Предел миров: Перворожденный

      Сельма ничуть не изменилась. Резкие черты смуглого лица, колющий взгляд, нетерпеливые движения, отрывистая речь. Вся нетерпение, вся один сплошной порыв. Такой Владимир и помнил развенчанную герцогиню Рубежа.       Она радостно помахала, едва увидев его на входе в университетский скверик. Ольга, вдумчиво изучающая конспект однокурсника, подняла затуманенный от непривычного умственного напряжения взгляд.       — Приветствую самых прекрасных девушек континента, — он галантно поцеловал протянутые Сельмой пальчики, слегка поклонился удивленной Ольге.       — Здравствуйте, — неуверенно пролепетала девушка, метнув растерянный взгляд на новую подругу.       — Знакомьтесь — Володя, мой не в меру старомодный супруг, — она подставила губы для поцелуя. — Это Оля, подруга нашего Эрика. У них ро-оман! — Сельма многозначительно протянула букву «о», округляя глаза.       — Да? — Владимир делано придирчиво оглядел краснеющую девушку. — Эрнест сама таинственность, не обмолвился ни словом.       — Мы только вчера познакомились, — Ольга расправила плечи, отгоняя неловкость. — Так странно, три года в одном универе и ни разу не пересекались, — она окончательно оправилась от смущения и обворожительно улыбнулась. — И куда я смотрела.       Отдаленно затрещал звонок. Ольга подскочила, засовывая тетради в сумочку:       — У меня сейчас вышка, две пары, — она вопросительно глянула на Сельму. — В кафешке?       — Да, на старом месте. Давай, ни пуха ни пера.       Обождав, пока фигурка Ольги затеряется в толпе студентов перед главным корпусом университета, Владимир осведомился:       — Во сколько приняла?       — Половина седьмого, — она гнусно ухмыльнулась. — Твоя Птица развлекалась?       — Моя Птица совсем страх потеряла, — Владимир помрачнел. — Рвётся в бой, а послезавтра новолуние.       Сельма посерьезнела:       — Как вы?       — Как в сказке, дорогая, чем дальше, тем страшней. Зиам устроила тут настоящую чистку. Мы ждали её в Киеве, подготовили несколько пустышек.       Они помолчали.       — Что будет с этой?       Владимир осуждающе посмотрел на демоницу:       — Сельма, ты стала сентиментальной. Конечно, мы постараемся её сохранить, но если обстоятельства…       — Поняла-поняла, — Сельма замахала на него руками. — Ты невыносим. Как Птица тебя терпит?       — Выбирать особо не из чего, — Владимир приобнял ее за плечи. — Расскажи лучше, как там дома?       — Как дома? Дома как дома. Сидим там, как пауки в банке. Знаешь, Весна начала нос совать во все дела. Чёрные Луны все точки выхода подмяли, с Островов высунуться страшно.       Она покрутила черный перстень с кубиком алмаза. Владимир уставился на кольцо.       — Это что? За кого это?       Сельма скривилась:       — Гразз.       — Дер Гразз?! Старший?       — Ну, чего ты разошелся? Да, старший. Не за сынка же его мне было выходить? Слушай, ты тут мне страшное лицо не делай! Я слабая женщина, мне там не мёд, между прочим. А Гразз — это имя, положение. Вы с Птицей молодцы, развалили всё — и в застенки. А я там живу, к твоему сведению.       Владимир холодно возразил:       — Не ты ли первая радовалась, когда всё рухнуло?       — Я и сейчас не жалею. Но осуждать себя не позволю. На войне все средства хороши, светлейший князь, и кому, как не тебе, это знать. Древний ищет вас, — добавила она тихо. — Я думаю, это он помог Зиам прорваться.       — Почему ты так думаешь?       — Почему вы убили Вортена?       — Сельма!       — Потому что ему грозило кое-что похуже смерти, — безжалостно продолжала она. — Почему ты остаёшься рядом каждое новолуние? Потому что Искру ждет кое-что пострашнее вечного страдания. Почему вы прокляты, Альдис? Потому что нарушили что-то важнее заведённого порядка. И Древний нарушил собственные законы, потому что ему нужно Сердце Пределов.       Больно от этих едких слов. И страшно от их правдивости.       — Думаешь, это сети на нас?       — Не знаю, Альдис. Это мое предположение, не более того.       — Глупо искать истину, основываясь на одних только предположениях? — горько процитировал себя Владимир. — Здесь у нас есть шанс, Сельма. Мы держим барьер. Люди многое могут. Они и не подозревают, как много могут, на самом деле.       — Как всё странно у нас, да?       — Закономерно. Мы не умеем иначе.       — Значит, примете бой?       — А когда мы уклонялись?       Она кивнула.       — Я принесу Жертву в новолуние. Учти это, Чернокрылый.       Владимир не ответил. Благодарить Сельму не имело смысла, она делала это не для них, только для себя. Потому что и она, опальная герцогиня, была проклята вместе с ними, когда помогала возводить барьеры, нарушая все законы старого мира. И весть о её замужестве не столько возмутила, сколько потрясла. Гразз сильно рисковал, связываясь с утратившей расположение всех покровителей демоницей. Но высшим и так тяжело — мешать кровь со всякой швалью, наводнившей Рубеж, для них куда страшнее опалы, и Сельма — желанная пара для любого из них. Даже отвергнутая, даже проклятая и лишённая могущества, она всё равно герцогиня Рубежа.       — Будем плакать? — уже совсем другим тоном осведомилась она, легко вспархивая со скамейки. — Или хотя бы сделаешь вид, что рад меня видеть и покажешь местные красоты?       — Я безумно рад тебя видеть, — искренне заверил Владимир, поднимаясь следом и предлагая ей руку. — А уж как Птица рада, ты и сама уже поняла.       Сельма хихикнула:       — Кое-что никогда не меняется.       Они почувствовали это одновременно, замерев от холодка, пробежавшего вдоль позвоночника.       — Пришла, — выдохнула Сельма, устремляя взгляд на окна семиэтажного корпуса.       Владимир немедленно потянулся вдоль натянутой нити накинутого на всю группу кружева, сплетенного Эриком.       Зиам вышла на охоту.              ***              Сон не отпускал.       Интересно, ткачам так же тяжело вырываться из цепких коготков Прослойки? Или так ловчие рассчитываются за устойчивость сознания в фазе бодрствования?       