Любви в этом городе нет.

      Машина остановилась уже затемно. Сумерки медленно сменялись непроглядной тьмой и лишь отдаленные городские огни освещали чистое звездное небо. Федя сидел на заднем сиденье автомобиля, периодически поглядывая на природу за окном. Мальчик понимал, что назад дороги уже нет, но даже так он запоминал абсолютно все отличительные черты местной фауны. Первое время это было лишь своего рода отвлекающим манёвром, игрой для предотвращения очередной истерики, но после стало простеньким способом скрасить тянущееся время.       Прямо напротив автомобиля расположилась небольшая деревянная будка, сродни тем, какие ставят на заброшенных территориях, и выложенные из крупных бревен ворота. С первого взгляда, казалось, что вот еще совсем чуть-чуть и одна из громоздких балок рухнет, разбив в щепки крошечный домик. Но даже спустя час не произошло ни единого шороха.

«Мы заблудились?»

«Все ли нормально?»

      «Мать» сидела молча, нервозно сжимая и разжимая пальцами обивку руля. Федя не смел сказать ей и слова, прекрасно понимая сколь жестокое наказание может настичь его после. Не завидное все-таки положение… Мальчик почти что на физическом уровне чувствовал родительский гнев. От каждого косого взгляда этой женщины по коже пробегала толпа мурашек. Для нее он не сын, а предатель, одержимый бесом и самый гнусный человек на свете.       От таких мыслей на душе становилось совсем тяжко, глаза вновь начинали противно щипать, раздражая и так покрасневшие белки. Губы уже как по команде сжимались до тонкой нити, на перед заглушая всхлипы. С каждым судорожным вздохом казалось, что стены небольшого автомобиля уменьшались все сильнее, давя собственным пространством на мальчишку. Руки инстинктивно ухватились за сиденье, стараясь как можно крепче держаться. Из оцепенения его вывел громкий хлопок двери. Мать вышла из машины, демонстративно оповещая об этом. Федя остался один. Она ведь не заметила его оцепенения? Кажись женщина что-то рявкнула напоследок, приказав не высовываться и не мешать «взрослым» разговорам. Подняв голову, мальчик выглянул вперед, щурясь и вглядываясь в темноту.       У ворот стоял крупный мужчина с коротко стриженной головой. Одна рука его была спрятана за спину, а другой он время от времени чесал затылок, словно та кишела паразитами. Мать шла прямо к нему, часто оборачиваясь назад на машину. Было видно, как с каждым ее шагом вся ее привычная уверенность и строгость исчезали. Осанка ссутулилась, шея вжалась в худые плечи, а руки нервно прыгали из одного кармана в другой. Ладони что-то судорожно искали, ощупывая абсолютно все. Наконец, она протянула «бугаю» смятый лист бумаги. Тот еще с минуту внимательно разглядывал его, параллельно говоря с взволнованной женщиной. Коротким кивком встречающий дал добро на проход, махнув рукой в сторону лесной дороги. С трудом среди высоких древесных стволов Федя разглядел небольшие домики с коротенькими трубами на фанерных крышах. Деревушка выглядела почти заброшенной, жизнь медленно угасала в ее глубинах и лишь слабое грязно-желтое свечение из парочки окошек опровергало мысли о гибели этого места. По коже невольно побежала мелкая дрожь.

«Матушка говорила что-то про спасение и очищение… Быть не может, что нам сюда»

«Хочу домой…»

«Интересно, как там Цветик? Все ли у них с папой хорошо?»

      Хотелось в тот же миг отстегнуть ремень безопасности, распахнуть дверь машины и бежать назад в город. Сквозь длинную автомагистраль и лесополосу, бежать в место, где его будут ждать младшая сестра и любящий отец, где будет тепло и безопасно… Мальчик опустил голову, невидяще уставившись на собственные кроссовки. Ему уже не хотелось смотреть за окно. Ему не хотелось видеть свою мать в свете фар. Ему не хотелось быть здесь… Слезы пропали еще пару часов назад, заглушены собственными ладонями. Они остались где-то там позади, в пыли колес и проносящихся пригородных домов. Отчаяние узлом перекручивало внутренности, склизкими лапами пробегаясь по ребрам и утаскивая на самое дно.

