послушники позвали короля обратно в комнату. Король Визерис в ужасе отпрянул, глядя на ребенка, его лицо побледнело от шока и отвращения. И тут, словно подтверждая их худшие опасения, ребенок испустил слабый крик. Это был звук, не похожий ни на один другой, смесь человеческих криков и первобытных рыков, слившихся в какофонию диссонирующих нот.       — Этой мерзости нельзя позволить жить, — холодно и властно заявил новый король. — Она должна быть уничтожена, пока не принесла гибель всем нам. — Сказал он и снова вышел из комнаты, чтобы больше не возвращаться.       Он вздрогнул, увидев, что в палату вошел его брат, лорд Хоберт Хайтауэр. Представители рода Хайтауэров приехали в столицу на рождение этого ребенка. Хоберт все больше раздражался из-за того, что Алисенте никак не удавалось произвести на свет наследника престола. Он уже выдвинул ультиматум, и этот должен был стать последним. Это их последний шанс. Лорд Староместа с ужасом смотрел на нечеловеческое существо, которое мейстер положил на стол, продолжая громко мычать. Он посмотрел на кровать, где лежала королева, и покачал головой.       — Ты принес сегодня необходимую жертву, Отто, но этому не бывать, — сказал он. — Проследи, чтобы это не вышло наружу, и избавься от этого… существа должным образом. Корона и Дом Хайтауэров не могут больше терпеть удар по нашей репутации, — фыркнул его брат и тоже вышел.       Он отстранено наблюдал, как Великий мейстер дрожащими руками перерезает горло чудовищу. Двум ученикам пришлось помочь ему, потому что ребенок пытался вцепиться ему в руки, но они справились. Голову отделили от тела и бросили в жаровню, горевшую в конце комнаты. Воздух наполнился гнилостным, едким запахом, который казалось, впивался в ноздри, атакуя их чувства своей мерзостью. Это было отвратительное сочетание серы и пепла, напоминающее адское пламя. Но по мере того как пламя пожирало чудовищную тварь, вонь становилась еще более невыносимой, смешиваясь с тошнотворно-сладким ароматом горящей плоти.       Один из учеников открыл широкие окна, чтобы впустить воздух, но безрезультатно. От запаха сводило желудки, а в горле поднималась желчь — тошнотворные миазмы задерживались в воздухе еще долго после того, как пламя угасало. С каждым вдохом зрители вспоминали об ужасах, свидетелями которых они стали, и их чувства переполняла вонь смерти и разложения. Когда существо стало неузнаваемым, он приказал слугам вынести жаровню на улицу и выбросить все. Он терпеливо ждал, пока молчаливые сестры придут и заберут его дочь, чтобы подготовить к погребению. Все эти годы усилий пошли прахом со смертью королевы. Возможно, ему не следовало соглашаться, когда брат велел уложить Алисенту в постель короля Визериса. Но мысль о собственной крови на Троне, не Хоберта, а его, ослепила его, и он забыл как опасно иметь дело с Домом Драконов. Драконы и их традиции — это вопиющий отказ от истинной веры, пренебрежение священными учениями Семерых. Возможно, это его наказание от Отца за то, что он осмелился связать себя с такими безбожниками. За то, что он поместил свою дочь в центр логова греха и разврата, в место, где царят языческие ритуалы и неестественные практики. Возможно, им всем следует вернуться домой, в Центр Веры, и очиститься от зловония драконьей крови.