Другой мир

      После того случая Люда стала более внимательно присматривать за своенравной соседкой, к неудовольствию последней. Она помогала по хозяйству: доила Степашу — так звали козу женщины, кормила гусей с курами, косила лужайку, следила за тем, чтобы Майя Ильинична регулярно принимала лекарства, и прочее. Девушка искренне беспокоилась о пенсионерке, потому что видела, что она в самом деле сдает. Словно ее какой-то внутренний двигатель, моторчик, устал и работает на износ. Девушка помнила, как однажды ей говорила мама, когда на их глазах у магазина скорая забирала какого-то дедушку: «Иногда внутренний моторчик устает, и ему надо немного подзарядиться. Знаешь, как с машиной — сменить масло, свечи… И он заработает с новой силой». Тогда мама успокаивала ребенка, которому было жаль дедушку. Но теперь Люда понимала, что она была права: иногда внутренний моторчик нужно подзарядить. И события, которые произошли буквально через две недели после прошлого приступа, только убедили ее в этом.

***

      Июнь подходил к концу. Светка из рыбного все еще пыталась обратить на себя внимание Игоря. Игорь — привлекал внимание Люды. А Люда ломала голову, как сделать так, чтобы от нее отстали все со своими советами и сватовством. Как бы ни был неумолим прогресс, некоторые вещи в деревне оставались неизменными — например, мнение, что после тридцати быть не замужем — зазорно. Поэтому Люде приходилось лишь улыбаться и неловко пожимать плечами на вопросы «добрых» советчиков про «пора-бы-замуж».       Наверное, это был главный момент, в котором деревня проигрывала городу. Там всем на тебя плевать. Кто ты, что ты, с кем ты. Но в деревне, где каждый друг у друга как на ладони, всем важно высказать свое мнение на тот или иной счет или же обсудить и посудачить, что у кого и как происходит за забором.       Так или иначе, Люду мало интересовала жизнь других. Она старалась не совать свой нос в чужие дела и другим не позволяла это делать. Кроме Майи Ильиничны, конечно, которая уже давно не была в разряде «чужих» и «посторонних». Но и пенсионерка, в свою очередь, была также довольно открыта к своей молодой соседке, которая вполне без спроса и особого разрешения могла зайти к ней в дом, чтобы проведать.       Люда, в очередной раз задержавшись, после работы собралась навестить Майю Ильиничну. Но только оказавшись на участке, поняла, что что-то не так. Улыбка пенсионерки, ее жесты, голос — все было каким-то искусственным, наигранным. И Люда тут же заподозрила неладное. И прямо спросила, как женщина себя чувствует.       — Да все со мной хорошо, — с еле скрываемой одышкой ответила Майя Ильинична. — Давление видела какое атмосферное? Атмосфера душит, — помахав большим веером, проговорила она.       На улице и правда было очень душно, несмотря на то что солнце скрылось и гулял легкий ветерок.       — Вы пили таблетки? — не сдавалась девушка, внимательно наблюдая за лицом женщины. Она отметила легкую отечность, красноту и испарину.       — Все пила, просто жарко. Дома невозможно находиться, — простонала Майя Ильинична, хватая ртом воздух. — Ты иди, переодевайся и приходи чай пить. Говорят, когда душно, надо пить теплый чай.       — Хорошо, — медленно проговорила девушка, раздумывая, стоит ли оставлять женщину. — Я тогда быстро душ приму. Действительно жарко.       — Конечно, давай, — радостно согласилась Майя Ильинична. — Я пока своим дам пойду.       — Оставьте, я сама их покормлю, — тут же ответила Люда. — Минут через двадцать приду.       Дождавшись согласного кивка, она направилась через внутреннюю калитку между их домами, которую они «прорубили» еще три года назад к себе на участок.       Пока Люда приняла душ, пока переоделась, пока перекусила — чтобы не объедать Майю Ильиничну, прошло полчаса. И когда она вышла, чтобы направиться на чай к соседке, на часах была половина девятого. Она прошла через калитку и не увидела Майю Ильиничну на крыльце. Зашла в дом, окликнула женщину. И когда ей никто не ответил, Люда забеспокоилась. Она вылетела из дома, спустилась с крыльца и заглянула за угол — в сторону сарая. Ей хватило нескольких коротких секунд, чтобы выцепить взглядом среди зелени фигуру женщины, лежащей на земле.

***

      Когда приехала скорая, Люде удалось привести Майю Ильиничну в себя, но женщина была очень слабой и вялой, ее взгляд был расфокусирован, а сознание — мутное. Оказавшись в машине, Люда держала за руку свою соседку, приговаривая, что все будет хорошо. Кого она больше хотела успокоить — себя или ее — было непонятно, но она продолжала повторять эти слова как мантру, пока Майя Ильинична не повернула голову и не пробормотала слабым голосом:       — Если ты еще раз это повторишь, я клянусь, я соберу все силы и стукну тебя.       Люда, еле сдерживая от волнения слезы, нервно рассмеялась.       — Что угодно, лишь бы вам стало лучше.       — Нормально все будет. Моторчик надо подзарядить, — проговорила женщина и закрыла глаза, а Люда в этот момент не выдержала и всхлипнула, вспомнив маму.