***

      Прошло уже несколько суток со дня прибытия в это пугающе повернутое место. В его досягаемости была лишь крошечная комнатушка с двумя покосившимися от старости кроватями. Феде было запрещено выходить куда-либо за её пределы. После очередной провальной попытки побега один из местных «бугаев» провел воспитательную беседу, после которой мальчишка еле сумел подняться на ноги. Мать по указке «старшего» в свое отсутствие запирала массивную деревянную дверь на амбарный замок. В каждый свой уход она строго наказывала «служить» божествам, беспрестанно молиться на искаженные лики, выпрашивая прощение за былые грехи. Мальчишка так и не понял за что именно он должен был извиняться, ведь он никаких общеизвестных грехов и не нарушал, даже развесных конфет никогда не крал. Посему первое время Федя даже не старался потакать матери и, склонив голову, подчиняться ее прихотям.

Зачем?

Это же бесполезно, да?

***

      После очередного скандала с утра на прикроватной тумбе еды не оказалось вовсе. Лишь пустая тарелка, забытая там еще со вчерашнего обеда да грязный стакан. До сего дня были скудные, но вполне себе полноценные завтрак, обед и ужин. Всё как у людей.       Принудительная голодовка казалась нескончаемой. Было ли это очередное наказание? Или же мать решила изморить собственного ради очередного подношения? День за днем все сильнее желудок скручивало в голодных спазмах. Ночи казались еще длиннее и мучительнее от вонзающихся сквозь тонкие простыни щепки. От воспоминаний о прошлой жизни в городе становилось только хуже, воздух переставал поступать в легкие удушая в беззвучном приступе слез. Теперь не вернуть даже те крохотные, но такие приятные моменты с семьей: совместный поход в магазин, улыбка отца, крепкие объятия матушки…матушки, которая все еще любит их с сестрой…которая все еще не вовлечена в ночные походы на службу с извечными молитвенными обрядами. Со временем сама собой в голову пришла безумная, но весьма здравая мысль. Казалось лишь она является верной в столь отчаянной ситуации… Нужно, как и тогда, в день, когда матушка на рассвете дня подняла детей в дорогу, одурачить помешанную и попытать удачу.

***

      Матушка вновь ушла на службу, оставив после себя лишь болезненную пощёчину, ставшую уже привычным окончанием очередной ссоры, и стакан с металлической водой, проглотить которую было практически невозможно из-за мерзкого привкуса. Держась за покрасневшую щеку, мальчик молча смотрел под ноги, разглядывая глубокие трещины на половицах.

«А может сбежать?»

«Обмануть и убежать назад к папе.»

«А что, если матушка вернется за мной?»

«Что, если в следующий раз она решит забрать Маришку?»

«… Пап, ну почему ты ничего не сделал тогда? Хочу домой…»

      И первое время план шел как надо. Медленно, но верно «матушка» с присущей после «предательства» осторожностью начала подпускать собственного сына к себе, ведясь на чужие уловки. Еда стала чуточку лучше. Помимо черствого хлеба и стакана воды из-под крана, у Феди время от времени начали появляться небольшие чашки с вареной крупой или холодными макаронами. Казалось, что вот он — верный путь к свободе! Пускай он пока не может вернуться домой, но хотя бы не загнется здесь, в захудалой деревеньке повернутых сектантов.

Но у всего в этой жизни есть свои изъяны, которые порой мы не можем заметить с первых паров…

