Welcome to Arizona!

Хорошо, что Чанбин успел подскочить и подхватить бессознательное тело перед тем, как оно грохнулось на пол. Под чутким руководством взволнованного Хенджина, альфа кладет Феликса на кушетку. Ватка, пропитанная нашатырным спиртом, коснулась кончика носа и фыркнув, омега открывает глаза. Потолок плывет, тело передергивает, как от лихорадки, сердце колотится как будто он только что пробежал марафон. Две пары перепуганных глаз пялятся на него сверху. — Блять… — Феликс закрывает лицо руками. Хенджин с Чанбином переглядываются. — Послушай, Ликси, — Хван присаживается на край кушетки, и берет в свои ладони руку омеги, говорит спокойно и уверенно, — такое случается. Не переживай так. Всегда есть варианты… — Эй! — Чанбин резко дергает Хенджина за плечо, смотрит на него с осуждением, — даже не смей ему предлагать «варианты»! — Чанбин, — рычит Хван, оборачиваясь, — тебя вообще тут не должно быть! Выйди обратно в окно, я сказал! Это конфиденциальный разговор врача и пациента! — Хера-с два! Я уже в курсе! Значит нихрена не конфиденциально! И я не позволю… — Да кто ты такой, чтобы что-то ему не позволять? — окончательно выходит из себя омега, — может, отец ребенка? — Ой, Джинни, не неси чушь, все мы знаем, кто отец ребенка… — Чанбин морщится, будто услышал какое-то извращение. — Ну так и сдрысни отсюда, раз ты не он! Феликс примет то решение, какое посчитает нужным! Хенджин равняется с альфой и больно тычет в его грудь пальцем, заставляя крупного мужчину делать шаг за шагом назад. Джинни неприятно говорить об этом, но как врач, он обязан озвучить все возможные варианты, и принять тот, который пациент посчитает для себя более приемлемым. Да, выбор может быть не в пользу еще не родившегося детеныша. К собственному сожалению, в практике Хвана уже были подобные случаи. Залет на службе — не такое уж и редкое явление, учитывая беспорядочную половую жизнь солдат. И он обязан сохранять хладнокровие и нейтралитет, даже несмотря на то, что сейчас, пациент в сложном положении — его друг. — Успокойтесь оба… — подает голос виновник перепалки, о котором, на какой-то момент, присутствующие забыли. Он усаживается на кушетке и трет лицо рукой, — я не собираюсь делать аборт. Чанбин победоносно выпячивает грудь и широко улыбается, а Хенджин облегченно выдыхает. — Слава Богу. Я очень надеялся, что ты не согласишься на это… — если бы Феликс и захотел прервать эту беременность, Джинни, конечно же, попытался бы его отговорить. Но даже если бы не получилось, он бы его поддержал. — Надо сказать Крису! — Бин включился, как лампочка на новогодней елке. — Нет… Крису никто ничего не скажет… — Феликс говорит стальным голосом, смотрит в пол перед собой, оперевшись руками на край резинового настила, на котором сидит. В нем ноль эмоций, он будто находится глубоко в своих мыслях, на автопилоте участвуя в разговоре. — В смысле? — удивляется альфа. — Хенджин, какого хуя он вообще тут делает? — омеге сейчас не хочется вести диалог, тем более, пояснять свои решения посторонним людям. — Прости, — Хван извиняется, а после разворачивается к альфе и уже со всей силы выпихивает его в окно, — про-ва-ли-вай, я сказал! — Да никуда я не пойду! — верещит Чанбин, уворачивается и снова обращается к Феликсу, — Стоп, стоп, стоп, ты не собираешься ему говорить о том, что у него будет ребенок? — Не собираюсь обременять его тем, чего он не хочет… — Он уже знает? — Каким образом, идиот, если я сам только что узнал? — Феликс начинает злиться на назойливого, как комар возле летнего пруда альфу. — Так а с чего ты взял, что он не хочет? — Я знаю… — не может Феликс рассказать, откуда он знает. О его тайнах, и так уже осведомлено больше людей, чем ему хотелось бы. — Тогда я скажу! — Только посмей! Я тебя прикончу! — цедит сквозь зубы омега, у него падает шторка. Взгляд меняется на жаждущий смерти. Он подрывается с места и быстро идет на Бина, который рефлекторно становится в стойку, готовый защищаться, но Ликса останавливает Хенджин, обхватывая сзади руками. — Так, так… прошу, давайте без кровопролития. Феликс, сядь, тебе нельзя нервничать. Феликс еще пару раз пытается вырваться, хочет добраться до альфы и сломать челюсть, чтобы тот как минимум пару месяцев говорить не мог, но обмякает в руках врача. Он сегодня переволновался и чувствует слабость, как никогда сильно. Сопротивляться не получается. Омега нехотя усаживается обратно на кушетку. Чанбин опускает руки. — Давайте спокойно. Умоляю… — тяжело выдыхает Джинни и обращается к альфе, — Чанбин. Ты не имеешь никакого права говорить Крису о физическом состоянии Феликса. Во-первых, ты случайно стал свидетелем врачебной тайны. Во-вторых, Феликс и Чан не мужья, и даже не состоят в отношениях. Ликси имеет право сам решить, сказать о наличии ребенка отцу или нет. Это предусмотрено законом. — Да какой нахер закон? — Чанбин переходит на ультразвук, он тоже в бешенстве от творящейся по его мнению несправедливости, — у вас двоих мозги на жаре поплавились? Он должен знать! Кто вы такие, чтобы лишать его права быть отцом? — Чанбин, он не хочет детей! — выкрикивает Феликс, брызгая слезами, — мы говорили об этом! Он четко дал понять, что не готов! Что ему это не надо! Что он боится ответственности. Я слышал это собственными ушами, понимаешь? Я не хочу даже начинать этот разговор, потому что знаю, чем он закончится! Мне будет только больнее… Я… Я не смогу пережить это снова… Я не хочу… не хочу… Феликс не может сдержать слезы. Его нервная система не выдерживает этого напряжения и гормоны подливают масла в огонь. Огонь отчаяния, который сейчас сжигает все внутри. Ли плачет громко, всхлипы и стоны отбиваются эхом от кафельных стен. Джинни тут же оказывается рядом, обнимает и прижимает к себе. Феликс утыкается ему в плечо, задыхаясь от собственной истерики. Чанбин смотрит и не понимает. Не понимает, почему омега видит его хёна таким? Да, Крис ни разу не говорил, что хочет семью, или что готов к серьезным отношениям, он никогда не искал своего единственного. Но это было раньше. Чанбин уже почти полгода наблюдает за тем, как Чан смотрит влюбленными глазами только на одного человека, сияет, когда тот рядом, ищет встречи только с ним. Крис стал серьезнее, спокойнее, и пару дней назад сказал Чанбину о том, что хотел бы с Феликсом провести всю жизнь. Это было странное откровение от хёна, которое прозвучало внезапно в душе, когда Со поинтересовался, о чем Крис задумался, что третий раз намыливает голову шампунем. Крис вспомнил их разговор перед вылетом в США. — Помнишь ты спрашивал, какой должен быть омега, чтобы я захотел с ним раз и навсегда, а я ответить не смог? Теперь я понял. Он должен быть таким, как Феликс. Даже не так. Феликс — единственный, с кем я хотел бы провести всю свою жизнь. Со видит, что Чан изменился. Проблема в том, что этого не видит омега. — Но… нет… Ты не понимаешь… — Чанбин, хватит, — Хван смотрит на альфу с укором, не переставая гладить дрожащего Феликса по голове. Взгляд красноречивее слов. «Замолчи». Чанбин чувствует вину, будто это он довел беременного омегу до истерики. Он больше не говорит ни слова. Перед тем, как вылезти в окно, ему приходится клясться Феликсу, что он ничего не расскажет Бану, потому что тот никак не может успокоиться. В конце концов, главное, что омега оставит ребенка, а дальше, Чанбин уверен, Крис все равно узнает. Долго скрывать свое состояние у Ликса не получится. Когда омеги остались наедине и все слезы Феликса вылились, они смогли обсудить, как поступить дальше. Ли выдвинул единственное желание — он хочет дослужить те два месяца контракта, что ему осталось, а от следующего откажется по состоянию здоровья. Хенджину это не понравилось — слишком большие риски для малыша на раннем сроке с такими тренировками, физическими нагрузками и любовью Феликса ходить на спарринги. Кроме этого, рекомендуется отказаться от подавителей, потому что это может навредить развивающемуся эмбриону. Но Феликс был непреклонен. Он уговорил Хенджина не указывать информацию о беременности, пообещал, что будет хорошо кушать, беречь себя, насколько это возможно, откажется от занятий по боевым искусствам и сложных тренировок, и обязательно сообщит, если почувствует хоть малейшее ухудшение состояния. Хенджину пришлось согласиться. Он прописал Феликсу более слабые подавители. Его мятный запах, который теперь начнет понемногу проявляться, придумали скрывать ментоловой жвачкой. Это лайфхак от Хвана — он так прикрывается горячим кофе с ванилью, когда после течки таблетки не справляются с подавлением запаха в полной мере. У него работает — все думают, что это пахнет из чашки, которую врач таскает с собой, а не он сам. На том и порешали. Феликс выходит из медпункта и сразу отправляется в казарму. Ему нужно прилечь. Переварить. На сегодня у него есть липовая справка о том, что он отравился и поэтому может пропустить службу. Омега забирается на свою верхнюю койку и прикрывает глаза. «Так… Спокойно», — он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, потому что внутри снова все дрожит, — «Один раз через это прошел, еще раз сможешь». Руки аккуратно ложатся на низ живота. Еще совсем не чувствуется, но омега уже знает, что там маленькая жизнь. От волнения сердце сбивается с ритма. В голове проносятся воспоминания, когда он вынашивал Юнхо. Как сомневался, боялся, пытался понять, будет ли малыш любимым. Спустя семь лет, Феликс до сих пор иногда корит себя за то, что тогда думал о сыне как о проблеме, а не благословении. Поэтому сейчас, переступая через страх, шепчет: «Я люблю тебя», поглаживая свой идеальный пресс. «Люблю сильно-сильно. Прости, что так испугался, когда узнал. Ты — желанный. И мы точно справимся, не волнуйся. Папа уже опытный».