***

      В больнице Майю Ильиничну сразу куда-то увезли, а Люде дали кучу листов, которые надо было заполнить. Она внесла те данные, что знала, а с остальным помочь не могла. Поэтому когда она подала бумаги обратно, женщина посмотрела на кучу пропусков и строго взглянула на Люду:       — А это я буду заполнять?       — Я не знаю этих данных, — спокойно ответила Люда.       — Не стыдно? Родная бабка, а вы… — покачала головой женщина, а Люда, окончательно потерявшая самообладание от нервов и усталости, подняла в удивлении брови.       — Во-первых, не вам давать оценку моим действиям. Во-вторых, это не моя бабушка, это моя соседка. Я не могу знать о ней все.       Отчеканив это, Люда вскинула подбородок. Женщина за пластиковым «стеклом» сглотнула, сдвинула брови, очевидно, расстроившись, что не попала в точку, и кивнула.       — Родственники у нее есть?       — Да. Внучка. В Москве живет.       — Телефон знаете?       — Нет.       — Плохо, — крякнула тетка.       — Почему? Что с Майей Ильиничной? — ужаснулась Люда.       — Вы соседка? — уточнила та.       — Да.       — Не могу сказать тогда. Врачебная тайна. Все сведения только родственникам.       — Вы издеваетесь? — прошипела Люда, теряя терпение.       — Такой закон.       — Где главный врач?       — А что вы сразу главврачом пугаете? — нахохлилась женщина и стала похожа на мокрого воробья. — Придут тут и начинают свои порядки устраивать! Закон един для всех…       — Главврач где? — рявкнула Люда так, что даже бабушка-уборщица, что монотонно терла шваброй пол, подпрыгнула, толкнув ведро и пролив воду.       — Вы на скорой со старушкой приехали? — Откуда ни возьмись рядом появился высокий мужчина с каким-то планшетом в руках. Синими глазами сквозь мутные линзы очков он посмотрел прямо на Люду. Одна из дужек была перемотана изолентой, и Люда заметила даже маленький скол на стекле.       — Я.       — Вот ее вещи, возьмите и распишитесь.       — Она что… — Голос Люды был похож на мышиный писк, она так и не смогла договорить фразу.       — Что? — нахмурился мужчина, а когда до него дошел смысл вопроса, то он тут же спохватился: — А! Нет, нет! Жива она. Просто ее в реанимацию перевели, а там запрещено все это. — Он протянул Люде сумку с вещами, которую она взяла с большим облегчением.       — Она не родственница! — встряла Воробьиха, и Люда тут же резко повернула к ней голову, словно собиралась ее откусить. Тетка это, кажется, поняла и вжала голову в шею, опустив взгляд.       — Не родственница? — удивился парень и снова посмотрел в планшет. — Она вас внучкой называла…       — Наверное, она про свою родную внучку говорила, — пояснила Люда. — Мы с ней соседи…       — А, я понял. Нам нужны контакты ее внучки в таком случае. Чтобы передать вещи и…       — Я свяжусь. Я возьму ее номер и сообщу. Поверьте, она мне как родная. Майя Ильинична, в смысле, — поправила себя же Люда. — И будет лучше, если Маше я сообщу. Чтобы помягче как-то…       — Ну, я не знаю, — замялся врач. — Не положено, конечно…       — У вас явно есть дела более важные, — тут же нашлась с аргументами Люда. — Спасать жизни, например. Позвольте, я сама свяжусь с ее внучкой.       — Ну ладно, — сдался врач, очевидно, не имевший желания заниматься этими вопросами.       — Но что ей сказать про диагноз? — тут же спросила Люда, радуясь маленькой победе.       — А вот это я могу сказать только ей. Пусть позвонит сюда и все узнает.       — Ну с ней хотя бы все в порядке? — почти из последних сил воскликнула Люда и взглянула на мужчину с надеждой.       — Она жива, — тихо ответил он. — Больше я не могу сказать. Я и это-то не должен говорить. Извините, меня ждут другие пациенты. — Сдержанно улыбнувшись, врач кивнул и, тут же потеряв к Люде всякий интерес, направился дальше по коридору.       Растерянно посмотрев на Воробьиху, которая почти с удовольствием наблюдала за тем, как врач отказался дать хоть какую-то информацию, Люда вздохнула и направилась к выходу из приемного отделения.       Уже дома, после того как она все же сходила в сарай, где несколько часов ждали свой ужин питомцы, которые, словно чувствуя что-то, не спали, Люда села за стол и достала из сумки Майи Ильиничны вещи. Сигареты, три зажигалки, спички, какой-то леденец, который, судя по виду, был примерно Людиного возраста, блокнот, бумажки, ручки, резинки для волос, расческа, помада, маленький пробник духов, кошелек и, наконец, телефон.       Нажав на круглую кнопку внизу, Люда увидела, как загорелся экран, на котором были четыре точки и требование ввести пароль.       Люда не знала, сколько попыток у нее есть, но подозревала, что это примерно как с карточками и пин-кодом. Поэтому рассчитывала максимум на три.       