      В один из дней внутренняя тревога достигла своего предела. С самого подъема, с самой первой демонстративной молитвы, все вокруг казалось каким-то «не таким» как обычно. Мальчик в каждом шорохе чуял подвох. Опасностью пахло из каждой щели, однако день шел, как и всегда…ничего не происходило. Но все было относительно спокойно лишь до прихода «матушки».       С вечерней службы женщина явилась позже обычного. Она выглядела чуть иначе, хмурая и будто бы разочарованная. Что-то случилось на этой чертовой службе? Не говоря ни единого слова, «матушка», громко шоркая ногами, подошла к сидящему на кровати сыну. Ее фигура властно возвышалась над перепуганным ребенком. Женщина, как и в день отъезда, цепкой рукой схватила детское запястье, поднимая на ноги и утаскивая на середину комнаты. Внутренняя тревога перерастала в полноценную панику. Но нужно было и дальше держаться, играть до последнего. Одна запинка и все пойдет крахом. Натянув притворно тоненькую улыбку, Федя глядел прямо в лицо матери, аккуратно пытаясь выдернуть собственную кисть.       — Матушка, что ты делаешь? Нам нужно куда-то пойти сегодня?       Звонкая пощечина в момент прервала любые попытки прояснить происходящее. Мать не была готова к диалогу и насилие было прямым указом закусить язык. Что-то определенно было не так. И ее рык лишь подтвердил это.       — Молчи, нелюдь дрянная! Тебе не дозволенно говорить с рабами божьими! ТЫ…       Феде ничего не оставалось, как подчиниться. Он только и мог, что, склонив голову, не перечить и выполнить все, что скажет эта поехавшая женщина. Не веселая участь, но на что только не был готов пойти Федя, лишь бы оставаться в доверии и не умереть от голодной смерти.       — Одевайся. Живо! Мы идем на службу. Ты должен выглядеть прилично перед «пророком».       Мальчик вопросительно посмотрел на мать, не решаясь задать вопрос на прямую. Еще слово и в него полетит уже что-то потяжелее пощёчины. И не шанс, что получится избежать столкновения… Он глупо хлопает глазами, пытаясь переварить услышанное. Какая служба? Ему ведь все еще запрещено покидать стены этого дома, так? Да и не поздно ли для нее? Последний горн прозвенел еще с десяток минут назад… Наскоро напялив одну единственную рубаху, мальчик, переминаясь с ноги на ногу, топтался у порога, дожидаясь пока мать наконец разрешит ступить за пределы дома. «Матушка» что-то искала среди привезенных вещей, да столь агрессивно, что одежда как половые тряпки разлеталась от нее во все стороны. Она рвано дышала, словно только вернулась с марафона, и всё бормотала невнятные речи о демонах да религии. Женщина вела себя даже страннее обычного, словно что-то или кто-то подтолкнул ее к этому. Вынув из дальнего кармана сумки несколько порядком измятых купюр, она будто бы ослабила пыл, ушли излишняя дерганность и метания из стороны в сторону. Женщина в несколько шагов быстро пересекла комнату и утащила ребенка за собой, больно хватая того за запястье.

***

      Здание, куда привели Федю, на вид было значительно новее остальных. Внутри казалось, что только недавно закончили делать капитальный ремонт. Запах свежей древесины все еще не выветрился со здешних стен. Мать стояла у входной двери, перекрывала проход к возможному побегу. Ее губы были сжаты в кривоватую дрожащую нить. Она коротко всхлипывала каждый раз, когда из-за дальней двери доносились тяжело-различимые обрывки разговора.       — Ну ничего, Федюш… Он то тебе точно поможет. Вот увидишь!       Высокий мужчина вышел из дальней двери, громко хлопая и привлекая всё внимание на себя. Кажись, это именно он встречал их ещё там, на въезде в деревню. Он был в точности такой же… Высокий и неповоротливый уволень.

«Интересно, смогу ли я в случае чего убежать от него?»

«Взять да и вывернуться из хватки»

      Мальчик стоял и осматривал все вокруг, изучая немногочисленный интерьер. В особенности он останавливался на человеке перед собой…на одном из обитателей этого места. Мать чуть подтолкнула его, хлопая ладонями по лопаткам и заставляя мальчика сделать несколько шагов навстречу огромному мужчине. Она коротко поздоровалась, вновь пихая собственного ребёнка прямо в лапы бугая. Поддавшись вперёд, Федя, запутавшись в ногах, полетел коленями на жёсткий пол. Зажмурившись, он уже ждал того момента, когда кожу опалит горячими ссадинами и по ногам пойдёт болезненная волна. Но падения таки и не состоялось. Чужие руки вовремя схватили его, грубо цепляясь за ворот одежды и оставляя висеть в воздухе. Его как котёнка швырнули в открытую комнату, игнорируя перепуганный детский крик.       — Сестра, проходите. Пора начинать. Вы и так порядком опоздали.       Лицо «матушки» порядком исказилось, становясь осунувшимся и бледным. Казалось, что ещё несколько секунд пронзительного взгляда на неё могли бы выбить череду крупных слезинок из потухших глаз.

Она боится?

А может стыдно?