***

— А-ах, ч-черт, б-блять, д-да-а-а… — стоны срываются рвано с губ Сынмина, а Чонина это только подначивает и больше возбуждает. — Господи, какой ты тугой… Как же ахуенно… — Ян хрипит, крепче сжимая пальцами талию альфы, двигается резче, быстрее. У него легкие болят от того, как часто он дышит, ноги дрожат от напряжения. Возбуждение стабильно держится на пике, потому что картина перед ним слишком горячая: цапающие деревянную стену перед собой пальцы Кима, рыжие намокшие от пота волосы, прилипшие к мокрой шее, поблескивающая от пота влажная спина, прогнутая в пояснице так красиво, и собственный член, скользящий между ягодиц альфы. Приходится прикладывать усилия, чтобы поддерживать Сынмина на ногах — они у него тоже уже подкашиваются, но он продолжает так сладко стонать и рычать, когда головка члена задевает заветный узелок нервов внутри. Это придает сил омеге долбиться еще активнее. Он знает, что Сынмин кайфует, чувствует, как тот подается движениям, сам старается попасть в ритм, насадиться сильнее. Это в разы приятнее, чем когда альфа в замешательстве, не понимает, что происходит и что с ним делают. Настолько приятнее, что это уже третий заход за сегодня, второй у Чонина, на следующем, четвертом, эстафету примет Сынмин. — Я… я близко, ещ-еще немного… Чонин обхватывает Сынмина за шею и тянет на себя, другой рукой обвивает за грудь, придерживает, чтобы тот не свалился, и продолжает шлепать пахом о бедра. Кусает, облизывает, мычит в шею альфы, сам уже вот-вот и выплеснет из себя оргазм. По ногам течет собственная смазка, глаза застилает пелена. Рука Кима тянется к собственному члену, но Ян ее перехватывает. — Без рук, рыжик… Сынмин дышит часто, глаза закатываются от пробивающего удовольствия, томный шепот его омеги возбуждает еще сильнее, в паху крепче завязывается напряжение, он напрягается всем телом, и не сдерживая громкий стон выстреливает спермой на стену перед ним. Тело в руках Чонина приятно дрожит, стенки ануса пульсируют, стимулируя член еще сильнее, омега делает несколько грубых толчков, догоняет, и сам изливается внутри альфы в презерватив. Стонет мучительно от спазмов во всем теле, из последних сил держится на ногах, но это приятные муки экстаза. Они едва доходят до кровати, падая на нее без сил. На отдышаться требуется время. Когда звездочки перед глазами рассеиваются, Чонин подлезает под бок альфы, кладет голову ему на грудь, переплетает ноги с ногами Сынмина, ластится. Все время нежно, даже как-то невинно целует. Прямо говорит — «обними», что Ким тут же выполняет, поглаживая Чонина по ребрам и талии. Нежничает, ластится. Как милый зверек, которому нужна забота и ласка. Наверное, Чонин так благодарит каждый раз, как альфа позволяет драть себя, как последнюю шлюху. Омега как будто пытается показать, что эти «неправильные» эпизоды в их интимной жизни ничего не меняют. Он — все еще омега, которому приятно находиться рядом с сильным и заботливым альфой. А Сынмин именно такой. Ну и что, что Чонин только что чуть ли не удерживал его на весу, засаживая в зад по самые яйца. У Сынмина все еще задница болит, пульсирует, но он обнимает, прижимает к своей груди и целует в макушку. Омега делает ему хорошо, и плевать, каким образом. Киму от этого хуже не становится, он давно перестал спорить с собой. Тем более, что омега уже чаще просит «традиционного» секса — ему очень нравится умелый партнер, который каждый раз выводит оргазм на новый уровень. Так и лежат, оба издавая слышное только им мурчание, наслаждаются послевкусием. — Что ты думал делать после того, как закончится контракт? — вдруг осторожно интересуется альфа. Ян лежит головой у него на груди, разнеженный путающимися в волосах пальцами альфы. Но он слышит, как сердце Сынмина несколько раз стучит будто не туда. Интересно, почему он нервничает? — Еду домой, в Пусан. Отпуск проведу там, а потом на новый контракт, в Японию. Я уже подписал. Сынмин поджимает губы, но ничего не отвечает. Обидно. Значит, Чонин даже не думал о том, чтобы строить отношения дальше. Значит то, что между ними для него не серьезно… — А ты? Какие планы у тебя? — дежурно интересуется омега. Он поднимает голову, переворачивается на живот и укладывает руку под подбородок на груди альфы, теперь рассматривая его лицо, играясь пальчиком с припухшими от поцелуев губами. — Не знаю… Не думал. Думал, на самом деле. О том, что хотел бы предложить Чонину попробовать что-то большее, чем просто разносторонний секс. Семью он еще не готов создавать — это точно, альфе до этого еще расти и расти. Но вот просыпаться и засыпать в одной постели, завтракать и ужинать за одним столом, ходить на свидания, в кино, поехать вдвоем на какой-нибудь курорт, в общем познавать друг друга в обыденной жизни… Даже если из этого в итоге ничего толкового не выйдет, и они расстанутся — Сынмин все равно хочет попробовать. Впервые в жизни у него возникло такое желание. Но он уже об этом не скажет. — Ты знал, что армию Японии называют до сих пор — «Императорская», хоть у них уже давно демократическое государство. Круто, правда? — рассуждает вслух Чонин. — Не знал, — буркает Сынмин, продолжая путаться в волосах омеги пальцами. — А что японские снайперы сейчас считаются лучшими в мире? — М-м, — альфа отрицательно машет головой. Он, кажется, даже не слушает, слишком глубоко погрузился в свои мысли. Представляет как Чонин совсем скоро уедет и будет припеваючи жить дальше, позабыв о нем. — … и сейчас действует программа по обмену опытом, по которой в японскую армию может подать заявку любой служащий из азиатских стран… — Здорово… — безразлично отвечает Ким и тяжело вздыхает. — Сынмин… — омега пытается привлечь внимание явно не слышащего его альфы, — а ты не хочешь подать заявку? Мы бы могли поехать вместе на контракт… Только через пару секунд альфа опускает округлившиеся глаза. Он не ослышался? Чонин предлагает ему что-то там дальше… вместе? На молчание альфы Ян продолжает, стеснительно отводя взгляд. — Я думал о том, что… Как между нами все закрутилось… Мы уже несколько месяцев, вроде, вместе. И… мне все нравится. Я никогда не искал себе альфу, думал, что мне не нужен никто так, чтобы на постоянно. Но ты… — вырисовывает пальцем круги на груди Сынмина, — не знаю, как ты так сделал, но я не хочу с тобой расставаться… В общем… Ты мне нравишься. И мы могли бы провести еще один контракт вместе, попробовать… — поднимает глаза полные надежды на альфу, — ты можешь отказаться, ведь я не знаю, что ты чувствуешь по этому поводу, хочешь ли того же самого… — Хочу! Очень хочу! — Сынмин резко вскакивает, обхватывает лицо омеги руками, сжимая его щеки сильно-сильно, что губы выпячиваются уточкой, и чмокает их не переставая, — просто скажи мне где и что надо подписать! Чонин смеется в беспорядочные поцелуи. Он и не ожидал, что их желания могут совпадать. Такое приятное чувство течет от сердца по телу… Что это? Так ощущается… Любовь? Как же классно, что их желания одинаковы. — А мы можем еще провести вместе отпуск? У нас целых три недели совпадают, я считал! — альфа не выпускает Чонина из рук, целует, целует и целует. — Прекрасная идея, рыжик, — омега хихикает, и поддается на, кажется, бесконечное проявление нежности. Кажется, на этом глава жизни Сынмина, под названием «Лучший пикапер» заканчивается. Ему эти навыки больше не нужны. По иронии судьбы, его подцепил омега, с которым Ким будет писать новую, куда более захватывающую историю своей жизни. Потому что в ней он уже будет не один.

***

— А… может, мы можем сходить в Музей Музыкальных Инструментов? Хотя тебе, наверное, будет скучно… Можем в другое место, куда скажешь… — тараторит омега. — Сони, я же сказал, куда ты захочешь. Мне не будет скучно, не переживай за это, — Минхо улыбается, не отвлекаясь от дороги. Сегодня у Минхо и Джисона полноценное свидание в городе. За все время службы они впервые получили увольнительный в один день, и это лучшая новость за последнее время. Джисона, конечно, вдобавок к радости, немного подташнивает от волнения, но он старается этого не показывать. Пока они едут до города, Джи то и дело украдкой поглядывает на Минхо. Белоснежная свободная рубашка с подкатанными рукавами открывает вид на накачанные трицепсы и жилистые предплечья с выступающими венами на руках. Широкие джинсы, белые конверсы последней модели… Альфу непривычно видеть не в форме. Но от этого он менее привлекательным не становится. Наверное, даже наоборот, Сони видит будто другого человека, и снова влюбляется в Хо в гражданском. Примерно то же самое испытывал и альфа. Когда он еще издалека заметил Джи, идущего к машине, он потерял дар речи: свободные белые штаны с эмблемой Найки, будто не по размеру огромные кроссовки, из-за которых омега кажется еще миниатюрнее, чем есть, и длинная развевающаяся на ветру затертого красного цвета рубашка в черную крупную клетку… В один момент солнце удачно блеснуло лучами на фоне идущего вперед Сони, и через легкую ткань, накинутую на голый, черт подери, торс, подсветило силуэт — невероятно узкую талию. Минхо в тот момент чудом удержался на ногах и не подавился слюной от такой красоты. Альфа уже обнимал эту талию, чувствовал, что она просто осиная, но увидеть вот так… Масса новых будоражащих фантазию мужчины впечатлений. Хо паркуется возле музея, вылезает с водительского сидения, обходит машину и открыл дверь Сони. Подает руку смущающемуся омеге, и как только тот вкладывает в нее свою ладошку — больше не отпускает. Всю прогулку по залам с музыкальными инструментами, экранами, на которых показывают видео о талантливых композиторах страны, с написанными на стенах историческими фактами о том или ином достижении в музыкальной индустрии, держит омегу рядом с собой, потому что отпускать не хочется. Фантастически приятное ощущение — не скрывать то, что они пара, показывать всем это, переплетая пальцы рук. Приятно, что Джисон тоже не пытается отпустить, хотя и очень заинтересован тем, что видит вокруг. Кажется, музейные экспонаты захватили его внимание полностью, но альфа не ревнует и не протестует. Наоборот, пользуется возможностью понаблюдать за новым, любопытным Сони, который не шарахается от всего вокруг и не стесняется. Распахнутыми глазами рассматривает гитары, которые раньше принадлежали знаменитостям, охает, когда видит рояль, к клавишам которого прикасался когда-то Фрэнк Синатра, с интересом разглядывает старые, непонятные деревянные инструменты, на которых играли коренные жители этой страны. Возле одного стенда с нотной тетрадью Джисон застывает особенно надолго. Смотрит на полоски и круглые точки с хвостиками, будто читает книгу. Альфа молча стоит рядом, покорно ждет, рассматривая все вокруг. Ему не скучно, как боялся омега, но он то, действительно, в музыке ничего не смыслит. В этот момент Джи без слов прижимается боком к Минхо и обхватывает того за талию. И вот так продолжает стоять, всматриваясь в нотный стан. Это происходит так внезапно, без какого-либо внутреннего противоречия и сомнений, кажется, что Сони даже не думал, что делает — инстинктивно прильнул к тому, с кем хорошо, кому доверяет. Будто омега делает вот так каждый день на протяжении уже многих лет. У альфы сердце срывается вниз и увлажняются глаза. Это так приятно. Кажется, вот, под боком вся его жизнь, размеренно дышит, и прижимается сильнее. Минхо смелеет и аккуратно целует пахнущую свежестью шампуня макушку, чтобы не дай бог не спугнуть этот трогательный момент. К его радости, Хан совсем не смущается. Он улыбается. Они проходят в соседний зал, где стоят инструменты, на которых можно сыграть. Фортепиано, гитары, барабаны, виолончель, скрипка, саксофон… Тут Джи не останавливается, сразу идет дальше, но Минхо тянет его за руку назад. — Сыграешь мне что-нибудь? — улыбается альфа. Джи осматривается вокруг. Прикусывает губу в сомнении, явно не ожидая такой просьбы. Но, к огромному удивлению Минхо, который готов был уговаривать всеми возможными и невозможными способами, омега не озвучивает ни одной отмазки, не отказывается, и едва заметно кивает. Присаживается на высокий стул, уверенно берет акустическую гитару в руки, которая выглядит в них, как на своем законном месте, проводит по струнам пару раз пальцами, видимо, вспоминая тональность или ноты. — Я и не помню толком ничего, так давно последний раз в руках инструмент держал, — усмехается Джи. Не смущенно, а с какой-то грустью говорит об этом, не отрывая взгляд от гитары, — кажется, помню одну песню, она мне очень нравилась. Омега ведет пальцами правой руки по струнам на грифе, а левой чуть резче перебирает металлические металлическую тетеву над отверстием в центре. Звучит мелодия. А потом Минхо вдыхает, и замирает, потому что его Сони начинает петь: I would never fall in love again until I found you
 (Я никогда не влюблюсь, пока не встречу тебя) I said I would never fall, unless it's you I fall into
 (Я твердил, что никогда не влюблюсь, только если в тебя) I was lost within the darkness, but then I found you