Странный, бессвязный сон, куда под конец проникла большая огненная птица с лишенными зрачков пылающими глазами. Она, не мигая, смотрела на спящего человека, текуче меняя очертания, приобретая антропоидные контуры, пока не превратилась в перетекающую волнами голубого пламени женскую фигуру. Призрак качнулся, протягивая тонкую руку, касаясь плеча, шепча еле слышно:       — Максим, проснись.       Проступило склоненное лицо с провалами цвета крови, вместо глаз.       Просыпаться пропало всякое желание, только бы смотреть вечно на это дивное лицо, осязая всей кожей опиумное тепло неслышного дыхания, мечтая попробовать на вкус шепчущие губы, такие близкие…       — Просыпайся, — жестче и громче повторил певучий голос…       …голос Эрика.       Пелена сна лопнула, как мыльный пузырь, выпуская, словно с тумблера включившееся сознание.       — Тут к тебе девушка приходила, — Эрик сидел у него в ногах, невозмутимо прихлебывая бесподобно пахнущий кофе из любимой Максимовой кружки. — Соседка. Сказала, чайник сломался.       Максим перевел полный паники взгляд на дверь в прихожую.       — Я сказал, приходила. С чайником у неё все в порядке, сама свисток скрутила. Я ей посоветовал не ломать посуду, а записаться на курсы аутотренинга.       Эрик перегнулся через ноги еще не оклемавшегося спросонья Максима, протягивая кружку:       — Я не нашёл тут натуральный кофе, пришлось брать из своих запасов. Отведайте, сделайте милость.       Ловчий подозрительно покосился на своего гостя, с ужасом ожидая увидеть лишенные зрачков глаза огненной птицы, но тот невозмутимо сверлил его темно-синим взглядом. Хотя было что-то в его лице такое…       Нет! Сон. Просто сон.       Максим понюхал густой, крепко завареный напиток.       Подумать только, «сделайте милость». «Сударь», не добавил.       Первый же глоток заставил зауважать упомянутые запасы.       — Божественно! — Максим не покривил душой. — Куда-куда вы отправили Лену записываться?       — На курсы. Аутотренинга. Самооценку повышать, — раздельно повторил Эрик. — Не женщина, а ходячее недоразумение.       — Вам нравится издеваться над людьми?       За Лену стало обидно. Она же не виновата, что такая невезучая. А перед этим за Настю было обидно. Тоже не виновата девушка, что не дано ей тягаться с тысячелетним опытом.       Эрик снисходительно пояснил:       — Я не прямым текстом. Ближе к вечеру она сама решит, что давно пора менять что-то в жизни. И начнет завтра же, с похода к психоаналитику.       — Нельзя лезть человеку в голову без его согласия! — резче, чем хотелось бы, сказал Максим. — Такое понятие, как профессиональная этика, вам знакомо?       — Горов, ты бы определился, тебе её удобно жалеть или ты хочешь, чтобы у несчастной жизнь наладилась? — Эрик разозлился. Без перехода, без медленного вскипания, мгновенно вспыхнул, бешено сверкая глазами. — Моралист хренов! Неприкосновенность драгоценной человеческой души бережёшь? А ты бы заглянул хоть разок в эту конкретную, раздавленную душу! Увидел бы, как копошится там, в червивой сердцевине, зреет, наливается чернотой семя самого страшного для матери греха — оставить сиротой своего ребенка! Или твоя мораль не распространяется только на подзащитных? К ним, значит, можно. И в голову, и в душу. Тогда какова её цена, твоей этики?       Максим опешил.       — Я не знал, — пробормотал он. — Это не моя этика, Эрик. Не я писал законы, запрещающие несанкционированную коррекцию психики. Это Устав.       Эрик фыркнул, успокаиваясь.       — Кофе допивай. Ловчий. Ничего я не менял в… психике. Она и сама знает, кто виноват в её бедах, я просто приглушил страх, чтобы хватило духа за ум взяться. А пока ты руководствуешься сомнительными принципами вашего Устава, тебе и не дано знать, как близко к черте подходят окружающие. Так и будешь всю жизнь гоняться за низшими формами нежити и проходить мимо тех, кому действительно нужна помощь. Всё, хватит лирики. Хранитель вышел на жертву четыре часа назад.       Мысли переключились на задание.       — Идентифицировали облик? — он одним глотком осушил кружку.       — Хранитель полиморфен, Горов, — укоризненно напомнил Эрик, вставая. — Есть отпечатки его сущности, так что искать будем через Вязь.       — Через что?       Эрик озадаченно моргнул:       — Чему вас только учат… Вязь, ловчий, изнанка мира.       — Прослойка? — неуверенно предположил Максим.       — Ка-ак все запу-ущенно, — сокрушенно протянул Эрик. — Лекцию о структуре материи мира я прочту тебе потом, договорились? А ещё лучше — покажу через час-другой. Давай, Максим, две минуты на сборы.       Владимир назначил встречу в проекторской Центра.       Максим прекрасно понимал, чем обусловлен подобный выбор, но особой радости от предстоящего просмотра не ощущал. На ЮБК Владимир собрал около пятнадцати слепков с лярв. Слепок отличался от самой лярвы примерно так же, как магнитная запись от живого звука, и оставалась слабая надежда, что «эффект присутствия» несколько поблекнет, иначе до конца этого фильма Максиму просто не дожить.       Владимир молча придвинул раскрытый футляр с дымными сферами Эрику. Тот провел ладонью над колышущейся поверхностью, отдернул руку, словно слепки обжигали кожу:       — Она стала сильнее, — прошептал он, потирая запястья.       Впервые Максим заметил, что у Эрика есть татуировки. Весьма необычные, несколько не вяжущиеся со всем его обликом. Причем на обеих руках. Не лишенный изящества, отдаленно напоминающий индийские мотивы, орнамент, широкой полосой окольцевавший худые запястья.       — Она? — переспросил Максим.       — Сейчас это существо лишено признаков пола, — объяснил Владимир, извлекая один из шариков. — Но до того, как оно стало Хранителем, это была низшая тёмная.       — Вампир, — заметив, что молодой человек все ещё не понимает, добавил Эрик, — Не кровосос, страдающий болезнью крови, а настоящий, перворожденный вампир Рубежа.       — Заодно и про Рубеж пару слов скажите. Для общего образования, — мрачно попросил Максим.       