      Федя так и не сумел понять, что творится в голове этой женщины. Ему попросту не дали полноценно рассмотреть все происходящее по ту сторону, усадив на высокий стул с шаткими ножками. Качнувшись на пробу, Федя судорожно схватился за подлокотники, лишь чудом уберегая себя от падения. Деревяшки под ним ходили ходуном, от чего каждое движение приходилось обдумывать и подбирать нужные позы.       Прямо перед ним за просторным столом расселся морщинистый мужчина. Первое, что привлекло взгляд Феди это длинная борода. Она неухожено торчала во все стороны, чуть поблескивая седыми прядями на свету лампы. Мохнатые брови залезали прямо на глаза, от чего мутные карие глаза казались двумя чёрными безднами, из которых вот-вот могли полезть цепкие лапы чертей. Мужчина смотрел куда-то за мальчика, упираясь невидящим взглядом в дубовую стену. Как-то раз Федя уже видал похожее состояние у одного из уличных бедняков, но этот человек явно не походил на одного из них. Его одежда была искусно расшита рунами на древнерусский мотив, да и выглядела она так будто только недавно вышла из-под иглы. Да кто же это такой…       Стоило только «матушке» увидеть этот сидячий экспонат, как она сорвалась, заходясь в истерических мольбах. Обернувшись, Федя замер, не в силах в полной мере переварить увиденное. Женщина, которую он когда-то так боялся, которую он считал сильной и несокрушимой, сейчас как ребёнок заливалась слезами, утирая щеки воротником торчащей блузы. Ноги её не держали и тело мигом по стене осело на пол, раз за разом глубоко вбирая в себя новые порции воздуха. Вспомнив про мятые купюры, она что-то невнятно пробормотала, ощупывая сначала карманы протертой жилетки, а после и брюк.       — В… Всё, всё что есть… Прошу… П-прогоните его… Всё отдам… Очистите.       На трясущихся руках «матушка» протянула амбалу несколько тысячных купюр, жмурясь и стараясь говорить как можно убедительней. Тот с видимым отвращением в глазах принял их, предварительно осмотрев на свету их подлинность.       — Прошу в-вас, пророк… Спасите моего Ф-Федюшку… Он одержим… Де-демон! Да… В нем д-демон!       Последняя фраза отдавалась гулким эком в голове мальчишки. После неё он перестал слышать слова этой женщины. Они остались белым шумом на фоне собственных мыслей и телевизионных помех в собственной голове.

«Демон…»

«Как же так? Неужели она где-то просекла ложь?»

«Где ошибка?»

«Почему матушка приняла меня за одержимого? Я ведь так старался. Не могло быть осечек. Я… Я не мог ошибиться.»

      — М-мам? Эй… Подожди, матушка! О чем ты говоришь?! — Федя вертелся, все ещё пытаясь аккуратно балансировать на неудобном стуле. Чуть покрасневшие лиловые глаза были уставлены прямо на рыдающую женщину. Он требовал ответы. Ему жизненно необходимы были хоть какие-то объяснения, но все что Федя получил — это очередная подпитка к разрастающейся паранойе. Он смотрел то на мать, то на пророка, который, судя по всему, являлся, если уж не пастором, так одним из главных лиц местной церквушки. Внимание мальчика привлёк какой странный неестественный блеск прямо на столе.       — Протяни руку, дитя. Не тревожься, я спасу тебя и твою очерненную душу.       Голос пастора был приторным и мягким, он заманивал, всеми силами уверяя довериться. Мужчина говорил так уверенно, словно где-то под рёбрами у ребёнка и впрямь затаилось страшное чудовище, губящее молодую душу. И только этот облезлый пастор был способен помочь в решении этой страшной проблемы, в мгновение ока облегчая все невзгоды. Но уговоры были бесполезны. Федя не слышал ни единого слова. В ушах громко отдавалось биение собственного сердца, ударяя все сильнее и сильнее. Не отводя глаз, ребёнок пялился прямо на стол, чуть ли не вгрызаясь взглядом в металлические инструменты на нем. В голове мелькали страшные образы. Кадр за кадром перед глазами проносились все возможные варианты событий начиная от лёгких синяков и до полноценного убийства. Глубокая металлическая миска уже успела покрыться тонким слоем ржавчины. Её края чуть поблёскивали на свету покачивающейся лампочки. Странно пахнущая алая жидкость мелко расплескалась вокруг стола, несколькими каплями стекая и по миске.

«Это что? Кровь?»

«Но что с ней? Почему такая темная?»