 (Я потерялся в темноте, но потом я встретил тебя) I found you (Я нашел тебя) Альфа может поклясться, что не слышал голоса прекраснее. Да что там… Звуков приятнее на этой планете не существует, хотя мелодия и слова прозвучали очень кротко и скромно. Многолетний перерыв, видимо, дал о себе знать. Омега сыграл маленький отрывок известной песни, не дольше тридцати секунд, но все равно, Минхо чуть не схватился за сердце от умиления. Хан ставит гитару туда, откуда ее взял и смотрит на альфу, будто спрашивая, «ну как?». — Какой у тебя красивый голос… — все, что может сказать Минхо своим, осипшим от волнения. У него все трепещет внутри, сам не понимает отчего. Будто… влюбился. Снова. — Хочу поцеловать тебя, — Джи смотрит в глаза напротив, которые горят ярче, чем когда-либо. Кажется, Сони сегодня добьет альфу несвойственной ему смелостью. — Делай со мной, что хочешь, я весь твой… — шепчет Минхо, и через мимолетное мгновение его губы накрывают губы омеги, мягко и нежно целуя. Оторваться друг от друга приходится быстро, потому что в зал заходят другие посетители музея. — Идем дальше? — улыбается омега и сам берет альфу за руку. — Идем… После музея они отправились в старую часть города, на улицу Скотсдэйл. Наверное, это единственное место в душном даунтауне, предназначенное для комфортных прогулок. Променаду скрывают от палящего солнца редкие для Аризоны высокие магнолии, дорожка между невысокими яркими зданиями закрыта для транспорта, выложена брусчаткой, вокруг сувенирные магазины, кафе на любой вкус, небольшие фонтаны, тир, детские аттракционы. Тут и там уличные артисты устраивают представления, в попытке заработать немного денег: кто-то поет, кто-то танцует, вон застывший, покрытый серебром человек притворяется статуей, а вон там зевак завлекают мошенники — уверенные в своих силах кладут на стол деньги и пытаются отгадать в каком стаканчике из трех после умелого шаффла окажется спрятанный кубик. Джисон говорит, что жарко, и они берут по рожку мягкого мороженого в ларьке, чтобы охладиться. Идут по улочке так же — держась за руки и рассматривая все вокруг. — Смотри! — Сони указывает на одинокую будку со шторкой, на которой ярко красным написано «Фото на память», — сделаем фото? И не дожидаясь ответа, он тянет альфу за собой. В очень тесном пространстве один маленький круглый стул, на который садится Минхо. К нему на колени падает омега и совершенно не стесняясь их положения наклоняется чуть вперед, хмурится, вчитываясь в инструкцию, наклеенную на стенке перед ним. Альфа сует в приемник для оплаты пятидолларовую купюру, автомат ее успешно проглатывает. Из динамика раздается писк, будто пошел отсчет, и Сони торопливо хватается за шею альфы, готовый к первому фото. Все это происходит с мороженым в руках. Вспышка и щелк. Снова писк — отсчет. — Что мы как на паспорт, давай что-нибудь поинтереснее придумаем, — улыбается Хо и тут же кривит смешную рожу, морщась и выпячивая передние зубы — становится похожим на кролика. Джисон смеется и тоже кривляется, надувая щеки и выпучивая глаза. Вспышка и щелк. Писк — отсчет. — Как еще? — Сони подпрыгивает на коленках альфы от нетерпения. — Вот так, — Минхо тыкает своим шоколадным мороженым в нос омеги и оставляет на его кончике свисающую коричневую каплю. Джи возмущенно хватает воздух ртом, а альфа заливается смехом. — Ах ты… — омега не раздумывая тыкает своим ванильным рожком в щеку Хо, и на ней остается белый мазок. Оба смеются до боли в ребрах. Вспышка и щелк. — Не пойдешь же ты таким грязнулей по улице, дай уберу. Минхо притягивает Джисона к себе и обхватывает губами кончик носа, собирая весь шоколад. Омега смотрит в глаза напротив, в которых искрится какая-то неописуемая радость, и прикоснувшись пальцами к подбородку альфы, поворачивает его лицо в сторону и несколькими широкими движениями слизывает мороженое с его щеки. Пока Минхо осознает, что Джи сделал, омега облизывается и хитро улыбается. Снова взгляд друг на друга, правда, уже не такой невинный. — Зря ты это сделал, — шепчет Хо и в следующую секунду срывается на губы омеги своими, тянет за талию, сильно прижимает к себе. Сони отвечает на поцелуй так же страстно, обнимая своего альфу за шею. Минхо толкается языком в чужой рот, чувствует ванильную сладость, чувствует непонятно откуда взявшийся ответный напор омеги — его язык, который как никогда раньше нагло и развязно скользит по губам и во рту, пальцы зарываются в его волосы и чуть больно тянут. Это просто сносит крышу… Вспышка и щелк. Только они не торопятся придумывать новый сценарий для следующего фото. Джисон прикусывает нижнюю губу альфы и чуть оттягивает, потом облизывает и снова целует. Выкинуть бы уже это мороженое, потому что срочно нужно освободить руку, чтобы обеими вцепиться в широкую спину, сжать покрепче… Хочется… Так хочется больше прикосновений, углубиться в то, что происходит. Омегу простреливает возбуждение, настоящее и сильное, отдающее приятной тяжестью внизу живота. Такого не было раньше. До этого он был скован страхом, а сейчас, его почему-то нет. Сони откидывает голову назад и тяжело дышит, прикрыв глаза, потому что альфа теперь ласкает языком и губами шею, цепляется зубами за мочку уха. Это до чертиков приятно. Это до темноты в глазах возбуждает… В штанах омеги начинает твердеть, Сони чувствует приятно зудящее чувство в анусе. Если он возбудится еще больше, то потечет. Видимо рассудок не полностью покинул голову, потому что омега останавливает Минхо, упираясь рукой в грудь и отодвигая. — Минхо… не… не надо… Пожалуйста… — Джи часто дышит и немного смущенно смотрит на альфу. — Прости… — выдыхает он, упираясь лбом в грудь омеги, — я забываюсь. С тобой так сложно держать себя в руках. — Все в порядке. Только… Нам надо немного посидеть, а то я… Возбудился. — Я тоже, — хмыкает альфа. И переваривает то, что только что услышал. Когда это Джисон так спокойно говорил о возбуждении? Хорошо, что у омеги есть с собой влажные салфетки, потому что мороженое, оставшееся на какое-то время без внимания все-таки потекло по рукам. Они приводят себя в порядок, дожидаются пока шалаши в штанах опускаются, и выходят из кабинки. К этому времени, автомат выдает две глянцевые полоски с фотографиями. На первом Сони обнимает Минхо за шею, смотрит в камеру скромно улыбаясь, альфа смотрит на него с нежной улыбкой. На второй они ребячатся — выглядят как кролик и хомяк. На третьей уже два совершенно других человека горячо целуются, прикрыв глаза. Четвертое фото заставляет Джисона покраснеть и закусить губу — он держится рукой за шею альфы, откидывает голову назад и, кажется, стонет в тот момент, когда Минхо со всей страстью целует его шею. Сони быстро прячет фото в сумку, потому что это точно должно быть скрыто от чужих глаз, это очень интимный момент — его позволено видеть только ему и Минхо. С мороженым успешно покончено, они идут дальше по улочке. Сони останавливается и слушает уличного музыканта, кидает купюру в его чехол от гитары. Через несколько метров задерживается взглядом на стенде с сережками, которые продает пожилой омега. Видимо, ручная работа, потому что каждый экземпляр выглядит очень необычно. Джи дотрагивается до мочки уха, и говорит, что хотел, но забыл сегодня надеть свои. Минхо останавливает его и предлагает выбрать, что нравится. Сони думает пару секунд, но не отказывается, принимается перебирать серьги. Оживившийся продавец подскакивает с места и подает зеркало, чтобы покупатель мог по достоинству оценить все варианты на себе. В итоге Джи останавливается на тонких серебряных колечках, чуть вытянутых в форму капли, спрашивает у альфы «как тебе?» и на «очень красивые» говорит пожилому мужчине, что они возьмут эти. Сразу надевает серьги, и они идут дальше. На ходу Сони тянет Минхо на себя, чмокает в губы — благодарит за подарок. Альфа еле сдерживается, чтобы не вернуться и не купить своему омеге весь ларек. Улица длинная, кажется бесконечной. Хотелось бы пройти ее до конца, но свободное время не резиновое. Минхо предлагает поесть где-нибудь, потому что скоро нужно будет возвращаться на базу. Они выбирают кафе с милым названием «Mamasita de mi vida», которое приглянулось обоим. Тут подают бразильские блюда. Они садятся за столиком на улице, заказывают два сета такос с креветками и мясом, Джи берет себе мятный лимонад, Минхо — холодный фруктовый чай. Сони уплетает лепешки с морепродуктами и овощами за обе щеки. С набитым ртом довольно мычит, закатывает глаза и пытается сказать «вкусно», чтобы еда не вывалилась изо рта. Минхо снова умиляется. И думает, размышляет, анализирует. Сони совершенно другой за пределами места, где ему некомфортно. Он не похож на трусишку, которого пугает все вокруг. Он смело говорит о том, чего хочет, делает, даже не спрашивая. Охотно соглашается на предложения, отвечает открыто, смотрит в глаза, поддается порывам чувств, которые обычно сдерживает из-за своих страхов. Он выглядит по-другому, и дело не в одежде. Глаза сверкают, голос увереннее, вечно ссутуленные плечи расправились. Что же будет, забери его из места, которое на него давит и не приносит никаких положительных эмоций, навсегда? А если дать ему то, о чем он мечтает, если он займется тем, что ему действительно нравится? Минхо представляет себе возможные преображения, и снова убеждается в том, что омеге не место на военной базе. Отпив из стакана чай, альфа решается озвучить то, что давно уже хочет. — Я хотел поговорить с тобой кое о чем. — О чем? — омега удивленно смотрит. — У меня заканчивается контракт через месяц. И я хотел предложить тебе бросить службу и уехать со мной. Джисон лупает глазами разглядывая Минхо, будто пытается понять, не шутит ли тот сейчас. — Ты сможешь пожить для себя, подумаешь, чем хочешь заниматься. Может, музыкой или чем-то другим, неважно, лишь бы тебе нравилось. Я смогу это все тебе обеспечить, — с серьезным видом рассуждает альфа, а Сони забывает, как дышать. Застывает статуей, не отводит взгляд от альфы, жевать перестает. Это для него слишком неожиданно… Минхо видит замешательство. Он примерно такой реакции и ожидал. Омега не убегает — уже хорошо, — ответь хоть что-нибудь: да, нет, мне нужно подумать, мне не нравится эта идея, просто озвучь свои мысли, — просит Минхо. — Обеспечить? — сглатывает Джисон, — Минхо, ты говоришь о слишком серьезных вещах… Мы же… Ты совсем не знаешь меня, мы даже… — А я настроен серьезно в отношении тебя. И хочу сразу разъяснить, я ничего не требую от тебя взамен. Абсолютно. Никаких обязательств. Только то, что ты сам захочешь. — Я… не… — Что тебя держит на службе? — альфа начинает немного давить, хмурится, спрашивая, потому что на самом деле не видит причин для отказа, — ты же ненавидишь это все. Ты как птица в клетке заперт в том кабинете. Перебираешь бумажки и перекладываешь их из стопки в стопку, света дневного не видишь. Неужели ты хочешь заниматься этим до конца жизни? — Не хочу, но… Джисон замолкает и тупит взгляд, сжимается. А Минхо в этот раз не перебивает. Он хочет услышать, что же за такое «но» останавливает омегу сказать «да» тому, что может изменить его жизнь очевидно в лучшую сторону. Немного помолчав Сони все-таки поясняет. — Отец… он… Не позволит. Когда-то он четко дал мне понять, что хочет, чтобы я вырос уважаемым человеком. По его мнению, к этому путь только один — быть военным, дослужиться до высокого звания, и продолжить семейные традиции. — Но Сони, не обижайся, прошу, — Минхо подается чуть вперед, протягивает руку, раскрывая ладонь, и омега послушно вкладывает в нее свою руку. Альфа сжимает ее нежно, чтобы оказать поддержку, и дать понять, что его слова сейчас — не упрек, — но ты не дослужишься до звания, которое хочет для тебя отец. Это просто не твое. Ты застрянешь на должности военного клерка и потухнешь там. Ты же не будешь счастлив… Омега безразлично пожимает плечами. Он прекрасно понимает это. Знает, что в итоге отец в нем просто разочаруется — не меньше. Только исправить ситуацию не в его силах. — Прости, Минхо. Но я не могу бросить службу. Это приведет к скандалу, отец не даст мне спокойной жизни. Он слишком… Слишком заморочен по этому поводу, — голос омеги дрожит, ему больно говорить это, поэтому не смотрит на альфу, совсем поник — снова превратился в того боязливого мальчишку из кабинета, заваленного кипами бумаг. Минхо злится, моментально вскипает. Внутри скручивается все от накатывающей волны агрессии на эгоизм родителей омеги. Хочется не спрашивать, а приказать Джисону сделать так, как он ему велит, за руку привести в администрацию и заставить написать рапорт об уходе со службы. Знает же, что так будет лучше. Но альфа этого не сделает. Тогда он ничем не будет лучше отца Сони. Что ж… Легкий путь им недоступен, видимо, придется карабкаться по сложному. — Мы… теперь расстанемся? — Сони реагирует на затяжное молчание. Поднимает глаза, а в них уже блестят слезы. Минхо сменяет злобу, которая слишком явно отразилась на его лице на добрый, сочувствующий взгляд. — Нет, конечно же нет, — сильнее сжимает вспотевшую ладонь омеги в своей руке, поглаживает большим пальцем костяшки, успокаивая, — если только ты не хочешь этого… — Не хочу! — выходит гораздо громче и резче, чем планировал Сони, но от этого взгляд альфы становится только мягче. — Тогда… Значит… Попробуем отношения на расстоянии, — Минхо улыбается, но как-то тоскливо. Это совсем не то, чего он хочет, но, видимо, сейчас других вариантов нет. — Я… не хочу, чтобы ты уезжал… — грустно шепчет Джисон. Кажется, он сейчас не сдержит слез. — Эй, Сони, все хорошо. У тебя закончится контракт через сколько, через месяц после меня? — омега понуро кивает, — два месяца разлуки — это только кажется долго, — Минхо сам себя убеждает, — будем созваниваться и все время переписываться. А потом, если ты не против, я навещу тебя в Лондоне. Альфа говорит подбадривающе, старается улыбаться. Он не хочет, чтобы его мальчик грустил. Но Джисон не разделяет энтузиазма. Ему больно от мысли о расставании. Страшно, что, если Минхо уедет, у них все так и сойдет на «нет». Ведь испытание отношениями на расстоянии проходят далеко не все даже самые крепкие пары. А они кто друг другу? Джи уверен, что их пока еще ничего не связывает, кроме симпатии и предвкушения новых ощущений. Минхо видит реакцию, догадывается, что омега начинает крутить педали любимого аттракциона. Передвигает свой стул к нему ближе, садится рядом и целует в висок, потом обнимает. Шепчет на ушко «У нас еще все впереди». А сам думает совсем о другом. О том, что ему нужно действовать гораздо решительнее, чтобы подарить Сони жизнь, которую тот заслуживает.