Они уставились на старшего ловчего с бессильной досадой. Эрик прошелестел неразборчиво полным ярости голосом на им одним понятном языке, Владимир возразил, но спорить не стал.       — Считай это прообразом вашего Ада, — ядовитая улыбка прорезалась на лице Эрика.       Владимир развеселился:       — Преисподняя с феодально-общинным строем.       — И Древний там правит бал, — закончил Эрик.       Максим ровным счетом ничего не понял, кроме самого главного — чем больше он узнает, тем меньше, оказывается, знает. Неутешительный вывод.       — Начнем? — Владимир смотрел не на Максима, он ждал, что скажет Эрик.       Тот молчал, ни на кого не глядя, покусывая губы. Наконец кивнул, мучительно скривившись.       Владимир громко захлопнул футляр, Эрик вздрогнул, поднимая на него испуганный взгляд.       — Максим, оставь нас на пару минут, — ледяным тоном не попросил, приказал старший, нарочито медленно приближаясь к посеревшему младшему.       Максим не заставил говорить дважды, поспешно убираясь из в миг наэлектризовавшейся до предела проекторской, успев ещё увидеть, как Владимир грубо встряхнул брата за плечи, зло процедил ему в лицо какую-то угрозу. За дверьми ловчий остановился, так и не закрыв до конца звуконепроницаемую перегородку.       Ох, оторвали на базаре кое-что любопытной Варваре!       Слаб человек, особенно когда любопытен.       Борясь со слабыми уколами не сильно возмущающейся совести, Максим приник к едва заметной щелке ухом, не особо заботясь тем, как будет выглядеть, застань его сейчас кто-нибудь из праздно шатающихся сотрудников Центра.       Слышимость была превосходная. Подслушивание усложнялось лишь тем, что Парочка перешла на свой нечеловеческий язык…       Максим заскрежетал зубами от досады.       То, что сейчас происходило там, в комнате для архивных записей, было настолько важно, что невозможность понять этот диковинный язык взбесила, придав дополнительную силу яростному напряжению волокон, по которым Максим пытался считывать ассоциативные цепочки.       И заслон поддался. Словно сквозь с трудом пробитую брешь полилась связная речь, слова обрели смысл.       — … понимаешь ты это?! Тебя вгоняет в ступор всего лишь тень, а что будет, когда в разум полезет вся гниль его больной жажды? Что?! Ты дашь Древнему распять себя на алтаре? Тогда чего ради мы вырвали этот кусок мира из его лап?! Скажи мне, чего ты хочешь! Легкой смерти? Не будет тебе никакой смерти! Никогда! Ни тебе, ни мне, слышишь?!       — Пусти меня!       — Пустить тебя? Как должен был отпустить Вортен? Так отпустить?!       — Не смей!       Голоса звенели в пустоте, отражаясь от стен, звенели болью и взаимными обвинениями.       — Хочешь поквитаться с Зиам? Тогда перестань хвататься за руки, словно твои запястья всё ещё скованы её прощальным подарком! Перестань дергаться от запаха её отравленной души, тебе придется пить этот яд до последней капли!       — Я знаю, что мне делать!       — Два дня! Всего два дня у нас. Подумай над этим. Ещё не поздно остановиться, мы создадим новую пустышку, и после новолуния, когда силы вернутся к тебе, нам не нужна будет ничья помощь…       — Замолчи! Из-за меня гибнут люди, как ты можешь…       — Ребенок! — Владимир взвыл. — Ты всё ещё такой ребенок! Когда ты уже наиграешься в Бога?! Мне плевать на людей! Плевать на этот мир, на Рубеж, Пределы и все мирозданье! Только ты имеешь значение, только твоя жизнь вообще имеет значение, остальное — пыль! Дым на ветру! Если для войны нужно мясо, я достану его тебе. Если тебе еще нужно время — замедли его и соберись с силами! Ты же знаешь — я прав…       — Это мой бой! Не смей мне мешать!       — Я мешаю тебе? Ох, Птица, не перегибай.       Максим понял, что не дышал всё это время. Легкие возмущенно горели, сжавшееся горло пересохло, больно сглотнуть.       — Он слушает…       — Что?       — Этот мальчик, Горов, слушает нас.       — Он всё время слушает, какая разница…       — Он понимает!       Максим отшатнулся. Сердце болезненно заколотилось в ребра, прошиб холодный пот.       Дверь распахнулась, с грохотом впечатавшись в стену. Владимир смерил оцепеневшего Максима тяжелым взглядом, глухо проговорил:       — Браво. Прогресс на лицо. Устав попран, этика послана к чёрту.       Язык прилип к гортани. Мысли неповоротливыми жерновами ворочались в голове.       — Жертва, которую ищет этот ваш Хранитель, — с трудом выговорил он. — Это не Шульпина. Оно ищет Эрика.       — Зайди в помещение, ловчий, — Владимир посторонился, пропуская Максима. — Что именно ты понял из услышанного?       — Вы используете людей, — он гневно воззрился на Эрика. — Об этой цене ты говорил? Это знание я должен был заслужить? Что все мы — не более чем пушечное мясо в вашей маленькой войне?! Разменная монета в мелкой личной мести?!       Владимир засмеялся. Обошел дрожащего от ярости Горова, поравнялся с явно смутившимся Эриком, двумя пальцами обхватил его подбородок, заставляя поднять лицо:       — Ну и чего ты добиваешься? Дразнишь меня?       Да что же тут происходит?!       — Успокойся, он не знает.       — Да идите вы к черту, со своими играми! — Максим попятился. — Ищите себе другую группу, или ждите новолуния и обходитесь своими силами. К своим людям я вас на пушечный выстрел не подпущу!       — Максим, — окликнул его Эрик уже на выходе. — Ты вправе отказаться от участия в облаве. И ты прав, Хранитель ищет меня. Только не найдет. Никогда не найдет. И если ты ещё не понял, почему, значит, мы не просчитались. Но он продолжит поиск, а значит, продолжит убивать.       Ловчий остановился.       — Ты можешь продолжать верить в свои идеалы. Цепляться за привычные стереотипы. Черное — белое, чистое — грязное, правильное — неправильное. Не видеть, как перемешаны границы и в полутонах теряется смысл. Только вблизи полосы различаются, а издалека — всё серо. Да, Ольга — приманка, пустышка. С её смертью ничего не изменится. Может быть, она просто умрет, как рано или поздно умирают все люди. Но если тот, кто пустил сюда Хранителя, доберется до меня — я не умру. Смерть не посмеет и близко подойти, я ей не по зубам. Но рухнут барьеры и наша «маленькая война» покажется вам Апокалипсисом. Так ли велика жертва перед лицом такой угрозы? Достаточно ли гуманный выбор — десятки жизней в обмен на миллиарды.       