«…Чего от меня хотят?»

«Мне страшно. Мам. Пап. Кто-нибудь остановите это.»

      Не так далеко от этой жижи на отведенной для него тканевой прокладке лежал искусно выгравированный кинжал с тонким извилистым лезвием. Прищурившись мальчик попытался разобрать чудаковатые символы на ручке, но ничего не вышло. Ни единый символ не походил на те, что он успел повидать за свою жизнь. И лишь стопка до дыр застиранных полотенец да несколько погнутых игл выглядели относительно безобидно, сочетаясь друг с другом.       Пастор вновь повторил собственную просьбу, но сейчас же его голос звучал жёстко и требовательно. Он был похож на истеричного ребёнка, что пытался получить желаемое раз за разом повышая голос. Засмотревшись на «инструменты», Федя без какого либо сопротивления подчинился. Все ещё чуть подрагивающая ладонь коснулась прохладной поверхности стола. Быть может «пастор» просто осмотрит его руку? Что может произойти с одной лишь ладошкой? Многие фальш-гадалки просят подобное, после чего обещают золотые горы да роскошные гаремы. Но вопреки всему, пастор тянется не к мальчишке. Длинные сухие пальцы потянулись прямо к блестящему клинку, намереваясь причинить вред. И до Феди наконец дошло…       Никакие, даже самые оптимистичные прогнозы, здесь не могли быть осуществимы. Это место до ниток пропиталось обманом и жестокостью. Здесь практически не возможно найти «своих» людей, не переходя на уровень биологических цепочек «охотник-жертва». И теперь, когда Федя не по собственному желанию все-таки стал её частью, выход на волю был практически отрезан. Единственный шанс — это прямо сейчас вырваться и бежать… Бежать ото всех в самую чащу леса, плевав на всех и вся, лишь бы спасти собственную тушку.       На автомате отдергивая руку, Федя мигом слетает с места, шумно роняя высокий стул. Мальчик всеми силами отталкивался ногами, делая все для побега. Пускай это были только теории, но он все ещё мог выбраться наружу. Быть может в этой деревушке он не один такой пленник? Стоит ли поднимать шум? А может не стоит? Быть может получиться выбежать к трассе и поймать попутку? А ведь Федя все ещё мог просто убежать в свою небольшую комнатушку, где его и держали в последние дни. Хотелось спрятаться…зарыться как можно глубже в шкаф и притаится, судорожно вслушиваясь в каждый шорох половиц.       И вот прямо перед лицом выросла заветная дверь. Безопасность была так близко. Толкай и беги. Лишь одно небольшое движение и путь будет открыт. И всё… Свобода! Безопасность! Беги сквозь коридор, беги куда глаза глядят, прямо на улицу и как можно дальше от этого пугающего места. Но Федя не был в сказке, где герои всегда побеждают, а зло остаётся ни с чем. Он попал в чёртов фильм ужасов, где не существовало само понятие «надежды». Стоило только ему толкнуть заветную дверь, доли секунд предвкушая собственную свободу, чистый воздух и тёплые деньки, как словно скала перед ним встал громоздкий мужчина. Пригнувшись, Федя зверьком попытался проскочить в небольшое отверстие между стеной и «бугаем», но его позорно поймали, подхватывая и закидывая на спину, как какой-то мешок с картошкой. Мальчишка заливался слезами отчаяния, нервы на пределе. Он брыкался и всячески извивался. Федя делал все, что было в его силах, лишь бы медвежьи лапы выронили его, подарив тем самым ещё одну попытку на успешный побег.       Не выдержав, бугай все-таки ставит ребёнка на пол, крепко ухватившись за его плечи. Федя застыл. Страх так не вовремя сковал мышцы, не давая сделать и шага в сторону заветной двери. Судорожный вдох сменился жгучей болью в животе и мальчишка согнулся вдвое, хватаясь руками за место удара. Внутренности протяжно ныли, словно резным кинжалом их нещадно вскрыли и подожгли, не забыв предварительно обильно полить все канистрой керосина. Рот по рыбьи то безмолвно открывается, то закрывается, пытаясь сделать хотя бы один коротенький вдох. Не дожидаясь пока ребёнок оклемается, мужчина грубо берет его под руку, вновь подводя к столу пастора.       Федю усадили на место, подперев для надёжности одну из шатающихся ножек стула тряпкой. Он не видит всего произошедшего. Глаза опущены в пол. Голова почти что не работает, концентрируясь лишь на ощущениях. Под его руками протягивают что-то плотное и длинное. Мальчик шевельнулся на пробу, но точный удар ноги по шаткой ножке стула в миг отвели какое-либо желание двигаться. Узлы за деревянной спинкой стягивались все сильнее. Пришлось из последних сил напрячь руки, выигрывая спасительные миллиметры свободного пространства.       Пастор сидел практически не шевелясь. Его глаза почти не моргали, мыльно уставившись прямо на осевшего ребёнка. Время от времени он не стеснялся неприкрыто широко зевать, оголяя насквозь прогнившие пеньки зубов. Он выглядел даже слишком спокойно. Так, словно все происходящее вокруг для него было в порядке нормы и не отличимо от других субботних вечеров. Когда с фиксацией детского тела было покончено и плотная тряпка обвивалась в несколько слоев, пастор одним лишь кивком головы приказал своему приспешнику скрыться с глаз долой. Тот же, не став перечить, покорно удалился к одной из дальних стен, практически сливаясь с рельефом бревен. Федя завертелся, пытаясь увидеть его, но бугай попал точно в слепую зону, от чего становилось как-то не по себе. Единственным выходом в данный момент оказалось пристально наблюдение за ещё одним религиозным фанатиком. Мальчик, глубоко вздохнув, устремил все свое внимание на пастора. Он по началу и не заметил, как на столе, прямо под ладонью мужчины, появилась ещё одна броская на глаз вещица. На первый взгляд она не несла какой-либо опасности. То была обыкновенная записная книжка, плотная и исчерканная на все имеющиеся странички. Её обложка чуть вздулась и позолоченная краска местами пошла трещинами. Федя уже не пытался разобрать чудаковатые руны на ней, они практически в точности походили на те, что были выгравированы на ручке кинжала — остроконечные и резкие.       Федя смиренно ждал, мысленно надеясь, что все обойдётся. Ведь осталось совсем немного, так? Ещё чуть-чуть и его должны были отпустить. Закончив, пророк оперся рёбрами на стол, практически ложась на него всей своей тушей. Он лишь чудом не снёс все инструменты, разметав их по всей поверхности. Федю резко и жёстко схватили за подбородок, упираясь отросшими ногтями в кожу щёк. Его повернули то в одну сторону, то в другую, внимательно рассматривая. Пастор изучал его, наслаждаясь открывшимся зрелищем. Его руки, начиная от самых кончиков пальцев и до видимых запястий, были покрыты мелкими сухими трещинками. Под обломанными ногтями забилось что-то темно-алое, отдалённо напоминающее кровавые сгустки.

