Welcome to Arizona!

Чанбин сгонял в казарму, почистил зубы и предупредил Чана, что уходит на встречу с Хенджином. Чан пронаблюдал за дергаными движениями младшего и улыбнулся. Как старшеклассник перед первым свиданием, честное слово. Крис напомнил об отбое в полночь, как крестная фея Золушке, а Чанбин поторопился сбежать из казармы, даже не накинув на себя что-то теплее, чем дневная форма. Ровно пятнадцать минут спустя Чанбин уже был на обозначенном месте. Так нервничал, что прискакал раньше на десять минут. Стоит под луной и черным аризонским небом, усыпанным звездной крошкой и кусает ногти, как воришка, оглядываясь по сторонам. Ему кажется, что омега вовсе может не появиться. Кто его знает, может Хенджин решил посмеяться над альфой и пошутил вот таким жестоким образом. Мысли не унимаются, Чанбин все равно ждет, подрагивая от холода. Это вообще можно будет назвать свиданием? Куда они пойдут? Почему омега сказал прийти под производственные гаражи? Чанбин только сейчас начинает соображать, что понятия не имеет, что они будут делать, а ведь это он позвал на свидание. Значит он должен предложить план действий. Чанбин потихоньку начинает ругаться на себя, что ничего не продумал… — Замерз? — из-за угла слышится знакомый голос. — Нет, — Чанбин врет, расцветая самой счастливой улыбкой. Пришел. Не соврал! Хенджин подходит вплотную и показывается перед альфой, попадая под лунный свет. Он собрал волосы в хвостик, выпустив пару прядей челки на глаза, на форменную куртку накинута гражданская, увесистая кожаная с теплой подкладкой, в руках огромная, размером с половину взрослого человека походная сумка. В таких носят палатки. — Это зачем? — на лице альфы недоумение. — Слушай, хотел свидание? Ты его получишь. Только есть условия. Об этом никто не узнает, и после сегодня ты от меня отстанешь. — Ну… Я не могу этого обещать… — Тогда проваливай, — хладнокровно обрубает Хенджин. Чанбин не понимает. Какой смысл в этом свидании, если потом ему нужно будет отстать? Он так не хочет, у него планы на этого парня, вообще-то, он, вроде как, влюбился, а его тут ограничивают одним разом. Глупость какая. — Никуда я не буду проваливать. Давай посмотрим, как пойдет, и потом решим… — Эй, старший лейтенант, я не торговаться сюда пришел. Ты хотел встречи? Я тебе ее даю. Но только на моих условиях. Если не принимаешь — скатертью дорожка в казарму, — шепотом ругается омега. По насупленным бровям и подрагивающему голосу понятно, что он нервничает. Еще немного, и точно пошлет нафиг. А ведь Чанбин так долго добивался этого рандеву. Черт с ним. Все равно сделает по-своему, более того, изо всех сил постарается, чтобы омега сам его отпускать не захотел. — Ладно, как скажешь, — соглашается Чанбин, предварительно скрестив пальцы в ботинках, — так а это зачем? — и снова кивает на сумку. Хенджин же торжественно пихает этот баул Чанбину в руки, и командует идти за ним. — Куда мы? — шепчет в спину омеге, а в ответ получает недовольное «Тшшш». Чанбин совсем теряется. Выглядит это все стремно: они по темноте нычком пробираются вдоль забора военной базы, за спиной у Чанбина сумка с неизвестным содержимым. Ощущение, что он стал соучастником преступления и тащит на себе награбленное. Бони и Клайд, не меньше… Только вот заканчивать, как известная парочка не хотелось бы. Они доходят до угла забора и Хван останавливается. Нащупывает отверстие на уровне плеча, достает из кармана длинный ключ с врезными зубцами и просовывает в дырку. Пару поворотов и открывается потайная дверь. Они оказываются по ту сторону базы. — Ты что, «Побег из Шоушенка» пересмотрел?.. Откуда ты знаешь об этом выходе? Откуда ключ? — поражается Чанбин, опасливо оглядываясь по сторонам. — Я тут год живу, я много чего знаю, — омега отвечает как-то размыто. Чанбин сглатывает волнение и следует за своим проводником. Хван заметно расслабился, как только они оказываются за пределами базы. Будто с его плеч упал груз. Омега выпрямился, расправил грудь, даже его походка изменилась, стала более легкой. Хенджин уверенно шагает вдоль стены и скрывается за углом. Чанбин преданно идет за ним. Ему уже просто до чертиков любопытно, к чему это неожиданное приключение приведет. И альфа чуть на жопу не падает от удивления, когда ныряет за угол и видит, как Хван снимает брезентовый чехол с мотоцикла. — Так… Ты должен мне объяснить, что происходит. Мотоцикл? Серьезно? — Чанбин ошарашено смотрит на довольно старенький скремблер, через который омега уже перекинул ногу и спустил с подножки. — Запрыгивай, — Хван не отвечает на вопрос, только приглашающе вскидывает головой себе за спину. — Куда ты меня собрался везти? — Чанбин откровенно в шоке. Даже шаг назад сделал. Время почти десять часов ночи, через два часа отбой, а они покидают базу без разрешения. Попахивает не просто выговором, а позорным увольнением и занесением в личное дело. — Ты же так хотел провести время со мной, старший лейтенант. У меня были планы, отменять их я не собираюсь. Твой выбор. Со мной? Или ты мне не доверяешь? — омега ехидно улыбается. Чанбин хотел бы сказать, что нет, не доверяет, особенно после того, как Хенджин поковырялся пальцами у него в заднице при первой встрече, но это было бы ложью. Доверяет, несмотря ни на что. Глупо и необдуманно, он за этим человеком на край света готов пойти. Азарт уже щекочет где-то в желудке, а адреналин, от предвкушения ночной поездки в обнимку с желанным омегой кипит в крови и дурманит голову окончательно. Альфа молча обходит мотоцикл и усаживается сзади. Транспорт заметно проседает под весом второго пассажира с тяжелой сумкой на плечах. Хенджин дергает ногой по рычагу зажигания и выкручивает ручку, выдавливая рваный рев двигателя. — Ты нас не угробишь, я надеюсь? — громко спрашивает Чанбин перекрикивая рокот мотора, и не стесняясь обхватывает омегу за талию, прижимаясь к его спине как можно плотнее. Ему же нужно как-то держаться, правильно? Хенджин на крепкие объятия только закатывает глаза и улыбается, проворачивает ручку газа и срывается с места рассекая пустынную землю по направлению к горам. Чанбин еле сдерживает писк радости от будоражащего каждую клеточку его тела приятного волнения и ощущения омеги в своих руках.