Эрик бесцветно продолжил, вновь откидывая верхнюю планку каменной шкатулки:       — У тебя еще есть выбор. Оставить всё как есть и забыть. Или пройти до конца. Пушечное мясо? Возможно. Разменная монета? Тоже верно. А ты сам, лично ты, ловчий, никогда не разменивал людей в своих облавах? Сколькими можно пожертвовать ради пары упырей, которых нельзя брать голодными, которые слишком сильны в ярости? Сколько душ допустимо принести в жертву на чёрных алтарях, чтобы взять одуревшую от крови ведьму с наименьшими потерями? Сколько должен убить сорвавшийся оборотень, чтобы его можно было не брать живьем, признав невменяемым? Вы, люди, идете по головам таких же людей к своим целям, и вы далеко не так переборчивы в средствах, как вам хочется думать, прикрываясь своей подогнанной под приоритеты моралью.       Знали они с самого начала или лишь сейчас, когда он позволил гневу ослабить защиту, нащупали эту болевую точку? Да, Центр допускает неизбежные жертвы. Невозможно спасти всех. Как невозможно раз и навсегда вычистить мир от всей грязи, что веками, тысячелетиями копилась, обретая форму, прорывая войнами, массовыми самоубийствами, психозами и фанатичным служением ложным идеалам. Человек жесток не только к своим ближним, он жесток, прежде всего, к самому себе.       Эрик запустил пальцы в футляр, зыбкая тень пробежала по напряженному лицу, мелькнул и сгинул облик объятого пламенем призрака.       Слепки остались на месте.       — Ты лишь чуть приоткрыл завесу понимания, моралист, — он приблизился к замершему в нерешительности человеку. — Позволь показать тебе ещё немного. Ты ведь хотел узнать, что за плата взымается с меня? Ну, так смотри. Осязай. Вдыхай.       Колыхнулся могильным холодом, уплотняясь, воздух. Кровь часто застучала в висках, грудь сдавило стальным обручем.       Руки, закованные в цепи — безвольно упавшие изломанные ветви, иссеченные бесчисленными шрамами. Глаза — слепы, голос — нем, слух — залеплен вязкой смолой. Только холод и тяжесть. И боль, приправленная отупляющим страхом, не за себя — за бьющееся где-то рядом в такт сердце, пока еще одно на двоих, но уже медленно умирающее, по мере того, как душа отделяется от остатков истерзанной плоти.       — Хватит! — прохрипел Максим, силясь вытолкнуть, отгородиться от наведенной проекции, с ужасом понимая, что это не слепок, не бывает таких насыщенных отголосков.       И всплеск отчаянного призыва, сделка, за гранью понимания, лишь бы оборвать эту бесконечную муку, невыносимое страдание. И предоставленный выбор — душа за душу, ни мгновения колебаний или раздумий. Решай! Сейчас и здесь! Кому остаться, а кто покинет навсегда этот мир быстро, не так, как задумал твой палач. Разорванное пополам сердце, сочащаяся ядом рана — никогда она не затянется, никогда не стихнет боль, не отпустит безумие, подтолкнувшее к этому запредельному, нечеловеческому выбору!       И все схлынуло. Зазвенела пустота в онемевшем от ужаса сознании.       Максим почувствовал прикосновение металла к пылающему лбу. Пол. Холодные металлические пластины.       Нет сил подняться. Нет сил осознать до конца. Кружит рядом вожделенное понимание… не хватает духа принять его, слишком страшно оно, слишком тяжела чужая ноша.       — Так что, ловчий? Последуешь своей морали? Предоставишь нелюдям самим разбираться в своих играх? Будешь смотреть в стороне, как ложатся рядами колосья случайных жертв, попавших под лезвия безумного жнеца? У нас осталось два дня. В новолуние будет шанс одним ударом стереть со всех пластов реальности само воспоминание о Хранителе, небольшой, но будет. Незадолго до того, как войдет в зенит Красная Луна Пределов, я смогу воспользоваться её силой, против которой время и пространство — что глина в руках.       Нет, это не личные счеты.       Как легко охотники превращаются в жертв, а жертвы в приманки, чтобы в решающий момент вновь стать охотниками. Какая роль отведена людям в этом противостоянии? Эрик играет в Бога? Значит ли это, что он опекает людей? Или наоборот, развлекается за их счет. Владимиру плевать на все, кроме брата…       Брата?       Откуда взялась уверенность, что они братья? Из очевидной связи, сделавшей их словно отражениями друг друга? Нечто иное связывает Парочку, нечто, неподдающееся пока разумению. И похабные сплетни не имеют к этой связи никакого отношения.       — Что будет с тобой, если Древний тебя получит? — Максим с трудом отлепил гудящую голову от пола, впиваясь взглядом в спокойное, тонкое лицо.       Владимир сделал движение, словно хотел отгородить от этого взгляда, но остановился.       — Он возьмет мою душу, ловчий, вырвет то, что еще осталось от сердца, и возродит свою империю на руинах существующего мира.       — На руинах?       — На руинах. Ему не нужны люди.       — А тебе? Нужны?       — Мне нужны, — он говорил подкупающе искренне, завораживающий голос не оставлял места неверию.       — Зачем?       — Ностальгия по утраченному раю, — хмыкнул Владимир, решительно подхватив распластанного на полу человека, ставя его на ноги.       Эрик провел руками по волосам, шумно выдохнул:       — Не знаю, Максим. Зачем нужен свет? Очевидно, чтобы видеть тень. Чтобы всегда помнить, что и мы были людьми, свободными в знании или неведении.       — Эрик, — укоризненно покачал головой Владимир. — Что ты несешь? Когда это ты был человеком?       — Не по рождению, — он упрямо выпятил подбородок. — Это одно и то же.       — Конечно. Совсем одно и то же.       Приспустилась планка дозволенного. Они уже говорят, не таясь, в его присутствии. И уже нет мучительной неловкости, словно заглядываешь тайком, туда, куда не положено.       