Мерзко и противно.

      Федя дёргался, злобно смотря на пастора. Хотелось плюнуть этому садисту прямо в лицо. Опозорить его перед верной последовательницей и одним из служащих. Испортить репутацию всевышнего, опустив до земного уровня. Однако пронизывающее пространство чувство опасности не позволяло безрассудству взять вверх.       Также быстро мальчишку перехватили за вытянутую ладонь, плотно фиксируя её на одном месте. Пастор самодовольно хмыкнул и, прищурившись, наблюдал как быстро сменяются эмоции на чужом лице: как испуганно изламывает брови, создавая небольшую морщинку меж ними, как еле заметно дёргается кадык и как губы чуть приоткрываются в непонимающем возгласе. Федя натурально завис, побелев. Он не успевал обдумать все происходящее, что уж там говорить о какой-либо реакции или сопротивлении…       — Держи ровно. Не двигай. — Приказали ему. Но вопреки ожиданиям, чужая рука все ещё не отпускала, сжимая бледную кожу до красных следов. Держали крепко, кистью практически не шевельнуть. Мальчишка, до выпирающих жилок, сжимал зубы, всячески стараясь предотвратить рвущиеся наружу эмоции.       Блеск извилистого лезвия вновь ударил по глазам. Острая боль жгучей волной опаляет всю ладонь. Пальцы сами собой, на уровне рефлекса, сжались в кулак, закрывая длинный кровоточащий разрез. В воздухе появился насыщенный металлический запах, от которого желудок тут же сворачивался вдвое. Федя еле сдерживал голос, лишь иногда шмыгая носом и пытаясь выдернуть конечность.       Пастор, не церемонясь и не давая ни малейшей передышки, без труда разжимает подрагивающие пальцы. Он практически не смотрит на мальчишечью ладонь, лишь с толикой гнева смотря куда-то за спину Феди. «Матушка», уже успевшая должным образом утереть все пролитые слезы, что-то настойчиво верещала прямо возле мальчишки. Но Федя уже привык воспринимать её речи как белый шум…

«Даже сейчас?»