***

— Где твоя куртка? — Минхо снимает свою и накидывает на плечи Джисона, нежно поглаживая по предплечьям, чтобы согреть. — Н-не надо, ты же замерзнешь сам, — говорит он тихо, тянется рукой, чтобы снять куртку и вернуть, но альфа не позволяет этого сделать, прижимая к себе. Джисону сразу становится теплее. И замерзшим рукам, и на сердце, а щеки вообще вспыхивают пожаром. — Ты не ходишь на завтраки, но ходишь в бар? — спрашивает Минхо, немного замедляя совместный шаг. До казармы идти совсем не много, а с омегой хочется побыть рядом подольше. — Парни меня заставили. Они считают, что я слишком много времени провожу в офисе, вот и пытаются развлекать. Насильно, — Джисон говорит с альфой гораздо смелее, чем раньше, и Минхо это очень радует. Он улыбается. — Они правы. Тебе вообще нравится эта работа? — Нет… Но это единственное, что я могу делать в армии. Для остального… — Джисон тяжело вздыхает, — не соответствую квалификации, — под рукой альфы плечи опускаются чуть ниже. Минхо в принципе удивлен, что Джисону хотелось бы служить. Альфа все еще считает, что парень тут оказался по какой-то ошибке. Хан и армия, кажется, как балет и Минхо — черное и белое, два противоположных полюса, но вот омега здесь, расстроенно поджимает губы, говоря о том, что он всего лишь офисный клерк в военной форме. — А что бы ты хотел делать? В какое подразделение попасть? — Это глупо… Зачем говорить о том, что все равно никогда не случится? — омега отрицательно машет головой. Минхо останавливается и разворачивает его к себе лицом, крепко держит за предплечья, заставляя взглянуть себе в глаза. — Даже если не случится. Мы же просто разговариваем. Мне интересно узнать, что тебе нравится, а что нет, о чем ты мечтаешь. Расскажи. Джисон поправляет сползающие очки. Он все еще испытывает неловкость от того, что альфа так близко, что чужие руки и куртка греют плечи. Но с каждой проходящей совместной секундой эту неловкость подавляет покалывающее в кончиках пальцев приятное волнение. С момента, как Минхо признался в симпатии, его присутствие и действия не пугают. Хан смелее смотрит в глаза. Уже побил собственный рекорд — секунд десять смотрит, не отворачиваясь. — Я… с детства мечтал быть пилотом… — вдруг говорит омега, — но, как ты понимаешь, из-за этого… — тычет пальцем на очки, — я даже медкомиссию на обучение не прошел. — Пилотом? Серьезно? — Минхо старается удержать расползающиеся к ушам губы. Он уверен, что Джисон по своей наивности не додумался посмотреть его личное дело и ничего не знает о капитане Ли Минхо. — Угу, — грустно кивает. Действительно, стопроцентное зрение — одно из главных требований для получения допуска к пилотированию воздушно-военной техникой. Причем зрение должно быть идеальным без оперативных вмешательств. То есть ты должен родиться с «орлиным глазом», только тогда тебе посчастливится рассекать по небу на ревущих железных птицах. Джисону, и правда, путь к этой мечте закрыт. Но Минхо сейчас в душе танцует ламбаду. В голове за секунду созрел план, как заставить улыбаться это вечно грустное, щекастое личико. — И ты никогда не летал на истребителях? — О чем ты… — Я понял. Ну а что еще? У тебя есть какое-то хобби? — они продолжают идти бок о бок вдоль дороги. Джисон не успел ответить, как чувствует теплые пальцы, что обвивают его кисть. Взгляд омеги опускается вниз, и он видит, как Минхо держит его руку в своей. Джи поднимает перепуганные глаза на альфу. — Можно? — тихо спрашивает Минхо, стараясь показать как можно больше невинности в своем действии. Джисон алеет еще больше от смущения, тепло катится по телу. Стоит признать, ему очень приятны эти прикосновения. — Можно, — отвечает еле слышно, зарываясь в ворот куртки, — а насчет хобби… Когда я был в старших классах, папа подарил мне синтезатор. И я какое-то время писал музыку. Ничего необычного, и я даже не уверен, что у меня что-то стоящее получалось, но мне нравилось этим заниматься. Минхо внимательно слушает, крепче сжимая ладошку омеги. Кажется, Джи впервые рассказывает что-то личное о себе, да еще и так подробно. — Почему перестал? — Отец сказал, что это неподобающее занятие для его сына. Да и после школы я сразу поступил в военную академию. Свободного времени там, сам знаешь… — Если у тебя плохое зрение, и ты изначально понимал, что пилотом тебе не стать, зачем тогда поступил на воинскую службу? — С подачи отца. Ему важно было, чтобы я получил такое же достойное образование, как у него. Он как-то не церемонился с тем, что я омега. А я… Разве я могу ему перечить? А потом он устроил меня сюда. Все что рассказывал Джи лилось из него совсем без обиды, скорее с безразличием, будто он давно принял то, что за него все решили. Чем будет или не будет заниматься, в каком ВУЗе будет учиться, где служить… А вот как хрупкому омеге выживать, будучи окруженным грубыми, жестокими и бесцеремонными солдатами, в месте, к которому он совсем не приспособлен — никто не позаботился. Это не злило Хана, но разозлило Минхо. — Мне жаль, что все так, — крепче сжимая руку говорит альфа. — Что ты… все в порядке! Не подумай, что я жалуюсь, — тут же начинает оправдываться Джисон, — просто ты спросил… Наверное, не стоило рассказывать. — Нет. Спасибо, что рассказал. Минхо старается улыбнуться. Они уже стоят возле входа в казарму где проживают омеги. — Спасибо, что провел, — Джисон тушуется и снимает с себя чужую куртку. Он задевает рукой очки, которые тут же валятся с переносицы, но Минхо успевает подхватить их, прежде чем они упадут на землю. Заботливо надевает аксессуар на лицо омеги и поправляет за ухом. — Пожалуйста, — улыбается альфа, склонив голову немного на бок. Любуется очередным смущенным взглядом, подаренным ему Джисоном. У него внутри все переворачивается от кажущихся огромными через линзы очков карих глаз. Он бы в них смотрел, пока не утонет. Да что там… Кажется, он уже утонул. Любовь — странная штука. Мало того, что она выстреливает тогда, когда не ждешь, так еще и не угадаешь, с какой стороны. Иногда она притягивает людей, которые похожи в своих привычках и интересах, как две капли воды, иногда связывает полные противоположности. А вот сейчас, любовь соединила два кусочка одного пазла: того, кому так нужна поддержка, сила и опора, и того, у кого этого всего с лихвой и может это разделить на двоих. Джисон пока еще не понимает, насколько ему хорошо рядом с этим альфой, а Минхо все понимает, и, кажется, принимает. Минхо чувствует, что все его нутро тянется, чтобы поцеловать мягкие губы-бантики, но он не успевает. Хан прощается, кротко спрятав взгляд, и скрывается за дверью в казарму. Застряв в собственных мыслях, Минхо дошел до своей казармы. Ни Чанбина, ни Сынмина на месте не оказалось, только на верхней койке валяется Крис. Он, закинув руки за голову, задумчиво рассматривает в потолок, лежа в одних трусах и майке с мокрой головой. — Все в порядке? — он реагирует на Минхо, когда тот скидывает куртку и забирается на свою верхнюю полку. — Угу. — Значит, Джисон? — Значит, Феликс? Альфы уставились друг на друга. Они знакомы много лет. Эти двое — лучшие друзья, которые переживали вместе самые разные ситуации, простые жизненные, и личного характера. Поэтому сейчас, по запутанным взглядам друг друга легко распознают, что вляпались. Вдвоем. Впервые. Не на шутку, и не из-за недотраха. Оба отводят в сторону глаза одновременно, пряча несвойственное взрослым мужикам смущение. — И? На каком этапе вы уже? Хотя бы целовались? — Чан снова смотрит в потолок. — Какой там. Он боится меня за руку держать… — Минхо стягивает обувь и следом носки, сбрасывает вниз, — но я не против. Я никуда не тороплюсь, — пожимает плечами, — а у тебя что? — Мне кажется, что если я возьму Феликса за руку, он мне мою сломает, — усмехается Чан. — А я смотрю тебя это забавляет… — Шутишь? Еще как… Я в жизни таких омег не встречал. Он потрясающий, — с придыханием, — не знаю, что так на меня действует. Контраст с теми, с кем я всегда встречался? — Спал… — кашляет в кулак Минхо. — Хочу большего… — мечтательно тянет Крис. — А он? Хочет? Не похоже… — Не знаю. Нужно больше информации. Завтра постараюсь разузнать. — А что завтра? — Меня Купер попросил вместо него съездить в город в администрацию. Он чем-то сильно занят тут на базе. Хочу проследить за Феликсом, узнаю, почему он готов переломать любого альфу за увольнительный. — Собрался слежку за Рэмбо устроить? Черный плащ и накладные усы не забудь? — Минхо хохочет, укутываясь в одеяло. — Ой, отвали, — морщится Крис, — на войне все методы хороши. — С огнем играешь, дружище… — зевает Минхо. На это Чан тяжело вздыхает. Он не то, что с огнем играет, с Везувием, который если взорвется, то даже косточки альфы превратит в пепел, — кстати, раз ты будешь завтра в городе, сможешь мне кое-что купить?