***

Феликс успешно избегает Чана уже пятые сутки. Знать распорядок дня человека удобно в обоих случаях — если ты хочешь его видеть чаще, и если не хочешь видеть вовсе. Проблема была лишь в том, что на самом деле, Феликс хотел увидеть Криса. Сущность не просто желала этого, а буквально требовала присутствия Чана рядом. Это проявлялось назойливыми мыслями, беспокойством, ломкой в теле, как будто от отсутствия дозы любимого наркотика. Это все инстинкты. Заложенные веками животные механизмы не обмануть и не подавить. Когда в омеге зарождается новая жизнь, когда он носит под сердцем детеныша, тем самым становясь более уязвимым, сущность будет делать все, чтобы дать будущему продолжению себя безопасность и комфортные условия для выживания. Омеге нужен отец ребенка рядом, потому что именно его запах успокоит, потому что именно он должен защитить и позаботиться о благополучии своего потомства и того, кто ему его подарит. Это базовые настройки, вшитые в геном омег. Но инстинкты не учитывают всех факторов реальной жизни, с которыми сталкиваются люди. Кто-то вырос и стал блядуном, ведет беспорядочную половую жизнь, изменяет и нести ответственность за последствия не собирается. Кто-то пережил тяжелое детство в одиночестве, без родителей, и теперь не хочет заводить собственную семью. Ситуации разные. Но инстинктам нет до этого никакого дела. Гормонам тоже. Они бьют по мозгам Феликса, который сознательно старается не пересекаться с Чаном. Не потому, что зол на него или не хочет видеть, а потому что боится, что при первом же взгляде на альфу выдаст себя и свое положение с потрохами. А Крис точно не должен узнать об этой «щекотливой» ситуации. Феликс думал над словами Чанбина, о том, что нужно Чану сказать, чтобы тот сам решил, участвовать в жизни будущего ребенка или нет. Наверное, это было бы правильным решением. Но всё, что когда-то говорил Чан о детях, о том, что понятия не имеет, что с ними делать, попросту не готов к такому серьезному шагу, — как заевшая пластинка крутятся в голове омеги на повторе. И даже не смотря на это, Феликс не думает об альфе плохо. Он ведь успел узнать его достаточно хорошо. Образ этого человека сложился достаточно светлый и осквернению не подлежал: Крис порядочный мужчина, заботливый, внимательный, с высоким уровнем морали. Феликс уверен, что как только Чан узнает о его беременности, наверное, на следующий же день, если не в ту же секунду, сделает предложение, скажет, что будет вечно любить его и своего ребенка, и сделает все, чтобы они были счастливы. Вопрос в том, насколько это будет искренне? Насколько этот поступок будет продиктован настоящими чувствами, а не страхом называться подонком и трусом за глаза или оказаться таким же как его родители, которые когда-то бросили? Возможно, какой-то другой омега согласился бы на такой вариант, ведь он не то, что сносный, а самый удачный для «залетевших» парней. Плевать на чувства, главное, что не один и кто-то поможет подымать дите на ноги. Но Феликс на это не пойдет. Не обременит собой и такой серьезной ответственностью как ребенок человека, который к этому на самом деле не готов. Кто-то скажет, что это глупо, кто-то скажет, что это не тот случай, когда нужно показывать свою гордость и притворяться независимым. Бери, если предлагают и не верти носом. Только дело не в гордости Феликса. Ее сейчас, на самом деле, почти нет. Он думает только о малыше, и о том, что хочет для него счастливую семью. На меньшее омега не согласится. А разве может быть счастье там, куда партнер пришел, потому что «так будет правильно», «так принято», «не хочется быть плохим человеком в глазах других»? Нет. То, что Чан якобы не хочет детей, уже даже отошло на второй план. Омега не хочет создавать семью на таком зыбком фундаменте. Спустя годы разгребать развалины несостоявшегося брака и слушать супруга об испорченной жизни может быть куда сложнее, чем в одиночку заботиться о любимом ребенке. После этих долгих мысленных дебатов Феликсом было принято окончательное решение — Чан о ребенке не узнает. Все равно контракт альфы заканчивается через месяц и он уедет. Так зачем баламутить воду? Феликс останется со своей семьей, как и всегда. Наверное, Сонши и Мингю не погладят по голове за вот такую ситуацию-дежавю, но все равно поддержат. Ликс это точно знает. И это немного успокаивает, хотя бы на редкие мгновения компенсируя тоску по альфе и внутреннее желание оказаться с ним рядом. Это все так же больно как в первый раз, как тогда, в восемнадцать. Хоть и сейчас Феликса никто не бросает — он сам себя лишает возможности быть с нужным ему человеком. Омега отрабатывает пятничную вечернюю тренировку в пол силы и спешит в казарму. Очень хочется принять душ и зарыться под одеяло на своей койке. Ну и что, что только шесть вечера. Все равно в столовую идти нельзя, там он наверняка пересечется с Крисом, а про бар на ближайшие долгие месяцы вообще можно забыть. Челюсть уже болит от постоянного пережевывания мятной жвачки — как Хван и предупреждал, запах начинает проявляться, но, на удачу омеги, никто на этом не заостряет внимания, только просят поделиться ментоловой пластинкой. Несмотря на все еще плюс тридцать два вечером, Ликс встает под горячий душ, нежится под струями воды долгих полчаса. Разморенный плетется в казарму и кутается в одеяло, как хотел. Он сегодня будет отдыхать, потому что постоянная усталость не проходит. Скорее всего, он будет себя чувствовать так первый триместр — сравнивает свои ощущения с первой беременностью. Омега уже не убивается. Чем чаще он думает о том, что скоро в его жизни появится малыш, а у Юнхо братик, тем чаще трепетная улыбка проскакивает на лице. «Все будет хорошо» — уже не убеждает себя в этом, а говорит о том, во что верит. Ликс несколько часов бездумно скроллит ленту соц-сети. За окном уже темно, луны сегодня нет и небо над пустыней практически черное. Омега пролистывает однотипные видео одно за одним, и сверху экрана всплывает сообщение: Крис: «Я за омежьей казармой. Выходи, надо поговорить». Феликс смахивает сообщение и прижимает телефон к груди, будто это может успокоить за несколько секунд отбившее десяток лишних ударов сердце. Глупо было надеяться, что получится бегать от альфы до конца контракта ничего не объяснив. Феликс с тяжелым вздохом встает с кровати, натягивает майку и штаны, всовывает ноги в шлепанцы, в которых ходит в душ, и делая совершенно не помогающие успокоиться глубокие вдохи и выдохи идет к обозначенному месту. За казармой есть несколько лавочек, повернутых в сторону полигона, на котором уже давно пусто. Время — начало одиннадцатого, все служащие либо в баре, либо отправились на боковую. На одной из лавочек сидит альфа, оперевшись локтями о колени и уложив подбородок на сцепленные между собой пальцы рук. Феликс останавливается перед ним, засунув руки в карманы, загораживает вид в никуда. Крис откидывается на спинку скамейки и поднимает взгляд. То ли взволнованный, то ли обиженный — в темноте плохо видно. — Привет, — безучастно здоровается омега. Держится молодцом. На лице ноль эмоций, а внутри все обрывается. Где-то плачет директор захудалого театра по такому блестящему актеру. — Что я сделал не так? — сразу в лоб спрашивает Крис. По голосу таки удается распознать — обижен. — Что? — хмурится Феликс. — Что я уже сделал не так, что ты избегаешь меня почти неделю? Ходишь на другие тренировки — не по расписанию, не приходишь в столовую. Ты ешь хоть вообще или решил помереть с голоду? — Я приболел. Тренировки поменял на другие, те, что были раньше — надоели. В столовую хожу в другое время. Ты ничего не сделал, — Феликс старается говорить как можно сдержаннее, при этом ответить на все вопросы, чтобы быстрее исчерпать этот разговор. — В этом дело? Что я «ничего не сделал»? Что-то должен был, но не понял этого, и поэтому ты решил, что нужно просто взять и притвориться, что мы не знакомы? — Что? Да нет же, Крис… — Феликс тяжело выдыхает и устало потирает лицо рукой. Просто и быстро, видимо, поговорить не получится, — ты… ты тут не причем… — А кто причем? — не унимается альфа. Голос звенит раздражением. Он уже пятый день не может понять, почему Феликс просто исчез ничего не объяснив. Омега, который обычно открыто рычит не сдерживаясь, чтобы высказаться обо всем, что ему не нравится — сейчас спрятался? Это точно ненормально. Крис перекрутил в голове все их последние разговоры, разобрал по буквам каждое свое слово и проанализировал интонации, каждый взгляд и реакцию омеги, но не нашел ничего, что могло бы его обидеть. Чем он мог заслужить такой игнор — большой вопрос без ответа, и это просто сводит альфу с ума. Чан стиснув зубы начинает дышать чаще, и в нос забивается едва ощутимый аромат мяты. От копчика к макушке пробегает вереница мурашек подымая невидимые волоски дыбом. В глазах сверкает что-то, и даже в темноте заметен этот хищный блеск, — ты пахнешь мятой… Почему я чувствую твой запах? — вопрос звучит крайне серьезно и взволнованно. Феликс пугается, но моментально берет себя в руки. Достает из кармана пластинки и протягивает альфе: — Мятная жвачка. Хочешь? — держит упаковку на вытянутой руке, которая предательски подрагивает. Молится, чтобы альфа не догадался. — Не дури меня. Это пахнешь ты, а не жвачка… — Крис смотрит с подозрительным прищуром. Рецепторы точно распознали запах его омеги. Он этот аромат с дешевыми ароматизаторами никогда бы не спутал, — что происходит? — напрягается. Сущность внутри ведет себя странно, тянется вперед, хочется нарушить личное пространство омеги, окутать собой, резко наброситься и сцапать, но не для того, чтобы навредить, а чтобы спрятать от всех. Даже от той пустоты и тишины, что вокруг них. — Ладно, — Феликс демонстративно закатывает глаза и фыркает, — это, конечно, не твое дело, но ты, походу, не отстанешь. Я же сказал — приболел. Поэтому перехожу с одних подавителей на другие. В процессе проявляется запах. Гормональные перестройки. Все? Вопрос исчерпан? — омега злобно чеканит каждое слово, делает максимально недовольное лицо, всем видом показывая, что ему не по душе столь наглые расспросы. Дайте уже ему оскар! И, кажется, эта наглая ложь замыливает глаза альфы. Он меняется в лице, теряя подозрение во взгляде, снова беспокоится. — Я надеюсь, ничего серьезного? Может, нужна помощь? — спрашивает тише он. — Нет, Крис, помощь не нужна. — Ты заболел, ладно. И это причина того, что ты забыл о моем существовании? — логичный вопрос. Только Феликс не забывал о существовании этого альфы ни на секунду. И уже никогда в жизни не забудет, — почему ты не рассказал? Что за болезнь такая страшная? — с сарказмом. «Очень страшная, Крис. Ты этой «болезни» боишься, как огонь воды». — Какой смысл рассказывать об этом? — безучастно пожимает плечами Феликс и отворачивается в сторону. В носу щиплет, в глазах плывет. Надо пару секунд, собраться. Только бы не разныться сейчас. — Что это значит? Чан наконец позволяет себе вольность, ему же так сильно хочется прикоснуться к своему омеге. Он соскучился. Тянется немного вперед и обхватывает Феликса за ноги чуть выше колен, подтягивает к себе. Феликс вроде упирается, но делает несколько мелких шажков вперед, поддаваясь, и уже стоит между расставленных коленей альфы, совсем близко. Рук из карманов не вынимает, чтобы казаться максимально холодным и бесчувственным, смотрит туда же — в сторону. Ком в горле старательно сглатывает. Крис заглядывает на омегу снизу вверх, и нежно поглаживает ноги по задней поверхности бедра. Ждет хоть каких-то пояснений. И спустя несколько секунд молчания получает их. — Крис, я рад, что мы встретились, честно. И благодарен тебе за то, что ты был таким… Хорошим парнем со мной. Но продолжать то, что между нами, нет никакого смысла. — Почему? — спрашивает еле слышно. — Потому что ты уезжаешь. У тебя своя жизнь, у меня — своя. И эти две кривые в одну прямую никогда не сойдутся, — о как завернул. Искусно, но доступно и понятно, — зачем тянуть еще месяц? Проще обрубить сейчас… Феликс выдал, по его мнению, вполне весомую и объемно поясняющую его нежелание продолжать отношения с Крисом причину. Собственные слова отзываются болью в сердце, даются не просто, но настоящие эмоции он мастерски заглушил безразличным тоном. Чан ничего не говорит. Притягивает еще чуть ближе к себе и упирается лбом в живот Феликса. Омена вздрагивает и закусывает губу. Они так близко друг к другу сейчас… Отец и его будущий сын. Феликс не сдерживается, руки сами опускаются на голову Криса и пальцы зарываются в волосы, прижимая крепче. Поглаживает, обнимает. Позволяет себе эту слабость еще разок. А легкие спирает, в горле ком тяжелеет, перед глазами пелена, потому что прикосновения эти правильные, положение альфы сейчас — правильное. Только это не продлится долго. — Я знаю… — говорит Чан, обнимая омегу за ягодицы. Не пошло, не сжимая, без малейшего намека на что-либо, — я тоже думал об этом. Думал, как… Как сделать так, чтобы на этом все не закончилось, — замолкает на несколько секунд, — Я ведь могу остаться в штатах. Что будет с нами, если я останусь? — шепотом спрашивает в животик, будто чувствует, что именно там причина, по которой он задает этот вопрос. — Черт… — хрипит Феликс, задирает голову к пестрящему звездами небу. Так, кажется, гравитация не так сильно давит, и, может, слезы не потекут. Он держится из последних сил, чтобы позорно не разрыдаться. Упасть бы сейчас на колени, целовать и шептать в губы: «Да, останься, пожалуйста, умоляю, останься», но произносит противоположное, — нет, Крис. Оставаться не нужно. Оно тебе не нужно… — Ты действительно не представляешь нас вместе? — уже без какой-либо надежды спрашивает альфа. «Представляю. Каждую секунду. Тебя, меня, моего сына и нашего. Вместе. Счастливыми. В большом доме. За завтраком, обедом и ужином. На каждом семейном празднике и дне рождении. На фото в рамках над камином, в совместном отпуске, на диване перед телевизором за просмотром мультфильмов. На последнем звонке старшего, потом младшего, затем на вручении дипломов, и дальше — на свадьбах. И в каждый момент ты рядом, я смотрю в твои глаза и вижу в них гордость за наших детей, безусловную любовь и счастье. Но это всего лишь мои фантазии». — Нет, не представляю.