Зная Майю Ильиничну, на что она способна, было сложно даже предположить, какие цифры могут быть паролем. И она уже пожалела, что не отдала право связаться с Машей врачам. Почему-то это казалось важным — сделать это самой. Важным и для Маши, и для самой Майи Ильиничны. Люда задумалась. Четыре цифры. Стандартно это часто бывают даты. Месяц и день. Год. Или совершенно другие цифры, логики в которых вообще нет. Но у Люды не было особо выбора. Нужно было пробовать.       Она вспомнила, что Майя Ильинична всегда в августе уезжала в Москву — на день рождения Маши. Может, это и была та самая дата? Это было начало месяца, но какое число? Шестеренки в голове бешено закрутились, выхватывая из памяти какие-то слова, отрывки, диалоги.       «Она ж у меня боевая была всегда, с детства! Не зря в день десантника родилась!»       — Второе августа! — вслух воскликнула Люда и тут же взяла в руки телефон. Нажав на клавиатуре «0208», она почти запищала от восторга, когда ей удалось войти. С первого раза!       Она тут же открыла список вызовов и увидела, что Майя Ильинична звонила Маше примерно за час до того, как ей стало плохо. Значит, не сказала ей ничего, так как больше от Маши звонков не было.       Люда перевела взгляд чуть выше — на время. На часах — начало первого. Поздно. Стоит ли звонить сейчас или лучше дождаться утра? Хотя о чем она? Конечно сейчас! Не дай бог за ночь с Майей Ильиничной что-то случится. К тому же нужно скорее узнать, что с ней, а сделать это может только Маша.       Люда вздохнула, набрала цифры номера на своем телефоне и еще раз посмотрела на имя в списке вызовов Майи Ильиничны:       «Машенька».       Машенька вполне могла уже спать. Или же, напротив, она могла бодрствовать, потому что у нее очень важная и сложная должность. И она вполне могла отчитать Люду за то, что та так долго тянула со звонком. Врачи бы, вероятно, связались быстрее. Да и знают они больше ее. Зачем вызвалась сама это сделать?       Теперь эта идея уже не казалась такой хорошей. Перед этой Машей, которая раньше существовала словно где-то в другой галактике и была какой-то мифической, Люда почему-то заочно робела. А теперь Маша обретала вполне физические формы и виделась сильной, волевой, строгой. Совсем как бабушка. И Люде казалось, что она просто переедет ее, как танк, не оставив и мокрого места. Но, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. Люда сама проявила инициативу, а ее папа всегда говорил, что инициатива наказуема. И когда она вызвалась в школе быть старостой класса и на нее повесили графики дежурств, списки в столовую и кучу других вещей, и сейчас, когда это правило тоже работало и накладывало на нее определенную ответственность.       Поэтому Люда сделала медленный вдох и выдох, зажмурилась на секунду, а потом открыла глаза и нажала на вызов.       Цифры загорелись на экране, а в трубке раздались первые гудки. И через пару секунд Люда услышала строгий голос: вряд ли кто-то будет рад звонку в такое время.       — Здравствуйте, Маша, — севшим голосом ответила Люда и, буквально заставив себя говорить громче, продолжила: — Меня зовут Люда. Я… соседка вашей бабушки.       — Что с ней? — без лишних прелюдий тут же спросила Маша, а голос ее был похож на звук шагов на плацу — звонкий, хлесткий.       — Она… в больнице. Ее увезли на скорой, и сейчас она в реанимации. Но она жива. Большего я не знаю, мне не сказали… — стараясь говорить как можно спокойнее и мягче, ответила Люда, но Маша ее даже недослушала:       — Какая больница? — прервав девушку, голос снова разрезал невидимый провод между ними.       Люда назвала номер и адрес больницы в Калуге и, даже не успев что-то спросить или добавить, услышала гудки в трубке.       — Пожалуйста, — пробормотала Люда себе под нос, глядя на потухший экран и понимая, что сетовать на невежливость девушки глупо: она знала, какая у них привязанность друг к другу, и Маше сейчас явно не до хороших манер. Она наверняка уже одевается и несется в больницу. Или звонит туда, чтобы понимать, что происходит. В любом случае ей сейчас не до Люды. Поэтому девушка решила с утра снова набрать Маше и узнать, что к чему. Главное, что ее волновало, — чтобы с Майей Ильиничной все было в порядке.       Почти в два ночи Люда, наконец, оказалась в кровати. Чуть не заорала от ужаса, когда Тоша, прокравшись к ней через чердак, запрыгнул на кровать.       — Грустишь без хозяйки? — почесав его за ухом, пробормотала девушка, успокоившись. Тоша часто приходил ночевать к Люде, когда Майя Ильинична уезжала в Москву, поэтому это было обычным делом. Просто сегодня был очень нервный день.       Когда они оба улеглись, Люда закрыла глаза и сразу провалилась в сон. И почти всю ночь она слышала строгий и серьезный голос, который отчитывал ее за что-то и ругал.