***

Чонин не успевает закрыть за собой дверь домика на замок, как Сынмин пристраивается сзади. Он впивается в шею омеги зубами резко, не сильно, но вполне ощутимо, а затем размашисто вылизывает место укуса. Руками гуляет по бедрам, ягодицам, ощупывая крепкие мышцы, забирается ими под майку. Жадно сжимает мягкую кожу на талии прохладными пальцами и горячо дышит в ухо, потираясь возбуждением о задницу Чонина. — Ты такой нетерпеливый, щеночек, — омега приходит в восторг от спешности альфы. — Сладкий омежка, — мягко рычит Сынмин, — я тебя вылижу, а потом буду трахать всю ночь напролет. Чонин справляется с замком и разворачивается, тут же оказываясь прижатым к двери. Сынмин впивается в его губы, сразу засовывая язык глубоко в чужой рот. Омега обхватывает руками шею Кима, притягивая ближе к себе, отвечает на поцелуй с таким же рвением, мокро причмокивая, скользит языком по губам, по подбородку, оставляя влажные следы. Оба дышат громко и сбито, трутся друг о друга, цепляются пальцами за плечи, талию, ягодицы. Сынмин горит весь, у него секса не было неделю — для него это вечность. Он разрывает поцелуй, скользит языком по щеке постанывающего омеги к уху, кусает за мочку, обжигает выдохом и спускается россыпью покусываний по шее. Поддавшись инстинктам, жадно втягивает воздух возле запаховых желез. Ему так сильно хочется почувствовать запах, который бы возбудил еще больше, но там только цветочный аромат геля для душа и слегка сладкий — пота. — Черт, я хочу тебя, Чонин. Будь послушным омежкой, спускайся вниз, мой член истосковался по ласке, — рычаще шепчет Сынмин. — Мммм… а ты потом будешь послушным альфой для меня? Грязные разговорчики во время прелюдии? Сынмин не против, его такое только раззадоривает. Он подыгрывает. — Буду, сладенький, давай, не томи, — нажимает на плечи, подсказывая, что нужно делать. Омега послушно опускается на колени, и находит руками ремень на штанах. Облизываясь и стреляя глазами вверх на закусывающего губу Сынмина, быстро расправляется с пряжкой и застежкой, вжикает молнией и стягивает штаны на щиколотки. Возбужденный член резво выпрыгивает по стойке смирно прямо перед лицом Чонина, а тот на секунду замирает и поднимает вопросительный взгляд вверх. — Самый вкусный леденец в моей жизни? — читает чернильную надпись на лобке, обхватывая рукой член альфы. Сынмин издает довольный стон и с оскалом улыбается. Все же трахаться с омегами-корейцами не так плохо, они могут прочесть его любимое тату, — ты еще мой не пробовал, милый, — со знанием дела хмыкает Чонин и не медля, обхватывает головку губами. Сынмин опрокидывает голову назад, утопая в наслаждении. Рот омеги горячий и мокрый, чувствуется на члене так правильно. Мягкий язык делает круговые движения вокруг ствола, губы обсасывают сочащуюся смазкой головку, свободной рукой Чонин массирует яички, приятно надавливает на мошонку. Черт подери, этот омега опытный, знает как сделать альфе приятно. Чонин довольно чавкает и стонет, не стесняется громких хлюпающих звуков и влажными глазами смотрит на хватающего воздух ртом альфу. Заглатывает глубже, пропихивая дальше в гортань и замирает, подпирая языком. Меняет скорость с быстрой на тягуче медленную, пуская мурашки от паха по всему телу альфы. Настоящая порнозвезда орального секса. Сынмин в диком восторге. Умеет ли омега делать качественный минет — это всегда сюрприз, и сегодня сюрприз оказался очень приятным. — Дай-ка я хорошенько трахну твой ротик, куколка… Сынмин отрывает руки от стены и зарывается пальцами в волосы Чонина. Оттягивает голову назад и затем вжимает в свой пах, пока нос омеги не утыкается в лобок. На пробу повторяет эти движения грубее, и кайфует еще больше от того, что омега не сопротивляется, позволяет, больно вцепившись руками в голые ягодицы, чтобы держать равновесие. Слюна из рта Чонина обильно стекает и капает на пол, он послушный, двигается головой навстречу бедрам. Еще несколько толчков и тело Сынмина напрягается струной, он закидывает голову назад и громко стонет. Ноги дрожат, член пульсирует и изливается горячей спермой в рот Чонину. — Черт… Охуенно… Как же… Охуенно… — выдыхает Сынмин и зачесывя рукой взмокшие волосы назад, отодвигается. Член выскальзывает из рта Чонина с пошлым причмоком, — дай мне пару минут, сладенький, я переведу дух и займусь тобой, — Ким со штанами на щиколотках шоркает назад и плюхается спиной на кровать, раскинув руки, как звезда. Он пьян. Голова кружилась и до этого момента, а сейчас еще хуже — виски пульсируют, потолок плывет, в теле приятная слабость, жарко, одежда липнет к мокрой коже. То ли в комнате спертый воздух, то ли это после оргазма нечем дышать. Сынмин прикрывает глаза и даже не слышит, как омега снимает одежду и перемещается к нему на кровать. Он только чувствует голое тело, что оказывается сверху на нем. — Это было… Скучно… — мурлычет омега, запуская руки под майку альфы и проходится коготками по торсу. Сынмин щурится и стонет. Тело покрывается очередной волной мурашек. Чонин нагибается ниже и шепчет на ухо, — я уверен, ты еще никогда не испытывал настоящего удовольствия… — облизывает ушную раковину альфы. — Поверь, я за свою жизнь испытал все тридцать три его вида, или сколько их там, — Сынмин не открывает глаз, поворачивает голову, давая доступ к шее, которую омега озабоченно вылизывает, — и если ты дашь мне совсем чуть-чуть отдохнуть, я с тобой поделюсь своим опытом. Омега трется мокрой от смазки голой промежностью о член альфы, который пока что не успел возбудиться заново, и продолжает шептать на ухо. — Ты совсем неопытный, поверь, Сынмин, — покусывает мочку, — представь такое сильное возбуждение, от которого твое тело превращается в оголенный нерв, а каждое прикосновение ощущается вспышкой микроргазмов, — кусает за плечо, а Сынмин хватает воздух ртом, чувствуя, как наливается его член, — что ты знаешь о кайфе на грани боли и удовольствия, когда отключается мозг и ты ловишь эйфорию, как от самого сильного наркотика, — Чонин проезжается своим стоящим членом по члену Сынмина, и он чуть ли не до крови закусывает губу от накатывающих возбуждающих ощущений, — тебя когда-нибудь доводили до оргазма, после которого ты отключаешься и не можешь прийти в себя несколько часов? — альфа начинает дрожать. Под действием алкоголя его озабоченный мозг фантазирует еще ярче, все эти пошлости и красочные описания завязывают внизу живота новый комок возбуждения, будто он не кончал пять минут назад. Сынмин смакует в голове каждую фразу, напрягается всем телом от царапающих кожу коготков омеги, от мокрого языка, который оставляет следы на шее и ключицах, от этого дьявольски завораживающего шепота. И он понимает, что нет, настолько ярких ощущений ему еще никто не доставлял. — Сделай так… — шепчет Сынмин будто в бреду. — Хочешь, чтобы я научил тебя кончать по-настоящему? — переспрашивает Чонин. — Да… Пожалуйста… — Ты сам попросил, рыжик, — хитро улыбается омега, и прилипает губами к губам. Толкается языком сразу глубоко и по-хозяйски. А потом отстраняется, резким движением переворачивает тело альфы на живот и прижимает собой. Целует и лижет на загривке, порыкивает, руками мнет тело и не перестает тереться колом стоящим членом о ягодицы. Сынмин совсем разнежился, он расслаблен, наслаждается ласками и игрой, даже довольно грубые, как для омеги прикосновения его не смущают. Пока он не чувствует, как длинные мокрые пальцы скользят между ягодиц… Сынмин хмурится и ерзает бедрами по сторонам, пытаясь стряхнуть чужие руки. Думает, может омега промахнулся, и случайно мазнул пальцами… там. Но одной рукой Чонин уверенно надавливает на спину альфы, а второй подтягивает его бедра вверх и все настойчивее водит между ягодиц, размазывая смазку. Стоп… Смазку? Откуда взялась смазка? — Эй, ты что делаешь? — Сынмин пытается привстать, но Чонин прижимает к кровати сильнее. — Не дергайся, альфа, больно будет только в начале. Ты же обещал быть послушным, — мурчит он, и Сынмин чувствует, как чужие пальцы проскальзывают в него…