***

— Ребят, идем быстрее, опоздаем, ну? — Сынмин уже доел свой завтрак, допил кофе, и торопит остальных. Сегодня на десять утра назначен общий сбор для всех подразделений. Ким в приподнятом настроении несмотря на то, что сегодня тяжелый понедельник. У него все прекрасно: вчера он с Чонином освоили три новые позиции из онлайн справочника камасутры, чуть не покалечились, но это было скорее весело, и все же больше приятно, чем больно. До конца контракта всего ничего, а после они проведут совместный отпуск, как решили ранее — часть времени в Пусане у Чонина, потом в Сеуле у Сынмина. Альфа в предвкушении того времени, когда они смогут не прятаться и находиться вместе двадцать четыре на семь. Его друзья за столом не выглядят такими же воодушевленными. Чанбин молчит с самого утра. Как и вчера, и еще несколько дней до этого. У него нет сил даже моргать — настолько он устал и морально истощен. Старлей по-прежнему выполняет все поручения и назначения генерала, абсолютно не жалея себя. Ему нельзя сорваться, нельзя сдаться, иначе полетит к чертям отсюда раньше времени. А Хенджина он оставить не может. И так, как только выдается свободная минутка, вместо того чтобы поспать — он бежит увидеться с Хваном, потому что всегда мало. Ему, кажется, бесконечно будет мало этого человека. Альфа все еще не придумал, как им избежать неизбежного, и из-за этого чувствует себя самым бесполезным человеком если не на этой земле, то в штате Аризона — точно. Минхо как-то неправильно спокоен последнее время. Это спокойствие, которое, в принципе, альфе присуще (когда он трезв) сквозит напряжением. Если внимательнее присмотреться, можно заметить слегка нахмуренные брови и холодный взгляд, будто альфа одно за другим решает в уме алгебраические уравнения выпускного курса математического факультета. И такое выражение лица у него с момента, когда Хо просыпается и до поздней ночи, пока не кладет голову на подушку. Минхо немного расслабляется только когда рядом оказывается Джисон. В глазах появляется нежность, и все его внимание тут же концентрируется на омеге. Но то, что Минхо явно чем-то сильно озабочен — понятно всем вокруг. Крис после того разговора с Феликсом превратился в совершенно другого человека. Хёна будто подменили. Рычит, скалится, чуть ли не кусается по поводу и без. Вот он задумался о чем-то, и на лице застыла моська пятилетнего мальчика, но стоит его окликнуть, в глазах появляется агрессия и отзывается он грубым «Чего надо?». Ребята не знают, но догадываются, что связаны эти эмоциональные всплески с Феликсом. То они тусовались вместе, якобы, потому что подружились, а сейчас даже не здороваются. Просто так? Вряд ли… Феликс даже не смотрит на альфу, а вот Чан косится на омегу голодным взглядом при каждой удобной возможности. Наблюдает внимательно, глаз не сводит. Как и сейчас, пока они все еще сидят в столовой. Феликс сидит через несколько столиков спиной к ребятам, а Бан сверлит взглядом его затылок и один за другим роняет тяжелые вздохи. Крис так и не признался ребятам, что они были вместе, поэтому, не пришлось признаваться что расстались. Чан не стал уговаривать Феликса быть с ним. Кто он такой, чтобы принуждать человека к чему-либо? Тем более такого своенравного, как Феликс. Попросили отпустить — послушно разжал руки и позволил уйти. Свои желания альфа запихнул куда подальше. Он всегда уважал желания омег, кем бы они ему не приходились. Проблема в том, что внутреннего смирения с решением Феликса и своим, Крис до сих пор не испытывает. Его сущность ноет, царапается, требует быть рядом. Крис такого никогда не испытывал. Это внутреннее желание ощущается по-другому, на уровне каких-то инстинктов, потому что контролировать себя получается плохо. А все, что не поддается контролю у альфы — это животное, не человеческое. Эти чувства кажутся глубже любви, тяжелее физической привязанности, они ярко протестуют желанием спрятать омегу от всего мира, оберегать и заботиться о нем. Но Крис, как понимающий и уважающий чужое решение человек не позволяет себе этого делать. Вот его и штормит — потому что он идет против себя. — Нам и правда пора, — Минхо все-таки подымается за Сынмином и кидает вопросительный взгляд на Чанбина и Чана. — Мы догоним, — Крис кивком дает понять ребятам, что эту развалившуюся на столе груду мышц возьмет на себя. Ли и Ким отправляются на выход, а Крис тормошит за плечо Чанбина. — Пошли, на сбор опоздаем, генерал тебе выпишет по самое небалуй… — Да пошел он… — буркает Чанбин но все же подымает голову. Оглядывается, понимает, что они остались за столом вдвоем. Крис допивает свой черный кофе и кривится. Наблюдает, как Феликс тоже подымается из-за стола и уходит. Провожает его взглядом, пока омега не исчезает в дверях. Шумно сглатывает. Послевкусие черного напитка уже прошло, а недовольная гримаса на лице осталась. Чанбин замечает, конечно же. У него, единственного, вся картинка сложена в голове. У него нет ни сил, ни времени решать чьи-то проблемы, ему бы со своими бы разобраться, да и Феликсу он поклялся молчать. Но кажется, что если он не попробует хоть как-то повлиять на ситуацию, то потом будет себя винить. — Все так сильно изменилось за этот контракт, — устало говорит Чанбин, — мы изменились… Крис грустно усмехается и еле заметно кивает. Он согласен. — Сынмин вон, кажется, остепенился. Из блядуна превратился в нормального человека, как бы завтра конец света не настал, — усмехается, — Хо нашел омегу, который стал для него важнее бухла и самолетов. Скажи мне кто полгода назад что такое случится, я бы у виска покрутил. Я… Я никогда не говорил, никому из вас, — Со вращает в руках пустой стакан, заставляя остатки чая скользить по донышку, продолжает чуть тише, — у меня никогда не было запаха и гона… Чан, очевидно, не понимает, о чем речь. Он хмурится, не верит, думает, что Чанбин не в себе на фоне усталости. Но Со смотрит на хёна честным и извиняющимся взглядом. Не врет. — Да. Вот такая особенность, а может болезнь, хрен пойми, я так и не разобрался. Но мне было просто стыдно признаться. Не хотел казаться неполноценным в глазах друзей, в глазах кого-либо… — Что? Бин, о чем ты? Мы бы никогда… — Да знаю я, знаю… Всегда это понимал, но все равно не мог признаться. Я сам себя нормальным альфой не считал, если бы еще кто-то так же подумал, я бы, наверное, не выдержал, — он встречается взглядом со Крисом, будто упрашивая не задавать лишних вопросов, и, благодарно кивает, когда тот без слов хлопает его по плечу, оказывая безмолвную поддержку, — но я встретил Хенджина, и запах появился. Представляешь? — сквозь усталость и грусть в глазах Чанбина загорается радость, — он — мой омега. Тот единственный, кто мог бы сделать меня счастливым. Которого я хотел бы сделать счастливым. Жизни без него не представляю, хён. Я хотел бы с ним семью. Крис слушает и до него начинает доходить, почему Чанбин ни в какую не хотел отказываться от этого омеги, почему так сильно на нем помешался. — А ты хотел бы семью? — продолжает Со, — мы как-то никогда не говорили об этом… Крису не нужно время думать над ответом. У него он есть давно. — Я думал, что не хочу. Даже не так. Я никогда не думал о семье, мне жилось спокойно и без этого, ты сам знаешь. Но… все перевернулось с ног на голову. Или наоборот — встало на свои места, я уже и не знаю. Появился Феликс и я… Я хочу быть с ним рядом, заботиться, любить, быть для него и… быть опорой, поддержкой. Он ведь не тот, кого изображает, знаешь? Этот «Рэмбо», как его все тут называют — альфа мягко улыбается, — это ведь просто защитная реакция. Так странно, но последнее время я чувствую, что нас что-то крепко связывает, и это не секс, с которого все началось. Не знаю, как это объяснить. Это… Любовь? Она так чувствуется? Она выражается желанием иметь с ним семью? — Крис действительно задает этот вопрос другу, потому что он не понимает своих чувств. Они не знакомы для него, а Чанбин, вроде как, всегда был более чувствительным и эмоционально открытым. — Он знает? Феликс знает о том, что ты чувствуешь? — Нет. — Скажи ему, — с неприкрытой надеждой в голосе просит Чанбин. — Нет смысла. Он ничего не хочет. — С чего ты взял? — Он сам сказал, — «нет» Феликса тогда, вечером, возле казармы до сих пор звенит в голове. — Хён. Просто расскажи ему, что ты чувствуешь. Ты не представляешь, насколько это важно, — Чанбин начинает нервничать, говорит быстро и требовательно. — Хватит… — Бан встает из-за стола, его настроение резко меняется, он больше не готов это обсуждать. Это делает ему больно, — я не настроен на эти разговоры. Ты ведь не знаешь всего, а я не могу рассказать. Идем, опаздываем. Чанбин тяжело вздыхает. Повторяет про себя слова Чана точь-в-точь. «Ты ведь не знаешь всего, а я не могу рассказать».