Где ты, минутой ранее пылавший, праведный гнев? Опять спасовал перед вколоченным с пеленок инстинктом? Спасти тех, кого можно. Принять любую помощь, которую предложат. Только кто кого будет спасать на этот раз? И если то, что показал Эрик, сделал с ним Хранитель, какова же сила его главного врага?       Империя, построенная на руинах мира. Человеческого мира. Невозможно не поверить.       Максим отстранился от поддерживавшего под локоть оборотня.       — Думаю, просматривать это, — он кивнул на матово поблескивающую черную шкатулку. — Нет необходимости. Я всё понял, а время работает против нас.       Игорь перенес посещение Ярохиной на удивление легко.       Ну и слава Богу! Вот и хорошо. Смеем надеяться, губительное недовольство не успело пустить корни. Или Ярохина пожалела молодого балбеса? Не стала потрошить подкорку, просто дала ментальный подзатыльник, выбивший излишнюю пристрастность из буйной головушки?       — Макс, ну ты сволочь! — беззлобно сообщил Груздь, плюхаясь на соседнее сидение, специально грохая дверцей. — Ведьма мне часа три очки втирала! Смотри! — он вывернулся Змеем Горынычем, подставляя макушку. — Видишь, собака ты бешенная? Это плешь! Проеденная золотым зубом Бабы Яги!       Никакого золотого зуба у Алисы не было. И на Бабу Ягу харизматичная блондинка походила меньше всего.       — Полегчало? — участливо поинтересовался Максим, всё еще блуждая мыслями в проекторской. — Ещё раз на Настасью вызверишься, зубы выбью. Считай, что отделался легким испугом. Ромео.       — Это ты-то мне зубы выбьешь? — заржал Игорь.       Максим посмотрел строгим взглядом, под которым смех резко оборвался.       Шутки шутками, но пусть Максим и ниже Игоря на полголовы и до косой сажени в плечах не дотянул, но не масса тела определяет эффективность грамотно приложенной силы удара.       — Понял, не дурак, — Игорь протянул руку. — Мир?       — Дурак ты и есть, Груздь. А на дураков не обижаются, — он торжественно пожал медвежью Игореву лапу. — Перед девушкой извинился?       — А как же! Все в традициях Шекспира: стихи, цветы, заверения в вечной любви. Подулась минуты две и все простила. Эх, Горов, какая дэвушка! Пэрсык! — Игорь вздохнул. — Со Власовым хоть реально потягаться было. А тут… Эх!       Максим выехал на трассу, направляя машину в центр города.       — Игорь, я тебе поражаюсь. Ты Настю ни с кем не перепутал? Парочка — это идолы. На них молятся, а не влюбляются. Ты бы сам у нашей ткачихи спросил, она бы доходчивей разложила.       Игорь подобрался. Полногубый рот растянулся в двумысленной улыбке:       — Колись! — потребовал он.       — Чего?       — Давай, Горов, не ломайся! Я знаю, Искра у тебя в хате часов пять просидел! Краев тебя ненавязчиво так, то по околицам покатает, то тет-а-тет в проекторскую зазовёт. Колись, гражданин начальник!       Нет, слухи и сплетни в Центре — это нечто на грани фантастики!       — Игорь. Мы оговаривали детали охоты. Всё, к чему мы пришли, будет озвучено через каких-то полчаса. Выживешь?       — Да при чем тут ловля! Ты про них давай выкладывай! Искра действительно инкуб?       — Хуже, Груздь. Полубог, радетель общечеловеческого блага.       — По морде хочешь? У меня атрофировано чувство юмора, ты это учитывай, да?       — А кто шутит? Сам потом увидишь.       — А Краев? Как он того упыря, да? Поглядеть бы у какой зверушки такая лапа!       Словестный понос длился все сорок минут, пока ехали до площади Ленина, пока ждали Настю с Юрой, потом пока добрались до очаровательного трехэтажного «скворечника» в Марьино, в элитном райончике, где ровненькие грядки подобных мини-дворцов порождали справедливое недоумение: откуда у людей такие деньги?       Игорь разом притих. Зато Юрик, наоборот, оживился, включаясь в режим «съемки».       «Дом, который построил джинн», сразу же определил Максим, рассматривая искрящиеся витражами хоромы под модной в этом сезоне темно-вишневой металлочерепицей.       Не исключено, что так оно и было в буквальном смысле.       Настя восторженно заахала, запрокидывая голову, выбегая за ворота для большего унгла обзора, чтобы увидеть всё сразу, закидывая волокна-щупы на персиковые стены.       — Ребята! — возбужденно зашептала она, притягивая за шеи Максима и Игоря. — Он одновременно и тут и в Прослойке! Прикиньте?! Там внутри места должно быть, как на стадионе!       С высокого крыльца за её беготней невозмутимо наблюдал Владимир. Рядом с ним стояла невысокая темно-рыжая девушка в черном платье, чьи по-птичьи заостренные черты лица наводили на мысли о соколиной охоте.       Покончили с приветствиями, познакомились с Сельмой, дальней Эриковой родственницей. В подробности родства не вдавались.       Настя не ошиблась. Внутри дом был не просто огромен — колоссален. Сходство с арабским дворцом усиливалось обилием тонкорунных ковров из натуральной шерсти, шелка и атласа на стенах, низких диванчиков с цветастыми подушками вокруг золочёных кальянов. И это был только первый этаж.       Владимир провел их мимо всего этого великолепия к широченной, винтовой лестнице, уводящей на второй, третий этажи и ещё выше. Видимо, пространство искажалось во все стороны.       — Я — Алиса в стране Чудес! — шепнула Максиму Настя.       — А Груздь — безумный Шляпник, — в тон ей согласился Максим.       Она хихикнула, оглядываясь на разевающего рот Игоря, по своему обыкновению принюхивающегося и стреляющего по сторонам глазами. Не каждый мог себе позволить с такой непосредственностью демонстрировать все свои эмоции.       На втором этаже царила атмосфера средневековой Англии. Во всех отношениях. Гобелены с диковинными гербами, портреты в золоченых рамах, начищенные доспехи, оружие на стенах: мушкеты, рапиры, мечи, скимитары, одачи, катаны — глаза разбегались.       На некоторых портретах можно было узнать самого Владимира и Сельму, в нарядах разных эпох. Только Эрика не было ни на одном из полотен.       