***

— Офигеть… С той высоты, на которую они забрались, огромная огороженная территория с казармами и зданиями, кажется маленьким, ничем не примечательным городком. Тусклый желтый свет фонарей по главной улице блекнет под ярким светом луны, горы, которые до этого казались Чанбину громадными, сейчас сливаются с темно-синим звездным горизонтом на уровне его глаз. — Что это за место? Они стоят на небольшом ровном куске земли где-то на вершине горы, который острым выступом нависает над долиной. «Утюжок», сформировавшийся в горной породе. Тут только маленький деревянный домик, больше похожий на сарай и, собственно, каменная земля. Больше ничего. — Это заброшенная радио рубка, — поясняет Хенджин. Он присаживается на корточки и развязывает сумку, — у каждой военной базы, что находится в стратегически невыгодном месте, как эта — в низине, должен быть наблюдательный пункт, с которого открывается хороший обзор на местность. Чтобы в случае наступления вражеских войск предупредить командование. Поскольку тут военные действия не ведутся, эта рубка никогда не используется. Здесь никого не бывает. — А мы здесь потому что…? — Я люблю горы, люблю походы. Когда приехал на Сантэго, у меня было больше свободного времени. Я исходил тут все тропы. Вот и забрел как-то сюда. Остался посмотреть закат — отсюда он невероятно красивый, и не заметил, как наступила ночь. Спускаться по темноте было страшно, и я остался в домике. Ни капли не пожалел, — омега улыбается, а Чанбин понимающе кивает, осматриваясь вокруг. Обволакивающая тишина и спокойствие, над головой необъятное, усыпанное звездами небо, под ногами будоражащая высота. Воздух тут будто свежее. Место и правда, потрясающее. — Я сюда приезжаю по субботам, раз в несколько недель с ночевкой. Просто, чтобы побыть одному, отвлечься. — И никто не знает, что ты тут? — Нет, это мой секрет, — хмыкает Хенджин. Он уже разворошил сумку, достал из нее несколько пледов, свернутые карематы, газовую горелку, бутыль воды и два термоса. — Я польщен, что ты доверил мне свой секрет, — Чанбин гордо улыбается и подходит к омеге, присаживаясь на корточки, чтобы помочь разобрать вещи. — Надеюсь, я об этом не пожалею, — Хван слегка улыбается и достает куртку, которую протягивает Чанбину, — надень, а то замерзнешь. Чанбин послушно утепляется. — Расстели пледы, я сейчас вернусь, — омега уходит с сумкой в домик. Чанбин быстро справляется со своей задачей: отпихивает мелкие камешки, расчищая пространство, стелит на землю оба толстых резиновых каремата, а сверху мягкое покрывало. Еще один плед оставляет нетронутым, складывает квадратиком и оставляет в стороне. Топчется ладонями и коленками по настилу — мягко. Довольно кивнув себе, хочет пойти в дом помочь Хенджину, чем бы он там не занимался, но внимание отвлекает небо и падающая звезда, рассекающая черноту космоса, будто кто-то мелом чиркнул по доске. Чанбин опускается на плед и задирает голову кверху, раскрыв рот. Он отродясь падающих звезд не видел. В городе даже самые яркие созвездия не видно, а тут, кажется, за всю жизнь не сосчитаешь все сверкающую пыль, что пестрит перед глазами. Хенджин опускается рядом, вытягивает ноги и опирается на локти, принимая полулежачее положение. Чанбин отрывает глаза от небосвода и теперь наблюдает за омегой. Тот беззаботно рассматривает ночное небо, не обращая никакого внимания на изучающий взгляд со стороны. На его лице легкая, непринужденная улыбка и сверкающие, широко распахнутые глаза, обращенные к звездам. Он будто мечтает сейчас о чем-то сокровенном, о чем-то, что непременно сделает его счастливым. — Люблю это место. И люблю смотреть на звезды… — на мягком выдохе произносит омега. — Ты похож на эти звезды… И правда, похож. Наверное, если какой-нибудь из миллиона рассыпанных на небе бриллиантов упал на Землю и переродился человеком, он непременно стал бы Хван Хенджином. Его волосы отливают серебром в свете луны, идеальная кожа кажется бархатной, хотя Чанбин уверен: дотронься он до нее — ощутит, как самый дорогой шелк. Идеальные черты лица, притягательные пухлые губы… Чанбин смотрит на совершенство, неземное произведение искусства, потому что никакая природа этой планеты не в силах сотворить что-то настолько красивое. Только одной детали не хватает. Искорки в глазах. Вот того блеска, который мерцает галактиками над головой. — Так сильно хочу тебя поцеловать… — Чанбин говорит не стесняясь, выдает то, что вырывается из его сердца. Хенджин не сдерживает улыбку. И, о боги, в этот раз не прячет ее за напускным безразличием. Смотрит внимательно на старшего лейтенанта, давно сдавшегося ему. Он не отводит взгляд, будто фантазирует на тему, что произойдет, если позволит альфе сделать то, о чем тот так смело выразился. Хенджин уже пару дней назад признался себе, что этот парень своим навязчивым поведением, прямыми признаниями, как ни странно, не вызывает у него отвращения или неприязни. Когда Чанбин появляется рядом внутри как-то необъяснимо теплеет, становится спокойнее. И сейчас то же самое. Комфортно и уютно. Ощущается правильно… И немного волнительно из-за того, что они оказались далеко от чужих глаз. Наедине. И Хенджин не может найти объяснение собственной реакции. Он поступает необдуманно, глупо, возможно потом будет ругать себя за то, что позволит случиться этому. То ли под действием алкоголя, то ли от капризного желания хоть на одну единственную ночь урвать кусочек того, что по-настоящему нравится. Попробовать, как это — с тем, к кому тянет. Попробовать и забыть. Таков план. Мгновение молчания ощущаются тягучей вечностью. Чанбину кажется, будто организм остановил все процессы: легкие задержали воздух, сердце остановило работу, кровь застыла, в ожидании ответа. Он молится лишь бы ему привычно не отказали. Не бросили свое любимое холодное «Нет», которое Чанбин слышал десятки раз на протяжении недели. По телу альфы прокатывают мурашки, когда Хенджин сам наклоняется ближе, сокращая расстояние между ними, и шепчет в губы: — Так целуй. Иначе зачем мы здесь? И замершее до этого сердце в секунду выстреливает пулеметной очередью, отбивая бешенный ритм в висках, разгоняя горячую кровь, окатывая тело горячей волной от макушки до пят. Чанбин преодолевает разделяющие их миллиметры и касается своими чужих, до одурения мягких губ. Касается нежно, едва сминая нижнюю, затем верхнюю. Такой трепетный и легкий поцелуй, на который омега отвечает так же — едва пробует на ощупь губы альфы. Чанбин будто теряет память. Будто это его первый в жизни поцелуй, — настолько ему волнительно и приятно беспокойно внутри. Мысли путаются, плавятся, под нарастающим темпом и смелостью омеги — изо дня в день отвергающий его Хенджин сейчас сам зарывается пальцами в волосы и притягивает ближе к себе. Альфа блаженно мурчит. Сердце долбит перфоратором по ребрам. Чанбин уже не остановится. Кончиком языка скользит по губам омеги, и как только слышит томное мычание в ответ на ласку, его будто пронзает током. Он двигается ближе, одной рукой прижимает Хенджина за талию, другой обхватывает за шею, и валит его на пледы. Чанбин тонет, окончательно и безвозвратно, целуя глубже, чувствуя горячие руки омеги у себя на шее, ощущая, как тот ерзает под ним, выпрашивая больше внимания, больше прикосновений и развязнее поцелуи. И Чанбин готов ему отдать все. Свое тело, душу, разум… Он толкается языком глубже, а в ответ чувствует податливую игру чужого, жадно сминающие его — чужие губы. — Альфа… — едва слышно шепчет Хенджин, прикрыв глаза в наслаждении… и в этот момент что-то внутри Чанбина меняется. Сердце ухает в низ живота и по телу растекается дикое, неконтролируемое желание. Это не обычное возбуждение, это не подготовка тела к сексу. Ничего схожего с тем, что Чанбин чувствовал с другими. Это не выстрел в сердце, а расстрел по всем фронтам, по всем самым чувствительным зонам. Мурашки крадутся от копчика до загривка, внутри рождается что-то неудержимое, незнакомое. Как будто животное с неконтролируемым голодом выбирается из клетки и начинает охоту. Чанбин меняется во взгляде. В зрачках мелькает что-то дикое, несвойственное обычному человеку. Руки, что лежат на талии омеги, вдруг сжимают крепче, грубее, переступая далеко за порог нежности. Обороты набираются за доли секунды и контроль над собой теряется. Альфа ныряет носом к чужой шее, глубоко тянет воздух в легкие, но не ощущает запаха. Недовольно рычит, рукой отворачивает голову Хенджина в сторону, будто под ним лежит кукла, сильно прикусывает кожу между шеей и плечом и снова впивается носом в запаховые железы. Он как ополоумевший тискает, прижимает, зацеловывает, кусает и трется носом… Толкается возбужденным членом сильнее о бедро стонущего под ним омеги. И все время рычит, как сорвавшийся с поводка зверь. Его движения рваные, сильные и собственнические, не дающие ни намека на то, что у омеги есть шанс ускользнуть. — Чанбин… — шепчет сквозь свои рваные вдохи Хенджин, — Чан-бин… ты… ты помнишь про мое усло… — он не успевает выговорить, потому что его губы снова накрывают глубоким поцелуем. Чанбин не отвечает. Его вообще здесь уже нет. Здравый рассудок покинул пределы сознания уступая место сущности, что хочет взять то, что решила ознаменовать своим. Рот Хенджина так долго вылизывают, что он начинает задыхаться, сильнее тянет воздух носом, и в легкие забирается сильный, приторный запах шалфея. Шалфея, который за секунду одурманивает настолько, что тело окатывает сначала ледяным холодом, а затем ошпаривает кипятком. Теперь очередь Хвана терять контроль. — Альфа… возьми меня… альфа… — умоляюще скулит омега, цепляясь руками за широкие плечи. Чанбин сгребает в охапку Хенджина