***

Не удивительно, что генерал решил собрать солдат на открытой площадке, на самом солнцепеке. Как еще мог поступить такой бездушный человек? Там, где обычно у ребят проводится утренняя ОФП, теперь шеренгами выстраивается по меньшей мере сотня человек и, кажется, никто из них не понимает, по какому принципу отобраны те, кто должен тут присутствовать. Чанбин оглядывается по сторонам. Слева в том же ряду морщится от яркого солнца Сынмин, позади него стоит Чонин, и надо бы омеге смотреть прямо перед собой, а не облизываться на задницу альфы. Через несколько рядов впереди он видит спину Криса, рядом с ним, через одного — Минхо. Чуть дальше от парней справа встает в строй Феликс. Еще несколько ребят Бин узнал, он с ними пересекался в зале, остальных, кто попал в его поле зрения — только мельком иногда замечал на тренировках. Внимание всех привлекает поднимающиеся на небольшой помост генерал и полковник. Служащие выпрямляются по стойке смирно и как единый организм салютуют руководителям. У Гослинга в руках папка, ребром которой он постукивает по свой ладони, вальяжно расхаживая от одного края «сцены» к другому. Чанбин крепче сжимает зубы, злится. Присутствие этого человека не вызывает у него абсолютно никаких положительных эмоций, только агрессию, которую Со приходится душить в себе титаническими усилиями. Несмотря на гул транспорта, разъезжающего по улице позади солдат и отголоски стрельбы с соседнего полигона, командный, поставленный голос генерала раздается громким звоном, будто он говорит в микрофон. — Вы все осведомлены о нестабильной ситуации на границе с Мексикой. Меня мало волновало, когда эти помойные крысы пускали кровь друг другу на своей территории, но вчера, они позволили себе залезть на нашу, — Гослинг морщится и сплевывает вязкую слюну на землю, — сегодня ночью вооруженная группировка, по предварительным данным около двадцати человек, незаконно пересекла границу, и устроила разборки с местными наркодиллерами в Сан Луисе, который находится под нашей юрисдикцией. Пострадали гражданские, есть жертвы… В шеренгах начинают переглядываться. Все понимают, во что может вылиться эта ситуация. Незаконное вооруженное вторжение на территорию чужого государства и убийства мирных граждан, это минимум международный скандал, максимум — военный конфликт. — Поступила задача обезвредить обе группировки — и нападавших, и наркодиллеров. Быстро и бесшумно. Город слишком маленький, и пока еще информация не просочилась в СМИ. Есть информация, что и те и другие еще в городе, мексиканцы, скорее всего скрываются в промышленной зоне, на заброшенном заводе, — озвучив основное, генерал останавливается и холодным взглядом окидывает присутствующих, привлекая больше внимания внезапным молчанием. Затем раскрывает папку и пробегается глазами по бумажкам в ней, — сформированы две оперативные группы, которые во главе со мной отправляются на ликвидацию. Сегодня. Выезд в шестнадцать ноль ноль. Группа номер один: Мэрит Пирсли, Джон Кларк, Мэттью Роджес, Фил Хавьер. Группа номер два: Артур Морган, Лиам Слинг, Фрай Макдуглас, Со Чанбин. Бин краем глаза видит, что в его сторону оборачиваются друзей. Все внутри леденеет. Нет, ему не страшно отправиться на «ликвидацию», как назвал это Гослинг. Просто… какое-то странное предчувствие мерзко расползается из желудка по венам. В составе групп Чанбин не знает ни одного человека. Генерал набирает воздух в легкие, чтобы продолжить говорить, но его перебивает полковник Лето. — Генерал, ни в одной группе нет специалиста по крупнокалиберному оружию. — Он не нужен, — жестко отрезвает Гослинг, даже не оборачиваясь на Джареда. — По уставу на выездные задания в группе должен быть хотя бы один на «башне». Давайте не будем отходить от правил, — Лето говорит не громко, но уверенно, не уступая генералу в твердости интонации и строгости взгляда. На лице Гослинга заметно нежелание принимать комментарий полковника во внимание, кажется, он хочет оскалиться, но сдерживает себя. — Я знаю устав, полковник, — понизив голос до угрожающего гремит генерал, и оборачивается на мужчину позади него, но Джаред даже не дрогнул. Райян еще несколько секунд сверлит его взглядом. Пытается победить в какой-то безмолвной перепалке, но в итоге, сдается, — пускай. Кто у нас спец по этому вопросу? — Шивал Гомеда, но он на больничном сейчас. Кроме него только Ли Феликс, — чеканит полковник, довольный тем, что теперь все будет соответствовать правилам. — Ли Феликс присоединяется к первой группе, — раздраженно подытоживает Гослинг, — всем названным получить оружие, боеприпасы и экипировку, в пятнадцать сорок пять быть в полной готовности возле третьего амбара. Вольно, — рявкает он, и быстрым шагом отправляется восвояси. Выстроенные ровными рядами солдаты начинают расползаться, будто муравьи, только Чанбин остается стоять на месте. Все это как-то… неправильно. На подобные задания назначают лучших. Тех, в ком не сомневаются, кому доверяют. Да, у Чанбина безукоризненный послужной список, навыки десантника и пехотинца идеально подходят для выполнения подобных поручений — выявить противника, тихо и быстро обезвредить. Он такое уже делал. Но куда делась личная неприязнь генерала к Со? Неужели Гослинг ради дела решил забыть о своей цели сжить альфу со свету? Или это еще одна проверка? Как-то слишком заморочился в этот раз генерал. Мог бы просто назначить в качестве уборщика санузлов и душевых, как он это уже не раз делал. И для чего нужно было собирать такое количество солдат и объявлять новость всем, а потом выделить всего лишь девять человек из сотни? Это же было совершенно лишнее… Возможно Чанбин себя просто накручивает. Возможно он слишком устал за последний месяц и в режиме каторжного труда и отсутствия нормального сна видит то, чего нет на самом деле? — Бин, все в порядке? — из загруженного состояния вытягивает голос Минхо. Со даже не заметил, что уже площадка пуста. Рядом с ним остались Ким и Ли. — Да все нормально, — пожимает плечами, прогоняя неприятно раздувающееся нечто внутри. — Будь осторожен сегодня, ладно? — Минхо хлопает его по плечу, подбадривая. Сынмин желает: «Порви там всех». Кажется, никто не заподозрил неладного. Чанбин угукает и отправляется вместе с ребятами к полигону. Крис же, как только все солдаты начали расходиться, догнал Феликса. — Феликс, откажись, — дергает его за руку. Как только альфа услышал имя омеги, ему стало не по себе. Дрожь охватила тело, он распереживался, совсем не свойственно для себя. Поэтому сейчас держит Ликса за руку, наплевав на всех вокруг и смотрит на него с мольбой в глазах. — С чего бы мне отказываться? — хмурится омега, и аккуратно, без злобы убирает свою руку. — Это опасно. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Крис, это не первое задание, на которое я еду. И я могу за себя постоять, если ты забыл об этом, — омега закатывает глаза. Феликсу, и правда, совсем не страшно. Обычно, на таких «мероприятиях» он должен оставаться в Humvee возле встроенной на крыше пушки, так называемой «башни». Омегу то оттуда еле видно, артиллерия огорожена тяжелым пуленепробиваемым металлом, и стрелять еще ни разу не приходилось. Он там как крайняя мера, подстраховка. По факту — сторож с грозной пукалкой, чтобы арестованным или нападающим не повадно было сделать что-то необдуманное. Идти его точно никуда не заставят, искать кого-то и убивать — тоже. Вот он и не нервничает, зная, как все будет происходить. Но альфа не успокаивается. — Феликс, не злись, просто… я чувствую что-то. Уже не первый день. Я переживаю за тебя, — Чан говорит искренне, пытается объяснить, достучаться. Это сложно, потому что он сам себе не может объяснить это перманентное состояние тревоги, которое его не отпускает уже несколько дней. Сейчас оно колотит вместо сердца по ребрам еще ярче. — Не стоит беспокоиться, я со всем справлюсь, — отрезает омега и уходит.

***

Два БТРа ждали группы у парковки выездного амбара. Перед тем, как отправиться в путь, генерал жмет руку всем парням, кто был в команде Чанбина. Старлея Со главнокомандующий демонстративно игнорирует. Бин на его очевидную неприязнь еле заметно фыркает. Больно надо. Он бы не хотел прикасаться к этому человеку, изображать, что ему приятно находиться с ним в одной компании — выше его сил. Тот, что Артур садится за руль, Гослинг запрыгивает на переднее пассажирское, сзади размещаются остальные из группы «два» и Чанбин. Броневик с первой группой, в которой Феликс выезжает вперед. Генерал ведет какие-то слишком душевные разговоры с подчиненными. Будто они давно знакомы. Спасибо, что не задевает Чанбина, продолжая делать вид, что того не существует. Оно и к лучшему. Голос главнокомандующего бесит, будто наждачкой водит по нервам. При каждой неровности на дороге машину сильно встряхивает. Это отдается легкой болью в уставшем теле. Чанбин давно не носил полную экипировку — шлем, бронежилет, защита на колени и локти, нагрудник с запасными магазинами, аптечкой, нейлоновые наручники, коммуникатором и флягой, Colt 1911 в кобуре на боку и штурмовая винтовка SHARK M4 в руках. Носишь на себе лишних почти пятнадцать килограмм. Комок нервов внутри завязвается крепче. Это плохо. Точнее, плохо то, что альфа начинает нервничать. На такие выезды нужно ехать с холодной головой, уверенностью в себе и твердыми, не дрожащими руками, иначе все может закончиться плачевно. Бин старается глубже дышать и гонит от себя подозрения о том, что в этой истории что-то не вяжется. Для собственного же блага крайне важно успокоиться. Нужно подумать о чем-то приятном. Он вспоминает о Хенджине. Надо было бы найти возможность к нему заскочить, перед тем как ехать, выпросить поцелуй на удачу, но не вышло. Опасно, генерал же на базе. Но сейчас Чанбин прикрыл глаза и мысли свободным потоком потекли к омеге. Альфа вспоминает, как приятно целовать его губы, прикасаться к телу, видеть откровенные реакции, смотреть в грустные глаза. Черт… У Джинни всегда грустный, потерянный, взгляд. В нем застывший вопрос: «Что же мы будем делать?». А у альфы ответа на этот вопрос нет. И тут веселого мало, Чанбину кажется, что он не справляется. Абсолютно ни с чем не справляется. Не может защитить своего омегу, никаких идей не приходит в голову, кроме взять за руку и сбежать. Стыдно и позорно — думает о себе Со и еще больше напрягается, уставившись в окно на скучный пустынный пейзаж. Они доезжают до Сан Луиса за два часа. Солнце уже почти скатилось за горизонт, освещая небо темно-рыжим с подступающей синевой. Складывается странное ощущение, что и без того малюсенький городок, где жили семьи тех, кто работал на заводе по переработке рапсового масла давно вымер. На улицах никого, машин раз два, и обчелся, и те заржавевшие, с поблекшей краской, будто стоят тут целую вечность. Одноэтажные домики по обочине дороги выглядят заброшенными. Но завод, к которому они подъезжают спустя еще пятнадцать минут действительно огромный. Калитка, ограждающая территорию открыта. Бронетранспортеры останавливаются на площадке перед трехэтажным производственным помещением с огромными, местами разбитыми окнами. По сторонам резервуары, видимо, в которых хранили рапс для будущего использования, за ними чуть дальше несколько ангаров, и дымоотводные башни высотой с девятиэтажное здание. Вокруг мертвая тишина. — На месте, генерал, — Артур озвучивает очевидное, глуша двигатель. Обе группы собираются перед припаркованными Humvee. Гослинг начинает раздавать указания. — Группа один — Пирсли, Кларк, Роджес, Хавьер — отправляетесь в ангары. Проверить тщательно, каждый угол. Всех, кого найдете — арестовать, привести сюда. Дальше будем выяснять, что с ними делать. Если оказывают сопротивление — убрать. Не стесняйтесь. Ли, остаешься на башне, контролируешь вход и выход. Если эти крысы будут разбегаться — огонь на поражение. Все из первой группы озвучивают свои «Так точно». — Группа два. Морган, Слинг, Макдуглас — проверяете складские и производственные помещения, посевные. Со, ты заходишь в главное здание с северного входа, я с южного. — Один? — вопрос вырывается из Чанбина неконтролируемо. Потому что бред. На первом курсе в любой военной академии тебе в голову вбивают, что ни при каких обстоятельствах нельзя идти на неизвестную территорию в одиночку, будь то наступление или разведка. И неважно, задача захватить одного человека или разворошить целое преступное кубло. Это азы. Нужен хотя бы один напарник, кто сможет подстраховать, прикрыть слепую зону. Не может быть, чтобы человек с генеральскими погонами не знал этого базового правила. — А тебя за ручку вести надо? Сам не справишься, что ли? — Гослинг надменно приподымает бровь. Феликс, который копошился на вышке настраивая автомат, на секунду замирает, кинув косой взгляд в спину главнокомандующему. Но тут же прячет свое удивление и продолжает заниматься делом, — Я тоже один иду, в чем проблема? — нагло фыркает генерал, затягивая крепче шлейки бронежилета. Почему-то Гослинг решил не обременять себя ни шлемом, ни тяжелым пулеметом. С ним сегодня два надежных Glock 19, каждый в кобуре на поясе, рядом с рацией. — Никак нет, генерал, — цедит сквозь зубы Со. — Вот и славно, — кривит довольную гримасу, — вперед, хватит тормозить. Другие уже