Зато была девушка, похожая на него, как сестра, только с волосами сияющего белокурого цвета, совсем молоденькая, почти девочка, с только обозначившимися женскими формами. На портрете она стояла между Владимиром, едва доставая ему до плеча и незнакомым юношей, чуть повыше её самой, огненно рыжим, но с идеально чистым, светлым лицом. Почему-то на портрете глаза Владимира были черны, а у этого юноши — того тигриного цвета, который уже привык Максим видеть вокруг зрачков Владимира.       Они прошли слишком быстро мимо единственного холста с этой девушкой, чтобы было время вглядеться в белизну кожи, поразиться нереальной схожести полуулыбок приподнятых уголков рта, линии чуть вздернутого в горделивой Эриковой манере подбородка и в замешательстве осознать — это больше, чем схожесть, это одно и то же лицо.       Владимир завёл гостей в свой кабинет.       Средневековье кончилось. Строгая, офисная мебель, всё, что необходимо для полноценной работы, начиная ноутбуком на столе и заканчивая пучком простых карандашей в канцелярской подставке.       Не совсем уместно выглядел грифельный набросок на листе бумаги для ксерокса, белым пятном на черной поверхности столешницы. В рисунке легко узнавался сам Владимир в салоне подаренной Эрику «Мазерати».       Сельма с любопытством взяла бумагу в руки:       — На Птицу снисходило вдохновение?       Владимир отобрал листок, посозерцал пару секунд, пытаясь подавить улыбку:       — На Птицу вообще часто снисходит. И не всегда то, что надо, — он обратил взор на застывших посередине комнаты ребят. — Берите стулья, господа охотники, усаживайтесь поудобнее.       Бегло пробежались по этапам слежки.       Хранитель наблюдал за Шульпиной, взять под контроль пока не пытался. Эрик предложил вычислить тварь через Вязь и в свою очередь понаблюдать за ней, оценить предварительно уровень возможностей и потенциал силы, стоящей за ними. На слово «вязь» Игорь с Юриком откликнулись недоумением. Максим, памятуя реакцию Парочки на собственное непонимание, промолчал.       Сельма закатила глаза.       Настасья, то краснея, то бледнея вникла в суть, под одобрительным взглядом Владимира путано предположила:       — Энергетические волокна. Если смотреть зрением ткача, всё состоит из переплетающихся волокон. Нас учат смотреть на внешний слой, формирующий материальную оболочку. Мне всегда казалось, что есть ещё несколько слоев, за ультрафиолетовым пределом их даже должно быть видно. Но это ведь предел возможностей, — она вопросительно посмотрела на кивнувшего Краева. — Для человека.       — Да. Эрик любит разводить полемику на тему многослойности материи, но в общих чертах всё сводится к этому. Существо или предмет, не имеющие материальной оболочки, или имеющие её нестабильную структуру, могу не проявляться в световом спектре, видимом обычным зрением. И даже на первом уровне так называемого волокна.       — Птицы на тебя нет, — фыркнула Сельма.       — То, что Эрик пытался донести до своих преподавателей в Весне, так и осталось его личным мнением, — отрезал Владимир, Сельма покорно склонила голову, но скептическую ухмылку не стерла. — Может его концепция и верна, но для человеческого восприятия — это слишком сложно.       Максим вспомнил обещание Эрика прочесть лекцию о структуре материи мира и теперь, после слов Владимира, это обещание вызвало глухую тоску.       — На втором уровне хранятся отпечатки ментальной памяти. Грубо говоря — лярвы. И промежуточные формы. Третий уровень — это Вязь. Истинный облик всего сущего, можно сказать — изнанка, на которой отчетливо видна каждая петелька, каждая ниточка полотна, создающего самую суть. Истинный облик изменить невозможно, это матричная сетка, на которую наложено все остальное — тела, энергетика, связи. Углубляться не будем, просто примите к сведению — Вязь дробится на собственные подуровни, каждый со своими волокнами, работать с которыми здесь, на Земле, могут только двое — Эрик и Хранитель.       Информация со скрипом укладывалась в голове.       Максим искоса поглядывал на своих ребят. Игорь откровенно не понимал ни слова, даже не стараясь изобразить внимание на унылой физиономии.       Юрик все «записывал». Что ж, Центр будет в ножки кланяться за такой подарочек.       Настя ловила каждое слово, и Максим был готов что угодно поставить на то, что она сейчас пыталась на практике убедиться в правдивости слов Владимира. Девушка закусила нижнюю губу, от напряжения над верхней выступила испарина, но она упрямо силилась перешагнуть свой «фиолетовый» предел. Объектом исследования хотя бы на втором уровне волокна была, конечно же, Сельма, сквозь опущенные ресницы наблюдающая эти потуги.       Для себя Максим с первого взгляда определил «еще одну свою», приглашенную Парочкой, как демона высшего порядка. Не потому что уже сталкивался с подобными созданиями, просто физически ощущалась исходящая от неё, давящая сила, которую она даже не глушила пряжей. Эрик — тот свою энергетику глушил. И очень качественно, порой даже забывалось, что он не человек. А Сельма напротив — демонстрировала, явно наслаждаясь эффектом.       Настя обвела всех торжествующим взглядом.       — Прорвалась? — Владимир пошарил в ящике стола и кинул девушке что-то маленькое.       Она поймала, разжала ладонь — гладкое, черное кольцо, вырезанное из цельного куска плотной породы.       — Что это? — Настя покрутило колечко, тоненькое, как раз на женский палец.       Игорь оживился, заглянул через плечо.       — Фиксатор, — Владимир проигнорировал возмущенный взгляд демоницы. — Поможет держать фокус, если хочешь освоиться за пределом человеческих возможностей.       — Альдис! — угрожающе прошипела Сельма.       — Перестань, — отмахнулся от нее Владимир. — Эрик его лет триста уже не носит.       — Эгоист, — Сельма с сожалением проследила, как Настя трепетно одела кольцо на средний палец, нахмурилась, обнаружив, что мало, переодела на безымянный. — А если девочка не готова к тому, что придется увидеть?       — Сельма, ты стареешь что ли? Она и не увидит раньше, чем будет готова.       — А я думала, у меня пальцы худые, — пробормотала Настасья.       — Эрик носил его на среднем, — подлила масла Сельма, расслышав этот сокрушенный вздох.       — А как я узнаю, что готова? — что Настя умела, так это пропускать шпильки мимо ушей.       — Сама как думаешь?       — Когда увижу, — кивнула она, снова краснея, подумала и уточнила. — Так предел есть?       — Есть, — Владимир провел кончиками пальцев по наброску, все так же белеющему рядом с ноутбуком. — Ты свой только что перешагнула.       Игорь засопел, многозначительно зыркнув на Максима, но тот только пожал плечами.       Настасья растет. Ни для кого не было секретом, какой потенциал скрыт в ткачихе, добравшейся до седьмого, фиолетового уровня всего за год. Кирилл, к примеру, два года шёл всего лишь к зеленому, четвертому по счету, и уже полгода не мог дотянуть до голубого. Так чему тут удивляться?       Занимал совсем другой вопрос.       — Эрик носил фиксатор?       — Почему же «носил». Он и сейчас носит, — Максим снова почувствовал себя полным идиотом. — И не один. Не для красоты же ему на руках вся эта безвкусица?       Как раз в этом не сомневался никто — для красоты! Только лишь. И безвкусным обилие драгоценностей не выглядело — так, чудачество. Роскошное, авторское.       — А без фиксатора он не сможет работать с Вязью?       Сельма оглушительно захохотала. Просто до слез со всхлипываниями:       — Я… не могу! Дети! Они… решили, что… фи… фиксаторы — помогают!       — Перестань, Сельма, — Владимир сам еле сдерживался.       — Альдис! Ты… Птице… не говори только! — она промокнула выступившие слезы крохотным платочком, извлеченным из-за корсажа платья. — Нет, ты представь только — наша Птица, как есть, без единой побрякушки! Массовый психоз и истерия! — она согнала веселость. — Фиксаторы рассеивают всплеск. Как падение в воду. Кто-то ушёл на глубину, и там ничего не колыхнулось, а на поверхности волны, брызги. Когда Эрик уходит в Вязь, он не заходит медленно, минуя поэтапно первые уровни, он сразу уходит на глубину. Как вы говорите, волокна, натягиваются до такой степени, что передавливают друг друга. Начинаются галлюцинации, паранноидальные страхи, беспричинные истерики, вспышки бешенства — всё вокруг сходит с ума. Для этого Птица и носит фиксаторы. Для стабилизации напряжения. А работать с Вязью она может слепая, глухая, с перемолотыми костями и…       Владимир побледнел:       — Хватит.       Сельма обронила короткое:       — Извини, — и умолкла.       Повисла тишина.       В груди ворочалось что-то неудобоваримое, какой-то протест, на это «она». Почему Сельма вдруг заговорила об Эрике в женском роде? Почему называет его Птицей?       Как часом ранее Владимир…       Слепой, глухой, с перемолотыми костями… И? С вырванным сердцем? Это не дал договорить демонице оборотень?       Максим так и не понял, что за сделку и с кем заключил Эрик, что же за цену он всё-таки платит за свою силу до сих пор, по истечении многих веков, когда, казалось бы, что ещё можно взять с того, кто убил свою любовь в обмен на свободу? И при чём тут оборотень, ревностно оберегающий это неуязвимое существо?              Эрик повел Ольгу в ресторан.       В самый дорогой в городе, во «Времена Года». Надо отдать девочке должное — оделась она прилично. Но была ли то её заслуга, или Эрик в свойственной ему бесцеремонной манере «посоветовал», история умалчивала. Словом — выглядели они на миллион долларов.       Или даже на два-три миллиона.       Оба в белом, как пара лебедей, в летней, завитой плющом беседке, за сервированным на двоих столиком. Снаружи, не смущая пару своим видом, скрипач выводил ненавязчивую, лирическую мелодию.       Настя завистливыми глазами поглядывала сквозь плетенку соседней беседки, почти не обращая внимания на своего спутника. Впрочем, Максим не особо расстраивался.       — Вот она, вся правда жизни, — Настя театрально вздохнула. — Идеальные парни просто так не врываются в мирное существование и в дорогущие рестораны не водят.       Поерзав с минуту, она заговорщицки подмигнула и достала из сумочки подарок Владимира.       — Настя, — предостерегающе начал Максим.       Они сейчас наблюдали вовсе не за Ольгой, ещё не кончилось дежурство Эрика, объектом внимания ловчего и ткачихи был невзрачный официант, только сегодня утром устроившийся в ресторан на полсмены. И вышел как раз в ту смену, во время которой Эрик заказал столик.       — Я одним глазком, — пообещала Настя, нацепив колечко. — Хоть промежуточную форму понаблюдаю. — бормотала она, стараясь разглядеть лицо Эрика.       Мешала густая растительность, вьющаяся сплошным покрывалом, плюс Эрик что-то увлеченно рассказывал, то склоняясь к уху Ольги, то отстраняясь и жестикулируя.       Максим, в отличие от Насти, не мог отслеживать объект сетями волокон, ему нужен был визуальный контакт.       Официант периодически менял пепельницы, в которые Эрик стряхивал пепел своих тонких сигар.       Час назад он идентифицировал Хранителя, передал слепок Насте, впервые задействовав Вязь на членах команды. Четверть часа привыкали ко слегка нереальному присутствию в сознании друг друга. Боролись с неловкостью от подслушанных эмоций и мыслей.       Теперь Максим понял, каким образом Эрик почувствовал утром, что он начал понимать их с Владимиром язык. Язык Рубежа.       Он следил за скользящей в тени высоких беседок тенью Хранителя, воплотившегося в щуплом парне лет двадцати пяти, с невыразительным бледным лицом, в черно-белой униформе официанта.       И одновременно осязал свою группу, каждого по отдельности и всех вместе.       Сосредоточенное Настино любопытство, колеблющееся оттенками восторга от открывшихся возможностей и терпким шоком от увиденного. Ленивое раздражение оставшегося на ближайшие полтора часа не у дел Игоря. Ровное, ничем не омрачённое смирение с любыми чудесами в душе архивариуса. Явственное присутствие Эрика и Владимира. Просто присутствие. Нетерпение Сельмы.       Интересно, чувствуют ли трое людей его собственную горечь? Понимают ли, что это чудо — на время. Они уничтожат Хранителя и Парочка укатит обратно в Москву, готовиться к своему эпохальному противостоянию с Древним.       