вместе с пледами, закидывает на себя, и несет к домику, не останавливая поцелуи. Он держит омегу в своих руках, словно пушинку, как будто вся его сила утроилась. Он ногой выбивает дверь, и опускает Хенджина на первую попавшуюся поверхность — стол. Омега усаживается, быстро сбрасывает с себя обе куртки и майку. Справившись, тут же обхватывает шею Чанбина руками, пока тот раздевается сам. Секунда, на которую Хвану пришлось выпустить из рук альфу кажется убийственно долгой, он впивается в губы, кусает, спускается ниже, лижет ниже уха, где так сильно пахнет отбивающим напрочь мозги шалфеем. Хенджина начинает трясти. Такой силы возбуждения такой силы он не испытывал еще никогда в жизни. Избавившись от своей одежды, Чанбин быстро снимает с омеги обувь, выбрасывает куда-то в сторону, расстегивает штаны и стягивает их. Альфа разводит ноги сидящего на столе омеги и пристраивается между них. Два горячих тела, теперь абсолютно голых наконец-то прикасаются кожа к коже, и оба чувствуют от этого секундное облегчение. Да, вот так правильно. Вот так должно быть, сейчас и всегда. Руки Чанбина то зарываются в растрепанные светлые волосы, то скользят по вспотевшей коже, задерживаясь на возбужденно торчащих сосках, то сминают бока до белых отпечатков на них. Он не говорит, иногда встречается рассеянным взглядом с потерянным омежьим, и громко дышит, как загнанный зверь. — Чанбин, прошу… Я не могу больше… — хрипит Хван в губы альфе едва слышно, — пожалуйста… Один запах альфы сносит крышу, а от прикосновений кожа горит. Он на пределе от немного грубых, но таких приятных ласк, их хочется больше. Хочется, чтобы альфа взял, заполнил собой. Чанбин будто слышит немое желание омеги, укладывает его на стол, толкая в грудь, и сразу опускается ртом на член. Берет глубоко и жадно, всасывает сочащийся предэякулят, ласкает головку языком. Хван выгибается, закатывает глаза, под веками видит в сотни раз больше звезд, чем на аризонском небе полчаса назад. Альфа спускается одной рукой ниже, скользит между ягодиц. Хенджин течет, из него порциями выливается смазка на плед, и два пальца легко проскальзывают внутрь. Чанбин утробно порыкивает, не выпуская член изо рта, и растягивая мечущегося по столу омегу. — Господи, что это… — скулит омега. Он где-то между небом и землей, в невесомости, совсем не контролирует ни свое тело, ни свои мысли. Он хочет одного — этого единственного альфу. Чанбин щетинится, у него самого тело горит в прямом смысле слова, кажется, что кровь сейчас закипит в венах и желание сожжет его изнутри. С причмоком выпускает влажный член омеги изо рта, подтягивает Хенджина за бедра ближе к краю стола и пристраивая свой налитый, увитый взбухшими венами стояк к истекающей вязкой смазкой дырочке толкается внутрь. Он входит сразу на всю длину, накрывая своим телом захлебывающегося возбуждением омегу. Хенджин обвивает ногами торс альфы, цепляясь щиколотками друг за друга за спиной. Чанбин прижимает Хвана за плечи, подминает под себя насколько может сильно, чтобы только не задавить. Он уже внутри, чувствует, как туго и горячо в омеге. Казалось бы, куда ближе, куда больше. Но сущности и этого мало, хочется забраться под кожу, раствориться в чужой крови, чтобы там остаться навсегда, чтобы стать одним целым. Чанбин почти до конца выходит и резче толкается, выбивая протяжное хныканье из Хенджина. — Мой… — рычит альфа сквозь толчки, — мой омега, — прикусывает шею, а Хван царапает чужую спину. Альфа набирает темп, не переставая ласкать руками и губами везде, где только может дотянуться. Стол ходит ходуном, скрипит стальными ножками по старому, деревянному полу, плед свисает с одного края, по нему катятся капли смазки, которая вытекает из Хенджина. Чанбин входит каждый раз до основания, глубоко, не видит и не замечает вокруг ничего, кроме омеги, его дрожащих век, вздутых вен на шее и приоткрытого рта, в который не перестает засовывать свой язык и вылизывать. — Я… Чанбин, я сейчас… — альфа чувствует, как сжимается анус омеги, как напрягается тело в его руках и ускоряется, рассеянным взглядом смотрит, как Хван выгибается под ним, содрогаясь, и как из члена вылетают капельки тягучей спермы на живот. Альфа продолжает двигаться в нем сквозь пульсации мышц, выбивая остатки воздуха и чувствуя свой собственный предел, вытаскивает член и гортанным рыком кончает на живот Хенджина. Чанбин не понял в какой момент пришел в себя. Это произошло спустя пять, десять или пятнадцать минут, после того, как он кончил? Он лежит на Хенджине, омега пальцами ласково щекочет его спину и предплечья. Дурман в голове рассеивается, Чанбин снова чувствует себя собой, но странные ощущения, что только что в его теле был кто-то ему незнакомый, не покидают. Альфа приподымается на локти над Хваном. Уже размеренно дышащий омега встречается с ним взглядом и Чанбин теряется. В глазах напротив слишком смешанные эмоции. Испуг, сожаление, непонимание? Что это? Под ресницами омеги дрожит влага, и стоит ему моргнуть, слезинки катятся из уголков глаз. — Эй… — шепчет Чанбин как можно мягче, сцеловывая соленые дорожки, — ты чего? Я сделал тебе больно? Хенджин, прости, если я… — сам ведь не понимает, что на него нашло. Он ведь всегда был сдержан со своими партнерами, никогда не позволял себе забываться и использовать силу, а тут сам не понял как все вышло из-под контроля. — Нет… нет… не сделал, — всхлипывает омега, — все хорошо… Мне было очень хорошо, Чанбин. Но соленые дорожки не высыхают. Хван видит недоумение в глазах альфы, и просто прижимает к себе. — Я просто… — шмыгает носом, — расчувствовался. Чанбин… Не подумай ничего дурного, прошу… Просто я никогда ничего подобного не испытывал. Через чувства и слезы выходит отчаяние, боль и обида. На свою жизнь. На то, как очередной раз абсурдно складываются обстоятельства. На себя. За то, что позволил этому случиться и понял, что Чанбин — его альфа, с которым было всегда хорошо, уютно и комфортно. С которым он мог бы построить свою жизнь, наверное, счастливую. Лучше бы не знал. Лучше бы продолжал говорить «нет» и не пришлось бы сейчас старательно глотать дерущий горло ком сожаления. Некого винить в том, что произошло, кроме себя самого… Чанбин не останавливаясь шепчет «прости», со всей нежностью выцеловывая лицо, шею, губы омеги, пока тот не успокаивается. В какой-то момент Хенджин просто делает глубокий вдох и его отпускает. Будто он надел на лицо одну из своих масок. В этот раз — маску спокойствия. Ему просто ничего не остается, кроме этого — притвориться, что все в порядке. Они помогают друг другу вытереть с тела следы получасовой любви, потом одеваются. Хенджин говорит, что ему нужно взять кое-что в сумке, и уходит на улицу, а все еще потерянный Чанбин наконец осматривается вокруг. В домике кроме стола только пыльная приборная панель с радиопередатчиками, несколько тумб и односпальная кровать. Хенджин возвращается с добродушной улыбкой и совсем поникшим взглядом. У него в руках два полулитровых термоса. — У меня есть кофе и чай. Что хочешь? — Кофе, — Чанбин отвечает не задумываясь. Это его любимый напиток, — но могу взять чай, если ты брал кофе для себя, — он улыбается и виновато отводит глаза. Внутри шкребется неприятное чувство, что он сделал что-то не так. Он только что занимался любовью с омегой, которого с первого взгляда не может выкинуть из головы и сердца, а внутри ощущение, будто он чем-то перед Хенджином провинился. Омега как будто почувствовал чужие эмоции. Он подходит ближе, оставляет термосы на столе, и положив руки на шею, просит посмотреть ему в глаза. Улыбается сдержанно, будто сочувствует… не только Чанбину, но и себе. — Пожалуйста, не думай глупостей. Все хорошо, — целует в губы нежно, — я просто… устал из-за работы… Накопилось напряжение, и я… — тяжелый вздох. Чанбин обнимает. Аккуратно притягивает к себе и гладит омегу по спине. Так легче. Он надеется, что дело действительно в усталости и завтра чувства не будут так давить на них. — Давай ляжем спать? — предлагает Чанбин, — отдохнешь. — Хорошо, — кивает Хенджин, — только нам надо вернуться до шести утра, до смена ночного караула. — Хорошо. Они пьют чай и кофе, непринужденно болтая о каких-то совершенно не имеющих значения вещах, уместившись в односпальной кровати прямо в одежде. Потом они просто лежат нос к носу, и еще долго смотрят друг другу в глаза. Будто дальнейшая беседа не нуждается в словах. Касаются друг друга, зарываются пальцами в волосы и иногда целуются. Чанбин улыбается с каждой минутой все сильнее и счастливее. Хенджин тоже улыбается, но его глаза грустят. Они засыпают почти под утро. Хван свернувшись калачиком и уткнувшись носом в шею альфы, Чанбин — крепко сжимая омегу в своих руках. Солнце встает над пустыней рано. А Чанбин привык вставать с рассветом. В четыре сорок пять он открывает глаза и облегченно выдыхает. Ему не приснилось. Зарывшись в его шею, рядом тихонько посапывает Хенджин. Правая рука альфы онемела, потому что те несколько часов, что они спали, омега не сдвинулся с места и своим плечом пережал вены, но Чанбину все равно на ощущение отсутствия конечности. Он улыбается и прикрывая глаза целует светлую макушку. Хван кряхтит и начинает ворочаться. Рука крепче притягивает к себе и омега делает глубокий вдох. — Почему ты мне соврал по поводу запаха? — сонно мычит Хенджин не отлипая от альфы, — и почему не пьешь подавители? Или ты специально, чтобы меня соблазнить? — Что? О чем ты? — хмурится Чанбин. — На медосмотре… Ты сказал, что пахнешь кофе с ванилью. Но ты — шалфей. Мне кажется, в какой-то момент я вчера чуть не задохнулся, у тебя такой густой запах… Чанбина окатывает будто из ледяной кадки. Сердце срывается, как во сне, если ты падаешь, а потом резко просыпаешься. Шалфей? Он? Пахнет? Что? Чанбин молчит, еле дышит, потому что вообще ничего не понимает… Со световой скоростью мелькают воспоминания вчерашней ночи, спутанный рассудок, взявшая контроль над действиями, вышедшая на свет сущность… — Выпей подавители сегодня обязательно. И не пропускай больше. Тут за это серьезно наказывают. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы, — бормочет еще не до конца проснувшийся омега. Он даже не замечает, что у альфы практически остановилось дыхание с начала этого разговора, — давай вставать, надо ехать… — Давай еще пару минут полежим, — сипит Чанбин еле слышно и прижимает Хенджина к себе сильнее. Омега послушно расслабляется, а Чанбин сглатывает тугой ком в горле. Нос сильно щипает, в глазах все расплывается. У него появился запах… Впервые, на двадцать восьмом году жизни. Если бы Чанбин стоял сейчас, он бы упал на колени. Если бы был один — разрыдался, совершенно не сдерживаясь. Проблема, с которой он справлялся всю сознательную жизнь, причина, по которой чувствовал себя неполноценным, мучился, страдал, ненавидел, убеждал, что ничего не изменится и когда-то смирился… Сейчас, исчезла? Почему? Что произошло? Он не из тех, кто верит в чудеса, исцеления по воле святого духа или волшебство загаданных желаний от задутой свечки на торте. Есть причина. В чем она? Руки сами стискивают Хенджина крепче, а в груди чувствуется приятный рокот — альфа мурчит, отвечая на все заданные вопросы. Чанбин снова утыкается носом в пшеничные волосы. И глубоко вдыхает. Он сейчас отдал бы все лишь бы узнать, как пахнет Хенджин. — Хенджин… — М? — А какой запах у тебя? — Кофе с ванилью, — как ни в чем не бывало отвечает омега. Мурашки, покрывшие тело и урчание внутреннего зверя все разъяснили. Не просто так Чанбин сошел с ума увидев Хенджина тогда, в первый день на медосмотре. В кабинете пахло ванильным кофе. Это был запах омеги, который альфа сразу учуял. Для него — любимый и самый сладкий аромат на земле, приправленный пряной ноткой. Чанбин улыбается. Эта ночь разделила его жизнь на до и после. Через пару минут Хенджин встает и начинает торопливо собираться. Аргументирует это тем, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы их застукали, иначе вылетят со службы оба. Они вместе собирают вещи и выезжают на базу. Мотоцикл оставлен за воротами, на том же незаметном месте, откуда его забрали ночью. Через ту же потайную дверь они пробираются обратно на территорию и омега, оглядываясь по сторонам, и убедившись, что их никто не видит, решает прощаться. — Эм… было здорово, — слегка улыбается Хенджин, — Спасибо? Чанбин делает шаг ближе, чтобы обнять и поцеловать, но Хван резко отступает назад. — Что не так? — не понимает альфа. Время без десяти минут шесть, все наверняка еще спят. Ведь в воскресенье поздний подъем — в девять, — хочешь, чтобы мы пока никому не говорили, что вместе? — Вместе? — глаза Хвана лезут на лоб, он хмурится, — Чанбин, никаких вместе. Это был секс на одну ночь. Я тебе сказал об этом сразу. Ты согласился. Во взгляде омеги не осталось ничего теплого и трепещущего, голос тоже изменился, стал жестче. Его будто подменили. — Когда это ты мне такое говорил? — Перед тем, как ты согласился ехать со мной. Ты пообещал, что после этого от меня отстанешь. В чем проблемы? Ты же получил то, чего хотел, — Хенджин смотрит на альфу строго, а Чанбин не верит своим ушам. — То есть, ты думаешь, что я хотел просто переспать с тобой? — он чуть ли не пищит эту фразу от возмущения. С другой стороны гаражей слышатся чьи-то шаги и разговоры. Хенджин прижимается к стене и тянет Чанбина за собой. — Проехали, — шипит он, быстро оглядываясь вокруг, — Чанбин, забудь о том, что произошло, и не вздумай никому растрепать, что мы виделись. Все, пока. Хван бросается за угол, но альфа хватает его за руку и разворачивает обратно. — Нет, стой! Мы не договорили! — Прекрати! — раздраженно рявкает Хенджин и выдергивает свое запястье, — разговор окончен, все. Не вздумай вести себя так, будто между нами что-то есть или было. Бросив упреждающий взгляд на альфу, Хван все же скрывается за гаражами. — Эй, ты что тут делаешь? Двое солдат ловят Чанбина вопросительно рассматривающего воздух перед собой. — Утренняя пробежка, — улыбается он, засунув руки в карманы, и даже не утруждая себя более подробными объяснениями, уходит в казарму. Чанбина ничуть не расстроило поведение омеги. Видимо, Хван просто не хочет афишировать то, что у него появился альфа. На базе открыто заявить об отношениях имеет право только командный состав. Некоторые шишки, типа генералов, майоров и полковников, и вовсе живут со своими мужьями или партнерами на Сантэго. И это считается нормой. Даже чем-то наподобие «показателя высокой морали». А вот для тех, кто по званию не дорос до таких привилегий, отношения — запретный плод. Руководство узнает, и не только пожурит, но и предупреждение выпишет, а если не осторожничать и попасться несколько раз — вообще соберут твои шмотки и вручат с билетом домой в придачу. Мол, не на ток шоу «Дом» приехали, а служить. Вот и нечего зажиматься по углам. Поэтому до серьезных отношений между сослуживцами альфами и омегами редко доходит. Чаще это, действительно, перепихон на ночь, ну или парочку перепихонов. Кому как больше нравится. Так проще. И Чанбину всегда было все равно на эти негласные правила. Тем более, что его они никаким образом не касались. Омеги, которые были у него раньше — гражданские. Поэтому в желании Хенджина скрывать то, что произошло, он не видит никакого подвоха. Чанбин уверен, Хенджин просто не хочет создавать себе проблемы. Что его действительно задело — это уверенность Хвана в том, что его намерения не серьезны. Что Чанбин на протяжении недели таскался за ним только для того, чтобы разочек присунуть. — Что за бред? — размышляя по пути в казарму, Чанбин скептично фыркает. Он ведь не тот человек, который делает что-то на полшишечки. Если служить, то с полной самоотдачей. Следовать правилам — беспрекословно (можно поспорить после сегодняшней ночи). Любить — один раз и на всю жизнь, видимо. У него изначально не было таких паскудных намерений — воспользоваться омегой для секса. Ну, не этим омегой, во всяком случае. Чанбин же влюбился в Хенджина без всяких поцелуев и секса. А теперь… Из-за него появился запах. Из-за этого конкретного, непосредственного омеги. Это гораздо больше, чем просто влюбленность. Это даже серьезнее, чем любовь. Это судьба. Он уверенно кивает пустой улице и жаркому солнцу, принимая решение, что все равно придет к Хенджину и объяснится. Расскажет все как есть, чтобы омега слез с каруселей «накрути себя сам» и признал, что они отныне пара. И плевать на всех и вся. Чанбин нашел своего омегу, и он в жизни его не отпустит. Он тихонько заходит в казарму и на цыпочках шелестит до своей койки. Рядом на нижней с головой укутан в одеяло Сынмин, наверху, раскинув руки за пределы кровати храпит Минхо. Чан вроде тоже спит. Но стоит Чанбину опустить пятую точку на матрас, под его весом скрипят пружины, и с верхней кровати нависает лицо Бана. — Где тебя черти носили всю ночь? И как только Чан замечает сонное, но влюбленное лицо друга и тупенькую улыбку обрамленную припухшими губами, он и сам все понимает. Чан хотел бы порадоваться за друга, но его сбивает приторный незнакомый запах. — Шалфей? Это ты? Глаза Чанбина округляются и в панике бегают из стороны в сторону, подтверждая догадку. Крис даже не подумал о том, что он никогда не чувствовал запах Чанбина до этого, просто не придавал этому значения. — Ты что, перестал пить подавители? — Закончились… Я сегодня возьму в медпункте. — Не забудь, — зевает Чан и голова снова прячется за кроватью. Теперь Чанбину нужно быть внимательнее, и учиться жить с запахом. Придется пить таблетки. Все, как он хотел — отныне никаких отличий от своих сослуживцев. Бин разворачивается на бок и прикрывает глаза. Вот и повод зайти к Хвану нарисовался.