«Мам?! Неужели тебе правда настолько плевать?»

«За что, мам?»

      В тот момент, когда жертва заметно отвлеклась, пастор продолжал свой ивращенно-насильственный ритуал. Он подвинул железную миску чуть ближе, на глаз прикидывая что-то и тихо хмыкая. Еле различимый хруст суставов звучал слишком громко, отдаваясь по барабанным перепонкам. Рука больно вывернута и теперь фиксировалась ладонью вниз. Серьёзных травм не наблюдалось, но применение грубой силы не осталось без следа. На запястье уже виднелись стремительно темнеющие пятна, а боль грозилась не утихать ещё как минимум сутки. Пастор лишь нахмурился, не переставая бубнить себе что-то под нос. Он всячески пытался игнорировать болезненные вскрики и время от времени строго поглядывая куда-то за спину мальчишки.       Звонкий удар и щека вновь неприятно горит, постепенно приобретая красноватый оттенок. Пустые и такие раздражающие нравоучения обычно так утомляли его, что хотелось послать абсолютно всех вокруг, после чего завалиться в собственную комнатку и хорошенько отдохнуть в оглушающей тишине. В прошлом было достаточно просто кивать в такт её вопросам. Но что делать сейчас? Федя сидит с глазами монетами, всматриваясь и ища хоть долю лжи в глазах матери… Он искал хоть какую-то деталь, что могла бы доказать все истинное отношение «матушки»

Ничего утешительного…

      Пальцы вновь надавили на открытую рану, вызывая оглушительный крик. Но этого пастору было недостаточно… Все его божества были одарены милосердием и необъятной добротой, однако этот мужчина шёл наперекор собственной религии, открыто потакая своим садистским желаниям.       Но довольная улыбочка быстро сошла с его лица, а брови угрожающе нахмурились. Что-то пошло не так? Вновь перевернув ладонь мальчишки, он снова… Снова и снова наносил новые увечья, стараясь целиться как по уже имеющимся ранам, так и по еще нетронутым частям. Порезы, начиная от совсем мелких царапин и до глубоких разрезов, вскоре покрыли большую часть внутренней стороны кисти, переходя на предплечье. От одного только вида всего этого месива становилось дурно, но садист не желал останавливаться. Он требовал больше. Он брал больше, наслаждаясь чужими страданиями.       Все происходило слишком быстро… Громкий крик оглушил всех присутствующих здесь. «Матушка» вновь подбегает к сыну, в попытке утихомирить ребёнка, отчитать его за излишний драматизм. Но стоило ей на мгновение опустить взгляд, как все слова попросту испарились. Ладони зажали рот, а глаза наполнились слезами. Смотря то на свое покалеченное чадо, то на пастора, она сделала несколько шатких шагов назад. Женщина мысленно корила себя, тихо шмыгая носом и затыкая уши, но не решалась предотвратить весь процесс.

      Как она вообще могла допустить такое?

      Стоило ли это «очищение» всех этих страданий?

      Мальчик тяжело дышал, захлебываясь в собственных криках. От едкого запаха к горлу начала поступать рвота. Мальчик не мог смотреть на свою руку, было слишком тяжело видеть все эти многочисленные раны и чувствовать как прямо поверх прошлых наносят ещё и ещё. От каждого движения кистью боль разрасталась все сильнее, отдаваясь по всей конечности. Но даже так, Федя все ещё пытался высвободиться, пытался ослабить узлы за спиной и наконец убежать из этого прогнившего места… Но, как и в прошлый его «побег» все было безуспешно. Силы постепенно покидали его, а в глазах все вокруг становилось мутным. Он терял сознание. И лишь где-то далеко-далеко, когда его голова уже повисла, а зрение полностью пропало, нежный голос матери что-то утешающе шептал ему.       — Феденька… сыночек мой любимый… Прошу, потерпи ещё немного. Я знаю, ты сможешь… Ты мальчик сильный...