выдвинулись выполнять приказ. Все что остается Чанбину, это удобнее ухватившись за винтовку направиться к обозначенному входу. Осторожно приоткрыв дверь, которая оказалась не запертой, альфа входит в просторное помещение. Направляя дуло автомата перед собой, осматривается. Похоже тут когда-то был цех с оборудованием. В голом бетонном полу остались дырки от болтов и светлые пятна — следы прикрученных когда-то к ним конструкций. Кое-где валяется мусор, арматура, разбитые стекла. Здесь нет ничего подозрительного. Медленно двигаясь, Чанбин продвигается глубже. Сосредоточиться на окружающем его пространстве сложно. Голова неприятно гудит, альфа то и дело возвращается к мысли, что эта «ликвидация» больше похожа на незаконные разборки между бандитами, а не на операцию по захвату. Чем дальше, тем больше нестыковок. Других генерал отправил группой, как положено, его — одного. Что Гослинг будет делать с теми, кого найдут и арестуют? Везти пленников до ближайшего места заключения под стражу не на чем. Оба броневика не вместят больше, чем еще одного дополнительного человека. Команда открывать огонь на поражение — вообще нарушение международного законодательства о задержании военнопленных. Никакая структура не могла наделить этого человека правом лишать жизни других без суда и следствия, даже если те и незаконно пересекли границу, распространяли наркотики, даже если убивали. У них все еще есть права, вердикт их судьбам должны выносить соответствующие люди в соответствующих органах. Они же не на территории активных военных действий, где убийство противника тебе прощается, ну просто потому, что ты защищаешь свою жизнь и выполняешь приказ? Чанбин доходит до ступеней, которые ведут на второй этаж. Альфа сначала смотрит наверх, также скользя взглядом по дулу пулемета, и начинает подыматься. Преодолев один пролет, Чанбин слышит глухие стуки. Где-то в глубине на этаже, пока сложно определить, чем вызванные. Организм срабатывает моментально — в кровь впрыскивается адреналин. Бин этого ждал. Сердце ускоряется, тело обретает утерянную от усталости силу, а разум — собранность. Люди, чья работа связана с опасностью, действиями на волоске от смерти зависят от этого ощущения, и они соврут, если будут отрицать этот факт. Этот гормональный коктейль дает внезапный прилив сил, обостряет внимание и все другие ощущения. Немного притупляет инстинкт самосохранения, но на фоне всех остальных плюсов, это не выглядит таким критичным. Натуральный, природный допинг, который организм не жалеет, чтобы спасти себе жизнь. Теперь Чанбин чувствует себя намного лучше. Засовывает берушу в то ухо, со стороны которого прикладывает к плечу винтовку, чтобы не лопнула барабанная перепонка, если придется стрелять, снимает с предохранителя, и смелее движется на глухие звуки. Второй этаж — длинный коридор с кабинетами вдоль стен. Видимо, тут был офис завода, либо складские помещения, кладовые. Со останавливается возле каждой двери, не напротив, а прислонившись к бетонной стене. Сначала прислушивается, а после резко ногой выбивает дверь, направляя оружие перед собой быстро осматривает, что внутри. Грохот и стук слышится отчетливее, но он не здесь. Теперь удается определить, что он дальше по коридору. Чанбин систематично выбивает каждую дверь по пути. Нужно проверить все по ходу движения, тем самым обезопасить себя от нападения со спины. Стуки все ближе. Чанбин прижимается к стене возле двери, из которой доносятся звуки. Кто-то неравномерно колотит кулаками и ладонями, затем шушукается, и снова бьет в дверь. Внутри точно не один человек. Бин собирается с мыслями. На лбу выступает испарина от напряжения, волосы под шлемом взмокли. У него преимущество внезапности. Противника можно легко застать врасплох заехав резко открывшейся дверью по лицу. А дальше взять на мушку и дело с концом. Главное, чтобы там было не больше трех человек, и они были не вооружены. Хотя, на это надеяться, наверное, глупо, если верить рассказам генерала об этих преступниках. Чанбин сглатывает вязкую слюну, на секунду прикрывает глаза, еще раз прокручивая свои последующие действия в голове, делает несколько быстрых вдохов и выдохов, и со всей дури выбивает дверь ногой, сразу залетая в помещение и выкрикивая: «Всем лежать! Лежать, я сказал!». Альфа держит автомат стальной хваткой и направляет по очереди на двух мексиканцев. Одному из них он, действительно, разбил нос дверью, он валяется на полу, закрывая кровоточащее лицо руками и постанывая. Другой прижимается к стене, задрав руки вверх. Они как будто совсем не ожидали облавы. Чанбин холодным взглядом смотрит на двоих, бегая глазами от одного к другому. Прилипший к стене мексиканец испуганно смотрит на автомат, начинает бормотать что-то невнятное на родном языке, явно обращаясь к альфе. — ¡No hicimos nada, no dispares, por favor! Nosotros no tenemos nada que ver, dijeron que esperáramos aquí, que vendrían a recoger la mercancía y a darnos el dinero. Luego lo cerraron. ¡No hicimos nada!. Чанбин хмурится, крепче сжимая пулемет в руках. Он почти ничего не понял, его познания в испанском слишком малы. Хотя перевод слов «por favor» и «dinero» Бин знает. Со мельком осматривает зал. На столах кучей навалены коричневые бумажные пакеты, каждый размером с кирпич. Пульс во всю бьет по вискам, капли пота текут по подбородку. Чанбин делает еще шаг вглубь комнаты, дулом автомата приказывая лежащему на полу подняться к своему дружку. Благо, мексиканец оказывается не тупой, быстро соображает, что от него требуется и ползком добирается до стены, и поднимается. — Что там? — спрашивает Со, кивком указывая на пакеты, хотя почти на сто процентов уверен, что те самые наркотики. Нужно убедиться. Но мексиканцы, скорее всего вопроса не понимают. Даже на английском, — Открой! — рявкает альфа. Под пристальным наблюдением Чанбина, мексиканец подходит к пакетам и берет один. Дрожащей рукой лезет в карман, и как только достает оттуда складной ножик слышит щелчок взведенного курка. Этот парень действительно думает, что Чанбин позволит ему держать в руках нож? — Сálmate, cálmate, solo te lo mostraré, me pediste que lo abriera. Open? Open, yes? Мексиканец не делает резких движений, медленно, опасаясь получить пулю в лоб, прорезает пакет посередине, а потом складывает нож и кидает к ногам Чанбина. Из коричневой упаковки сыпется белый порошок. Чанбин не сводит глаз со своих целей, одной рукой тянется к рации на груди, чтобы сообщить всем о поимке наркодилеров, но в этот момент мексиканцы переводят взгляд за спину альфы, и их лица озаряет то ли радость, то ли удивление. Оба вскрикивают «Capo!» и расплываются в улыбке. Сердце Чанбина ухает вниз, в долю секунды по спине прокатывается липкий холод — предвестник фатального. Он не успевает даже развернуться, его оглушают два выстрела и тела мексиканцев соскальзывают по стене на пол. Во лбу обоих бордовая дыра от пули из которой вытекает бордовая кровь. Все это происходит за еле различимое мгновение, а в следующее, Чанбин резко разворачивается и замирает в ступоре. Перед его лицом дуло пистолета. Его держит генерал. — Быстро ты, — скалится Гослинг, — я думал, что поблуждаешь по первому этажу подольше. Три шага назад. Быстро, — уже грубее командует он. Чанбин слабо понимает, что происходит. Теперь совсем каша в голове. В ухе звенит, мешает сосредоточиться, тело пульсирует одной сплошной помпой. Отступает, как велено, пока не упирается поясницей в стол. Он все еще пытается сообразить, почему на него наставлен пистолет. — Зачем ты убил их? Они не оказывали сопротивление, — все, что может выдавить из себя Чанбин. — Они свою роль выполнили — усмехается Гослинг, — уже не нужны. Не переживай, ты скоро присоединишься к этим ничтожествам, — склоняет голову на бок и взводит курок. — Не забывайся, генерал, ты тоже у меня на мушке, — привычка дает свое. Не смотря на все, что только что произошло и откровенный шок, Чанбин не опустил пулемет. Так и держит его выставленным перед собой, направленным в грудь генерала. Гослинг звонко и противно смеется. — Неужели ты думаешь, что тебе бы выдали исправное оружие? Идиот. Я обо всем позаботился. Можешь хоть всю обойму в меня выпустить, только воздух испортишь. В нем холостые. Чанбин до скрежета сжимает зубы. Не верит. Это блеф. Он отводит автомат в сторону и зажимает курок, выпуская сразу несколько пуль, но слышит только глухие хлопки. Нет… Гослинг победоносно скалится. То есть… Это все какая-то подстава? Это все продуманный план? Для чего? Со опускает руки c винтовкой. Стальной SHARK M4 его уже не защитит. Крепление под подбородком, которое крепко держало шлем на голове вдруг начинает душить. Чанбин щелкает застежку и скидывает защиту с головы. В ней тоже уже нет никакой нужды. Внутри все сжимается, хоть в венах вместо крови и течет чистый адреналин — это уже не помогает. Страх берет свое, и приходит осознание того, что происходит. — Это из-за Хенджина… — Чанбин произносит спокойно, смотрит прямо на Glock, направленный на него, прямо в бешеные умалишенные глаза напротив. Какой смысл теперь паниковать… Он обезоружен, находится в комнате со своим главным врагом, который целится в него и захлебывается ненавистью. — Ты, ублюдок, думал, что я не узнаю, что ты трахаешь моего омегу? — рычит генерал, — думал, что я это так просто оставлю? Я предупреждал тебя, узкоглазый, лучше бы ты не лез в чужую задницу. — Ты трус, — вдруг выплевывает Чанбин. В нем тоже есть эмоции и есть эта ненависть. Проявляется сущность, которая никогда не останется в стороне, услышав оскорбление в адрес любимого человека, — убери пистолет, давай на равных разберемся, чей это омега! А то ты как-то совсем не по-генеральски убираешь соперников. Стыдно потом не будет? Гослинг снова расхохотался. — Еще чего. Ты совсем тупой, парень, раз думаешь, что взывая к совести, получится мной манипулировать. Даже обидно, что Хенджин раздвинул ноги именно перед тобой. — Завидуешь, что перед тобой он никогда в жизни не захочет ноги раздвигать? — Заткнись, мразь! — скалится генерал и делает несколько резких шагов к альфе. Он до скрежета сжимает рукоятку пистолета в руке и тыкает ею в лицо Чанбина, — ты бесишь! У меня столько проблем, кроме тебя! Мне уже который месяц наступают на пятки, не дают вести бизнес, блокируют моих поставщиков из Мексики. Знаешь сколько усилий занимает вести такое дело и выходить сухим из воды? Знаешь, какая это нервотрепка? Не хватало еще мне мороки искать способы, как тебя убрать, чтобы не придрались! Но я рад, что нашел время подумать об этом. Сначала хотел просто прикончить тебя, чтобы ты не портил мне настроение своим существованием. Но потом у меня родилась месть поинтереснее, куда менее гуманная, чем простая смерть. Я позабочусь, чтобы тебя завтра же депортировали в Корею и там по самым крупным статьям ты сядешь на пожизненное за военные преступления. Пособничество в торговле тяжелыми наркотиками, убийство на территории чужого государства и покушение на главнокомандующего армии. Гремучая смесь. И все твоих рук дело. А меня еще и наградят за то, что я тебя поймал с поличным. Со с ужасом смотрит на генерала. В его глазах сверкает что-то за пределами бешенства. Он смакует каждое сказанное слово, упивается отчаянием во взгляде напротив, его это веселит. — Я ничего из этого не делал. У тебя нет свидетелей, нет доказательств… — Чанбин сглатывает. Он все понимает. У него проигрышное положение. Даже если его будут судить и дадут возможность высказаться — его слово против слова генерала не весит ничего. И у него тоже нет свидетелей. Гослинг на это ухмыляется и прикладывает рацию к губам. — Нашел наркодилеров. Старший лейтенант Со оказался их пособником, это он помогал банде перевозить наркотики через границу. Пристрелил своих людей, чтобы не сдали его и наставил оружие на меня. Держу его на мушке. Срочно нужна подмога. Главное здание, второй этаж, дверь в конце коридора, — отключается, — теперь у меня есть свидетели. Кроме того, это мои люди. Тебе конец, Со. На чем держится Чанбин сейчас — непонятно. В голове столько мыслей и пустота одновременно. Как же Хенджин? Он не смог спасти его от генерала, не смог обеспечить ему будущее, в котором Хван был бы счастлив. На себя и свое счастье уже все равно. У него будет возможность извиниться перед омегой за то, что не смог справиться? Он ведь обещал, и так подвел. Друзья, наверное, будут очень разочарованы, когда им вот так преподнесут информацию о случившемся. Они поверят, если Чанбин скажет, что это не правда? Они будут скучать? Им вообще позволят увидеться, прежде чем перед Чанбином навсегда захлопнутся металлические решетки? А навестят ли хоть раз, или откажутся, и на совместных посиделках в баре раз за разом будут вспоминать о Чанбине со словами «А мы его, оказывается, совсем не знали». Где Бин допустил ошибку? В какой момент потерял бдительность и позволил всему этому произойти? Может, попросить генерала сразу пристрелить? Это, наверное, будет проще, чем проживать ту жизнь, которая теперь маячит перед глазами, и, действительно, более гуманно. Взгляд Чанбина тускнеет, плечи опускаются. Голова падает к груди, держать ровно ее больше нет сил. Чанбин чувствует поражение, наверное, он впервые в жизни готов сдаться