***

Девять утра, а Чан уже мнется возле парковки служебных авто, одетый по форме: он едет не гулять, а по делу. Прячется за постройкой, в которой выдают пропуска и ключи от транспорта, выглядывает из-за угла и нервно теребит ключи в руке. Сумка то и дело норовит сползти с плеча. Он поправляет лямку каждую минуту, заодно почесывает шею, куда безжалостно припекает солнце. У Криса задание от капитана Купера — заехать в Капитолий, отдать документы, получить подписи и привезти обратно. Плюс, по доброте своей, Бредли выделил ему пару часов свободного времени. «Ты же не был еще в Фениксе, прогуляйся, там пальмы, город большой и красивый, и все такое…» — пару дней назад улыбался ему американец. Что там за документы Крис даже не спрашивал, его приоритеты расставлены по-другому. Цель сегодняшней миссии — проследить за Феликсом, узнать, что же там такого важного для него в городе. Если совсем откровенно, Чан нервничает. Он не до конца уверен, что это хорошая идея. А если у Феликса там парень? То рвение, с которым омега выбарывает свои увольнительные должно оправдываться чем-то очень важным. Личным. И если это так, то что Чан будет делать тогда? Поток дурацких мыслей обрывает появление солнечной макушки среди нескольких парней, идущих к микроавтобусу. «Первый, первый, я второй, объект в поле зрения, устанавливаю слежку» — сам себе сигналит Чан по старой привычке, и впивается взглядом в омегу. Феликс одет в гражданское — светлые джинсы, рваные на коленках, кеды, белая свободная майка с глубокими вырезами и без рукавов открывает вид на руки, подмышечные ямки и, если удачно подобрать ракурс, мышцы груди. Его волосы аккуратно уложены и заправлены за уши по бокам, на руках браслеты, на шее блестит крупная цепочка. Аксессуары запрещено носить, когда ты на службе, и Чан сейчас об этом жалеет. Украшения на омеге смотрятся потрясающе. Чан давится слюной и хныкает в голос: «Сука, какой же он красивый!». Этот красивый что-то клацает в телефоне и не смотря по сторонам заходит за остальными в микроавтобус. Чан обходит здание и прыгает в черный пикап, ключи от которого ему вчера вручил Купер. Это его личный автомобиль — у него есть пропуск. Крис ждет, пока транспорт с теми, кого отвозят в город выедет за территорию базы и неторопливо выруливает за ним. Как только он оказывается за пределами базы, приходится остановиться у обочины, чтобы быстро стянуть с себя форменную куртку, криво выгибаясь и задевая локтем сигнал на руле — ботинки и штаны, и переодеться в гражданское. Дорога в Феникс пролегает по одному единственному шоссе, он вчера уже об этом подробно расспросил, поэтому уверен, что объект не потеряет, нагонит через пять минут. До Феникса почти два часа езды. Чан едет на приличном расстоянии от микроавтобуса, но так, чтобы его было видно. Мог бы послушать музыку или включить радио, но вместо этого, катит в тишине, не отводя глаз от дороги и предмета слежки. Он будто на самом важном задании в жизни, погрузившись в свои мысли, продумывает следующие шаги. На подъезде к городу бус замедляется, Чан пропускает между ними несколько машин, чтобы совсем не палиться и катится следом. Они съехали с трассы уже как пять минут, и теперь двигаются по одной из главных улиц. Вокруг невысокие кирпичные здания, пестрящие витринами маленьких продуктовых магазинов и кафешек. Иногда встречаются клумбы с кактусами, похожими на ёжиков, и, Купер не соврал, — пальмы, которые для этой местности вообще-то редкость. По тротуару прогуливаются люди, почти у каждого в руке какой-то напиток со льдом в прозрачном стаканчике — сегодня особенно жарко. Авто со служащими доезжает до автостанции, видимо, центральной. Навигатор показывает красную точку над Капитолием как раз через несколько блоков. Бан притормаживает на углу перекрестка, откуда открывается отличный вид на скопление автобусов и людей на огромной парковке и повисает на руле, всматриваясь в лобовое стекло. Из микроавтобуса выходят служащие, за ними Феликс. Он прощается с парнями стукнувшись кулачками и уходит к автобусной остановке. Омега оглядывается по сторонам и ускоряет шаг, бежит трусцой и машет рукой в сторону дороги. Автобус, отъезжающий от тротуара тормозит, открывая двери и Феликс запрыгивает внутрь. Такого резкого поворота событий Чан не ожидал. Он быстро выкручивает руль влево и вжимает газ в пол, даже не посмотрев по сторонам, и слышит резкий свист тормозов и оглушительный сигнал. Нога по инерции бьет по педали тормоза и сердце ухает в живот. Тело от резкой остановки дергается вместе с автомобилем вперед и назад. С улицы слышатся ругань и маты. Идиот… Крис выдыхает с громким звуком «хо» и протирает ладонью вспотевший лоб. Приходится высунуться из окна, и несколько раз слезно извиниться, состроив максимально жалостливое лицо перед омегой на Лэнд Крузере, которого он подрезал, прежде чем снова дать по газам в погоне за автобусом. Пока Чан нагонял автобус, сердце колотилось как бешеное и все никак не могло успокоиться. Дурак, совсем голову потерял, и чуть не вляпался в неприятности на чужой машине. Он несколько раз обругал себя, приказал сосредоточиться и взять себя в руки. Вдох-выдох — сердцебиение выравнивается. За автобусом пришлось тащиться чуть ли ни на другой конец города в жилой район. Общественный транспорт никуда не торопится и его пассажиры тоже — выходят и заходят медленно. Чан тормозит на каждой остановке, ждет и высматривает, не выходит ли Феликс. Спустя полчаса альфа уже начал нервничать. Неужели упустил? Очередная остановка на небольшой улочке одностороннего движения. И из автобуса, наконец, выходит объект слежки. Омега не оглядывается, на ходу засовывает наушники в уши, руки в карманы и уверенным шагом идет вперед. Даже чуть пританцовывает. — Пожалуйста, только не на свидание, только не на свидание… — Бан заклинает салон автомобиля. Он уже начинает труситься от того, настолько сильно переживает. Хладнокровность и собранность куда-то улетучились, вспотевший и нервно отдирающий засохшую кожу с губы зубами, он совсем не похож на крутого разведчика. Скорее на маньяка-аматора. Феликс проходит несколько кварталов и забегает в кондитерский магазин. Чан притормаживает. Ждет. Пару минут и омега выходит с бумажным пакетиком в руках. Окей, Феликс взял вкусности. Не одну порцию. Видимо, кому-то подарок, как будто идет в гости… Крис перебирает варианты в голове, накручивает себя, как пряжа нитку. Дальше Феликс перебегает дорогу в неположенном месте и скрывается в соседней улице. Крис быстро паркуется, накидывает джинсовую куртку с высоким воротом, в котором можно скрыть лицо, натягивает кепку ниже и мельтишит в сторону, где исчез из виду Феликс. Он идет по другой стороне улицы на расстоянии, с которого если омега развернется, то не сможет рассмотреть лица. Чан осматривает местность. Жилой район, двухэтажные разноцветные домики с аккуратно постриженными газонами, клумбами и кактусами выстроены рядами, почти вплотную друг к другу. Возле гаражей и по обочинам припаркованы автомобили, в основном пикапы. На некоторых лужайках стоят грили-барбекю, детские велосипеды, на верандах — садовая мебель. На газонах нескольких домов вбиты таблички с надписью «Лучший дом для вашей семьи тут. Агентство Феникс-Эстейт. Назначьте просмотр с нашим представителем» и номер телефона. Феликс доходит до серого дома с белыми ставнями и новеньким Субару припаркованным возле закрытого роллетного гаража и сворачивает по выложенной камнями дорожке к двери. Чан останавливается напротив, прячась в проходе между домами. Ему ничего не закрывает обзор на спину омеги, который уже нажал на кнопку звонка. Крис задерживает дыхание. Он уже готов грызть ногти, на лбу и шее проступила испарина, настолько сильно он нервничает. Фантазия рисует страшные, как ему кажется, картинки: вот Феликсу открывает дверь какой-то альфа, они обнимаются, жарко целуются и со словами «Выкуси, Чан!», заваливаются в дом. Нет, он этого не выдержит… Дверь открывает