Они уедут, а мы — останемся. Останется у Настасьи её прорыв за грань возможного, с которым она никогда ни с кем не сумеет поделиться. По-настоящему поделиться, так, как сейчас чувствуют её восторг Игорь, Юрик и он сам. Останутся у Юрки тайком от начальства урванные куски бесценных воспоминаний, которые он, может быть, постарается передать однажды человеку, которому будет доверять, и который всё равно не поверит. У самого Максима останется его личное достижение — доведенная до совершенства способность считывать смысл слов. Не то, что люди говорят, а именно то, что в слова вкладывают. И невозможность когда-либо эту способность применить открыто. А подслушивать Максим зарёкся. Игорь… Пожалуй, Груздь вздохнет с облегчением, когда всё это закончится.       Настя напряглась, нервно сдернула кольцо, как-то испуганно глянула.       — Что?       — Не знаю, — жалобно пискнула она, растерянная, как сброшенный с колен котенок. — Не успела понять. Я смотрела на Эрика, — она запнулась. — Знаешь, он действительно Птица. Конька Горбунка помнишь? «Днем свет солнца затмевает, а в ночи огнем пылает…» Такая вот Жар-Птица. Я чуть не ослепла…так красиво… А потом мне словно по затылку дали и всё. Кажется это Эрик, — она выглядела такой виноватой. — Никто не любит, когда за ним подглядывают, правда?       Или подслушивают. И когда лезут не в свое дело.       Жар-Птица значит.       Максима прошибло. Огненная птица, перетекающая в призрачную женскую фигуру, объятую голубым пламенем.       Сон.       Или задавленные в шестилетнем возрасте способности ткача? Вытравленные так глубоко в подсознание, что только во сне они и находят выход?       Балансируя на грани откровения, Максим поспешно выкинул из головы все до единой мысли. Пусто. Нет ничего, никаких догадок, никаких прозрений. Осторожно воздвиг слой защиты. Как бронированное стекло — всё видно, ничего не слышно.       Спустя час Эрик отвёз домой и распрощался с Ольгой, счастливой, не подозревающей о своей незавидной роли в этом действе. Его сменил Игорь, невидимой тенью приклеившийся к девушке на последующие шесть часов. Настю с Максимом сменили Юрик и Сельма.       Как ни дико было это осознавать, демоница по необъяснимым причинам симпатизировала немногословному архивариусу. Возможно, это был интерес энтомолога? Но интерес вполне искренний.       Максим вежливо предложил Насте провести её домой, но девушка, напустив таинственности, отказалась и, поймав такси, умчалась, витая мыслями в уютном баре на Москольце, где неясно маячил образ Власова.       Чертовка! Охмурила все-таки Витьку! И когда успела?       Ночь сомкнула над Симферополем не по-осеннему душные объятья. До пяти часов делать решительно нечего.       Позвонить Лерочке?       Против ожидания образ нагловатой сивиллы вызвал что-то, вроде раздражения. Дожили.       Мысли упрямо возвращались к образу пылающего колдовским огнем призраку, склоненному, прекрасному лицу с провалами наполненных пламенем глазниц.       Лицу Эрика.       Максим забрался в машину, положил руки на руль, вставил ключ в зажигание.       Нечаянная оговорка Сельмы, короткая вспышка Владимира.       Надо оно тебе, ловчий?       Кольцо-фиксатор с пальца настолько тонкого, что он просто не может быть мужским.       Машина выехала со стоянки, выхватив из темноты светом фар метнувшуюся в сторону дворняжку.       Мгновенное наваждение на кухне, когда можно было бы ложить голову на отсечение, что у плиты хозяйничает девушка. Таким стройным, длинноногим созданиям с несколько бесполыми фигурами манекенщиц удивительно идет мужская одежда.       Одежда, скрадывающая фигуру.       Мечта педофила, гнусно подначил себя Максим, одновременно радуясь и пугаясь открывшейся ясности.       Грациозные, гибкие движения.       Приора пересекла перекресток Севастопольской и Дмитрия Ульянова, светофор возмущенно промигал желтым на несколько секунд дольше положенного и яростно уставился в зеркало заднего обзора гневно-красным оком блюстителя правопорядка, упустившего нарушителя.       Голос, ласкающий слух. Портрет, с которого улыбается синеглазый, белокурый ангел, улыбается многообещающей улыбкой демона, с лицом, как две капли воды похожем на лицо Эрика.       Тонкое, точеное лицо. Девичье лицо.       Безумие? Или искусная пряжа? Настя, к примеру, может менять себе цвет волос, круглый год поддерживать идеальный бронзовый загар.       А может дело именно в тебе, Горов? Краев красив? Ещё как. Излучающей силу, мужской красотой. Он понятен. Для него есть они с Эриком, и есть все остальные. Не вызывает двусмысленности. Не внушает противоестественной тяги.       Такой, как колеблющийся между состраданием и жестокостью, полным равнодушием и всеобъемлющей заботой Эрик. Со своей заразительной вспыльчивостью, с полоборота, с одного неосторожного слова…       И бесконечная нежность во взгляде и в голосе Владимира, готовность убить, не раздумывая, за угрозу в адрес так ревностно оберегаемого…брата? Или возлюбленного?       Вспышка бессильного гнева в проекторской, страха, что не справится он… она?       Максиму стало не по себе.       Не может этого быть, потому что быть этого не может!       Или, возьмите самое нелепое предположение, отсеките то, что исключается обстоятельствами, и получите истину.       Он рассмеялся.       Эрик же спит с Ольгой.       А с чего он взял, что они спят вместе? Нет ничего элементарнее наведённой памяти.       Ох, плакал здравый ум, уныло подумал Максим, зачем-то сворачивая у кинотеатра «Симферополь» не в сторону дома, а на Воровского, в сторону Марьино.       Разобраться. Раз и навсегда. И будь что будет. Пусть он будет выглядеть хоть трижды, хоть сто, хоть тысячу раз совершеннейшим идиотом!       Это метание между догадками и домыслами сведёт с ума. Может, не сегодня. И даже не через месяц или год. Но однажды точно сведет.       А если не гнетущая неопределенность, так эта уже прочно укоренившаяся тяга наверняка доконает.