без борьбы. — В моем богатом матерном лексиконе даже подходящего оскорбления для вас не найдется, генерал, — раздается низкий голос позади и Гослинг резким движением достает из кобуры второй Glock, направляет его в сторону, откуда донесся голос. Но в ответ на свое действие слышит звук взведенного курка. — Какого черта ты тут делаешь? — скалится главнокомандующий. Феликс даже не дрогнул, когда на него направили пистолет. Генерал делает несколько аккуратных шагов вглубь комнаты, чтобы в периферии зрения четко было видно каждого, кого держит на прицеле. Омега следит за ним, крепко держит кольт перед собой. — Я все слышал, генерал. У Чанбина есть свидетель. И если кто-то тут и сядет, так это вы. Надеюсь, за все ваши поступки, наберется на пожизненное. Жаль, что в Америке система лояльнее, чем в Корее. — Феликс… Что ты делаешь, уходи отсюда… — подает голос Чанбин. Он в ужасе. Господи, какой же глупец! Зачем омега влез в это дерьмо? У Чанбина новая вспышка адреналина, стартанувшая из-за испуга за Феликса. Но тот не обращает никакого внимания на просьбу. Его жесткий, холодный взгляд прикован к Гослингу, который целится в него. — Еще один узкоглазый. Тебя этот тоже трахает, поэтому за него заступаешься? — Трахнул бы кто тебя, долбоеб, может дурь из мозгов выбил бы. У меня есть один друг, который альф любит долбить в жопу, да вот боюсь, что к такому ничтожеству как ты даже он побрезгует прикоснуться, — включился Рэмбо, и Чанбин чувствует, как холодеют его конечности. Кто же ведет такие диалоги с агрессивно настроенными убивать людьми? Как бы это окончательно не вывело генерала из себя… — Я сейчас прострелю твой поганый рот, мелочь! — Гослинг вспыхивает яростью, отпрокидывает курок, готовясь выстрелить. Блять! У Чанбина вся жизнь пролетает перед глазами, и ему страшно не за себя, а за этого идиота Феликса, который сам нарывается на пулю в лоб! Со не думая делает шаг вперед и выставляет руку, возвращая внимание генерала к себе и заставляет палец на спусковом крючке пистолета, направленного на него дрогнуть. Чанбин замирает снова, и пытается вступить в диалог. — Не горячись, Райан, — впервые обращается к генералу по имени, — дай ему уйти, это наши с тобой разборки, он же не при чем. Он сейчас выйдет отсюда и забудет то, что он тут видел и услышал, да, Феликс? — Чанбин умоляюще смотрит на омегу. Шепчет «уходи отсюда». У Со сейчас только одна мысль в голове: Феликс носит под сердцем ребенка его друга. И если с ним что-то случится, то Бин будет винить себя за то, что не смог защитить их всю оставшуюся жизнь, даже если она будет проведена в тюрьме. И хёну никогда больше не сможет посмотреть в глаза. Феликса же крошит совершенно другая мысль. Хенджин слишком сильно любит Чанбина, хоть альфе это и не сполна показывает. Если генерал воплотит свой гнусный план в жизнь, Хван будет до конца своих дней глубоко несчастен, он будет страдать. А если придется все-таки жениться на этом паршивом двуличном мерзавце, то вряд ли жить вообще захочет. А Феликс, зная то, что здесь и сейчас происходит просто не может остаться в стороне или уйти, позволив всему этому свершиться. Омега уверен, что должен помочь. А если Феликс в чем-то уверен, по своей натуре, пойдет до конца. — Поздно. Мне свидетели не нужны, — фыркает генерал, и Чанбин видит, как его указательный палец опускает спусковой механизм. — Нет! Чанбин бросается вперед, будто познал скорость света, отбивает руку Гослинга вверх. Звучит выстрел в потолок, затем сразу еще один выстрел в сторону Феликса, но Чанбин успевает утянуть Райяна в сторону, и пуля пролетает мимо, в стену. Альфы сцепляются в схватке, у Чанбина не так много вариантов, что он может сделать, его действия ограничены — главное держать руки с пистолетами, направляя их куда угодно, лишь бы не в сторону Феликса и себя. Дать хоть малейшую слабину, поменяться местами или повалить на пол, — значит дать возможность ненароком попасть по цели, потому что Гослинг то и дело периодически нажимает на курок. Бьет на поражение. Генерал выше и крупнее, он устойчиво стоит на ногах, рычит и скалится, как и Чанбин, который прикладывает все усилия, чтобы оба Glock-а были направлены в потолок. В этот момент на спину Гослингу прыгает Феликс и захватывает его горло в удушающий. Чанбин воодушевляется, вдвоем у них точно есть шанс обездвижить его, возможно даже вырубить, и так Ли находится со спины генерала, в этом положении омеге ничего не грозит. Гослинг пыхтит, краснеет, но он не из тех, кто сдается. Понимает, что проигрывает, поэтому прикладывает максимум усилий, и все-таки выдергивает руку, направляет пистолет себе за спину, прямо в голову омеге, но не успевает выстрелить, Чанбин бьет его в живот и тянет на себя. Хочет откинуть в сторону, но получается какое-то тяни-толкай, потому что американец упирается, и в итоге теряет равновесие и со всей силы влетает спиной в стену. Точнее, ударяет Феликса, который был у него на спине затылком о бетон. Удар был слишком сильный. Раздается приглушенный стон омеги и будто хруст костей. Феликс остается лежать на полу, он не двигается. Генерал кидает быстрый взгляд на него и ухмыляется, но не успевает нормально встать на ноги и схватить выпущенные из рук от удара о стену пистолеты, с громким рыком на него набрасывается Чанбин. Начинается рукопашный бой, в котором Гослинг стойко выдерживает сокрушительные удары альфы, закрывает лицо от летящих кулаков, пропускает один или два, непонятно. Генерал пригибается, один, второй раз, уворачиватся и не упускает возможности ударить в ответ, как только такая появляется. Бьет Бина под дых так сильно, что он звезды в глазах увидел. Со отшатывается назад, ударяется поясницей об стол, с которого сыпятся пакеты с наркотиками… Чанбин трясет головой, в надежде нормализовать зрение, хватает воздух ртом. Нужно быстрее прийти в себя, нельзя позволить генералу схватить оружие. Чанбин делает шаг вперед, чтобы снова атаковать, но останавливается, услышав характерный щелчок. Не успел. Гослинг в нескольких шагах перед ним, так же тяжело дышит, у него рассечена губа. Пистолет направлен на Чанбина, в глазах главнокомандующего не остается от трезвого ума ровным счетом ничего. Там огни злости и мести, разгоревшиеся на углях бешенства. — Ну все, — сплевывает кровь, — мне это надоело, не хочешь жить в тюряге, будешь гнить в земле, мразь. Гослинг нажимает на спусковой механизм. Чанбин делает вдох и закрывает глаза. Выстрел. Чанбин не понимает, почему не больно. Или вот так и происходит мгновенная смерть от выстрела в голову? Ты просто ничего не чувствуешь, кроме сердцебиения в ушах? Что будет, если попробуешь открыть глаза? Он все еще в той же комнате. Генерал все еще перед ним. Пальцы его руки разжимаются и пистолет со стальным звоном ударяется об пол. Руки безжизненно шлепаются о бедра. Лицо Гослинга теряет всю спесь и ярость. Оно обмякает, рот приоткрывается, как будто он пытается что-то сказать, но не может, а в следующую секунду, его колени подкашиваются, и он падает лицом в пол, прямо в ноги Чанбину. На спине, точно между защитными плитами бронежилета, в том единственном уязвимом месте, куда так сложно попасть, алеет идеально ровная, круглая дыра. За ним у стены сидит Феликс, в дрожащих руках держит пистолет, из дула которого тянется едва заметная ниточка дыма. Накатывает волна жара, за ней волна холода. Между ними мерзко встают волоски на теле, крупной, неприятной гусиной кожей. Оцепенение и звон в ушах. Это шок или усталость, а может адреналин в таком переизбытке, что уже играет не на пользу телу. Осознание приходит внезапно, как будто кто-то резко вытащил со дна болота. Чанбин жив. Генерал убит. Феликс разжимает руки и его кольт скатывается по ногам на пол. Омега не может оторвать взгляд от тела перед собой. Видно, как быстро вздымается его грудная клетка, а огромные, перепуганные глаза наливаются влагой. — Я… убил его… — шепчет омега. Чанбин подлетает к нему, хватает за плечи, и не слабо встряхивает. — Феликс, посмотри на меня, на меня! — омега заторможенно переводит взгляд на нездорово бледного, взмокшего альфу, — уходи отсюда. Бегом! Сейчас тут появятся его люди, нельзя, чтобы они тебя увидели! Нельзя, чтобы они знали, что ты тут был, слышишь? — еще раз встряхивает, потому что видит, что во взгляде ноль понимания ситуации. Если Феликс еще никогда не убивал людей, то такая реакция ожидаема. И Чанбин это понимает. Он помнит свой первый раз, он отходил долго. Но сейчас у них нет на это времени. Хотя бы один должен спастись. Со достает свой кольт из кобуры, такой же как у омеги, и запихивает его Феликсу за пояс. Силой поднимает его с пола. — Можешь идти? — быстро спрашивает альфа. Феликс плохо понимает, о чем его спрашивают, но кивает. — Вытри пистолет, когда дойдешь до машины. Уходи через северный выход, они, наверняка идут с южного, если до этого были в амбаре. И запомни, ни одна живая душа не должна знать, что ты тут сейчас был, понял? Никто, абсолютно. Даже Чан и Хенджин. Они это так не оставят и это поставит тебя под удар тоже. Ты услышал меня, Феликс? Давай, иди! Чанбин пытается выпихнуть омегу за дверь, но в последнюю секунду Феликс упирается руками в косяк. Кажется, он начинает приходить в себя. — Что? Нет! Я не уйду! Я не оставлю тебя, тогда они подумают, что ты убил его! — А иначе, поймут, что ты. Или даже если повесят все на меня — ты будешь соучастником, — Чанбин говорит четко, но с дрожью в голосе, в надежде, что до Феликса дойдет, — пойми, я уже не выберусь. Они наверняка сообщили на базу или куда дальше о том, что он им передал по рации. Его люди знают, что я тут с ним был, но не знают про тебя. — Нет! Я не позволю тебе взять ответственность за это, — из глаз омеги срываются слезы. Как он мог так вляпаться… Как он мог так подставить Чанбина? — Феликс, — альфа дрожащей рукой, аккуратно касается живота омеги, — ты беременный, помнишь? — Феликс всхлипывает и закрывает лицо руками, чтобы не разрыдаться еще пуще. Он, и правда, забыл о самом важном за всем происходящим — о своих детях. Как он мог? В этот момент до Феликса доходит, к чему может привести его необдуманный поступок и теперь его очередь бледнеть. — Ты не должен проходить через это все дерьмо с ребенком. Ты хочешь рожать в тюрьме? — Со оглядывается, будто слышит посторонние звуки из коридора, — они будут с минуты на минуту. Умоляю, уходи, — шепчет альфа, вкладывая в просьбу все эмоции, что у него остались. — Но я не… не смогу… как я буду, — заикается омега, но Бин понимает, что тот хочет сказать. Останавливает провальные попытки выдавить из себя предложение, взяв за руки. — Я ни в чем тебя не буду винить, никогда, клянусь. Все равно меня ждала такая же участь. Меня бы все равно посадили за все, что он хотел на меня повесить. У него ведь получилось. Только я не смог бы избавить Хенджина от него, и мучились бы мы оба. А ты смог. Прошу, не вини себя, не терзайся. Я никогда не подумаю о тебе плохо и не пожалею об этом решении. Все будет хорошо. Обещаю. Беги, — Чанбин старается улыбнуться, чтобы Феликс поверил ему. — Я что-нибудь придумаю, слышишь? — утирая градом скатывающиеся по щекам слезы, сипит Феликс, — обязательно придумаю, как вытащить тебя из этого! Я не оставлю все так! — Хорошо, — Со кивает, лишь бы закончить этот попусту забирающий драгоценное время разговор. Но вспоминает кое о чем очень важном, — Феликс, две просьбы… — с надеждой на обещание выполнить их взглянул на младшего. — Все, что угодно… — омега застывает в дверях. — Скажи Чану про ребенка. И скажи Хенджину, что я люблю его. Из глаз Феликса срывается новая порция слез, и поломанным голосом звучит «Да, скажу». Из последних сил альфа снова благодарно улыбается ему. Феликс сбегает по коридору. Буквально через десять секунд Чанбин слышит топот ботинок по лестнице. Он садинтся на то место, где сидел Феликс, стягивает с себя тяжелый бронежилет, который просто прибивал к земле своим весом и вдыхает полной грудью. Устал — уже в прошлом. Как же сильно он заебался. Расстегивает куртку нараспашку, чтобы впустить свежего воздуха к телу, своей мокрой майкой обтирает рукоятку пистолета, стирая чужие отпечатки, и уверенно берет в руку, оставляя свои. Бег солдат слышен уже на этаже. Со кладет кольт рядом с собой, и заранее поднимает руки вверх, чтобы в него не стреляли. Проскакивает неплохая мысль устроить сопротивление при задержании, чтобы его прикончили прямо тут. Так, кажется, будет легче. «Вот так денек выдался» — хмыкает Чанбин. Уже второй раз за этот вечер ему кажется, что проще было бы попрощаться с жизнью, чем пробовать жить дальше, зная, что надвигается. Только проблема в том, что этот альфа никогда сознательно не убежит от ответственности. Еще и чужую на себя возьмет, без каких либо сомнений, если кому-то это поможет в жизни. Его валят на пол, коленом упираясь в спину и прижимая лицом в пыль и грязь. Больно заламывают руки назад и сковали запястья наручниками, как он сам это раньше проделывал с преступниками. На лице Чанбина появляется сумасшедшая улыбка, пока он кривится от боли. Что ж. Теперь он военный преступник и пойдет под трибунал. Сейчас альфа мечтает только о том, чтобы судили его в Америке. Тут за убийство главнокомандующего армии дают всего-то 25 лет…