мужчина. Тоже кореец. Высокий, темноволосый, с аккуратными чертами лица, и выглядит он очень и очень привлекательно. «Нет, только не это…». Мужчина по-доброму улыбается Феликсу и жмет ему руку. Поворачивается вглубь коридора, кого-то зовет. Феликс передает ему пакет со сладостями из кофейни, тот еще шире улыбается. Отходит из проема, видимо, приглашая зайти, но омега отрицательно машет головой. Они продолжают говорить. Проходит буквально несколько секунд, и между мужчиной и дверью протискивается мальчишка и врезается в Феликса, обнимая его. Омега присаживается и поднимает ребенка, маленькие ручки мальчика смыкаются на шее Феликса, темноволосая макушка укладывается на плечо. Мужчина передает им маленький синий рюкзачок и детскую кепочку. Феликс и мальчик машут на прощанье и уходят дальше по улице. Чан хмурится. Феликс что, в увольнительном подрабатывает сиделкой? Нянчится с чьим-то ребенком? Зарплата у военных хорошая, не миллионы, конечно, но сложно представить, что омеге настолько ее не хватает, чтобы он брался за вот такие нелепые шабашки в свой единственный увольнительный… Зачем ему заниматься чужим ребенком? Пребывая в полном недоумении, Чан выдерживает безопасное расстояние и идет за омегой. Мальчик в шортиках и майке, белой кепке на голове, идет рядом с Феликсом, держит его за руку, иногда подпрыгивает. Постоянно заглядывает в глаза омеги, что-то увлеченно рассказывает. Ему на вид лет 5, или больше. Скорее всего больше, Крис не разбирается. Он и дети — как ананасы в соленой еде, по его мнению, вещи несовместимые. Они доходят до остановки, и присаживаются на скамейку. Феликс достает из рюкзачка детскую бутылочку с водой и дает мальчику попить, потом прячет обратно. Подъезжает автобус, они заходят через переднюю дверь. Чан в последний момент заскакивает в заднюю и сразу идет в самый дальний угол. Повыше натянув ворот джинсовки и опустив козырек кепки, прижимается к стеклу. Отличное место — ему видно обоих. Мальчишка болтает ножками в воздухе, увлеченно рассказывает что-то, рисуя мелкими ручками в воздухе понятные только ему фигуры. Омега внимательно слушает, на его лице мягкая улыбка, взгляд добрый и такой нежный, что у альфы все внутри сжимается в черные дыры. Такого Феликса он еще не видел. Блондин иногда довольно громко смеется, реагируя на рассказ мальчишки, иногда легко хихикает, его глаза немного сузились, вокруг них появились морщинки от ни на секунду не пропадающей с лица улыбки, в этих глазах блеск и обожание. В какой-то момент Ли поправляет пушистые волосики мальчика, что выбиваются из-под кепки, заправляет за ушко. Не отводит от него взгляд ни на секунду, даже когда рядом с ним на свободное сидение плюхается толстый мужик, задев плечом. Феликс берет мальчика за ручку, гладит пальчики, нежно брынькает по носику, отвечая на вопросы. У альфы внутри какая-то буря от этого зрелища. Смотрит на Феликса из щели между кепкой и воротом и дрожит внутри. В горле пересохло, то ли от духоты, то ли от непонятных ему эмоций. Феликс совсем другой. Нет привычно злобного, холодного взгляда, сморщенной от нескрываемой агрессии переносицы, опущенных уголков губ. Перед Чаном сейчас, кажется, самый светлый человек, которого он встречал в своей жизни. Если прищуриться, рассеять взгляд, то можно увидеть ореол вокруг его беловолосой головы, точно. Омега подхватив ребенка выходит через несколько остановок. Тут же из автобуса вываливается еще половина пассажиров, что альфе наруку, он успешно теряется в толпе. Они возле огромного торгового центра. Феликс направляется туда, а мальчик практически бежит впереди, тянет за собой. Они идут по первому этажу мимо мраморных стен и пестрящих одеждой и другими товарами стеклянных витрин магазинов к эскалатору. Поднимаются на последний этаж. Там огромный развлекательный центр: игровые автоматы, батуты, небольшие карусели и аттракционы. Вокруг толпы людей, семьи с детьми, парочки разгуливают с попкорном и напитками в руках, громко играет веселая музыка. В этой атмосфере следить за своим объектом Бану не составляет вообще никакого труда. Ему даже прятаться особо не надо. Сначала Феликс отвел мальчика на батуты. Тот скакал там минут десять, радостно кричал, смеялся. Омега снимал на телефон и делал фотографии. Потом они вдвоем прокатились на всех каруселях, на которых разрешалось со взрослыми, покидали мяч в кольцо на очки, побили молотком по суркам, которые непредсказуемо выскакивали из разных дырок игрового автомата, подошли к тиру. Мальчишка запрыгал на месте, тыкая пальцем в самого большого, наверное, размером с него самого плюшевого желтого зайца с длинными ушами. Феликс дал деньги парню, который передал ему ружье и пульки. Через две минуты повизгивающий от восторга ребенок тащил на себе игрушку. Все это время омега выглядел бесконечно счастливым. Он так же искренне хохотал вместе с мальчиком, часто брал его на руки, заглядывал в глаза, заботливо поправлял одежду, обувал и разувал, если того требовал аттракцион. Спустя часа полтора развлечений, они взяли два стаканчика с мороженым в прилавке со сладостями и уселись на одну из лавочек, что стояли тут и там по периметру помещения. Альфа все это время никак не мог собрать мысли в кучу. Потуги сообразить, почему Феликс нянчится с чужим ребенком высосали из него будто всю силу. Хотелось есть и пить, глаза щипало от сухого кондиционированного воздуха и от того, что он их постоянно напрягал, засматриваясь на Феликса. Ничего не стало ясно. Он только больше запутался и ему нужны были ответы. Крису необычайно повезло. Скамейка, на которую присел Феликс была двойная — к ее спинке прилегала спинка другой. Можно было спокойно присесть на нее, и подслушать, о чем они говорят. Главное, чтобы омега не оборачивался, и Чан останется незамеченным. Альфа купил бутылку воды, со спины омеги подошел к лавочке, и незаметно присел. — … а в следующий раз мы поедем в парк? — спрашивает мальчик. — В какой парк ты хочешь? — бархатным голосом уточняет Феликс. — Ну тот, где колесо огромное, высокое такое. Когда Мингю и Сан-ши везут меня в школу, мы его проезжаем. «В школу. Наверное, ему лет семь» — отмечает в голове Чан. — Я понял. Можем съездить туда. Не побоишься на таком прокатиться? Там высоко, — по голосу Феликса слышно, что он по-прежнему улыбается. — Не-а, — звонко отвечает мальчишка, чуть причмокивая, — я как ты, ничегошеньки не боюсь. — Юнхо, ну что ж ты… — омега беззлобно, очень мягко цокает, — посмотри, мороженым ляпнул на шорты, как всегда, вымазался. Подожди, дай вытру. — Прости, пап… Чан как раз отпивал воду из бутылки. На «пап» из уст мальчика, жидкость застряла в горле, он начал давиться, вода пошла носом, и альфа громко закашлял. Он хватал воздух громкими вдохами, колотил себя по груди, пространство вокруг расплылось от заслезившихся глаз. — Вы в порядке? — Феликс оборачивается, и альфа сам не понял почему, но тоже обернулся. Он растерялся. Он не ожидал… Феликс — папа? Омега видит красное как помидор лицо, слезящиеся, ошарашенные глаза. Секунда замешательства и он узнает Бан Чана. — Какого черта ты тут делаешь? — голос омеги дрожит, его грудная клетка вздымается от резко участившегося дыхания, во взгляде испуг, будто человек перед ним направляет на него оружие, готовый выстрелить. — Пап, это кто? — Юнхо тоже теряется, увидев реакцию папы. Бан не успевает прийти в себя и что-то сказать. Феликс выкидывает свое мороженое в рядом стоящее мусорное ведро, берет рюкзачок, подхватывает сына на руки и быстро уходит прочь не оглядываясь. Чан только смотрит вслед за белой макушкой, что спускается вниз по эскалатору и скрывается за этажом. Ладонь прижимается к губам, будто он пытается заставить себя замолчать, хотя не произнес ни слова. Будто это остановит бурный поток мыслей, что сносят рассудок, как прорвавшую плотину. Он сидит молча с опущенным лицом еще по меньшей мере полчаса. С другой стороны скамейки так же одиноко сидит огромный плюшевый заяц. Как так?